There's no escape

Сон был тревожным. В голове невнятной смесью мелькали образы, боль вновь взрывалась кипятком под кожей. Гермиона не помнила, что ей снилось, но помнила пот, бисеринками выступающий на висках, и влажные спутанные простыни, липнущие к телу. Помнила темноту комнаты, похожую на смоль. Помнила, как казалось, будто кто-то молча смотрел на неё из самого дальнего угла комнаты, и помнила, как лихорадочно цеплялась за мысль о скором утре. Но проснулась она уже на предрассветных сумерках. По истечении сна она чувствовала себя так, словно и не спала вовсе. Сердце все ещё билось в груди пойманной птицей, во всём теле отдавало пульсацией. Глядя в потолок, она упорно думала о предшествующем дне, не желая вновь погружаться в события этой ночи. Через пару часов она будет трястись в машине брата, от которого ей становилось плохо, а ещё через эдак четыре наконец познакомится со своими новыми одноклассниками. Преподавателями. Возможно, в этот раз она решит поэкспериментировать и выбрать совершенно противоположные предметы от тех, на что её падал глаз в прошлой школе. Она несколько раз моргнула, пытаясь восстановить дыхание. Техника квадрата — одинаковый по длительности вдох и выдох четыре раза, вот и получится фигура. Пауза. Снова четыре вдоха и выдоха. Гермиона прикрыла глаза и попыталась вслепую нашарить рукой на прикроватной тумбе телефон. Рука была потной, поэтому гаджет в ней неприятно скользил. Яркий свет от экрана заставил её зажмуриться. Первые несколько минут она просто пыталась отвлечься от панических мыслей, что, подобно стервятникам, кружили над её подсознанием. Все мессенджеры, все непрочитанные сообщения, непросмотренные stories, комментарии в Twitter, оставленные без ответа — больше и больше огромного количества бесполезной информации, которая вытеснит из головы всё другое. Успокоившись достаточно, чтобы наскрести горстку сил на принятия душа, Гермиона медленно села на кровать. Взгляд упёрся в голую стену, которая выглядела настолько жалко, что собой напоминала картон. Прислонись к ней ухом — и услышишь мирное, спокойное дыхание спящего брата. От проскользнувшей мысли о брате под рёбрами что-то кольнуло. Вчера он настолько её испугал, что она даже толком не успела рассмотреть его комнату. Единственное, в чём она стопроцентно оставалась уверена, так это в чистоте и аккуратности — ни одной немытой кружки на столе, упаковки из-под чипсов или горы одежды на стуле. Джин всегда упрекала её за беспорядок, Том же жил так, словно сошёл с билбордов про идеальных подростков, всё рассказывающих родителям. Гермиона тряхнула головой, распрямила плечи и побрела к двери. Ей стоило смыть с себя этот сон, как смывают неприятный слой грязи. Пока эта грязь не испачкала всю её одежду. И день. В доме было тихо — все, кроме Гермионы, ещё были погружены в сон. Она отстранённо посмотрела на циферблат электронных часов, стоящих на кухонном островке — 4:30. Вдруг Тому тоже не спалось? Стараясь никого не разбудить, она попыталась принять нечто, напоминающее контрастный душ, но быстро сдалась перед натиском горячей струи. Где-то было написано, что к горячему душу и ванной предрасположены люди, имеющие большое количество тревоги и переживаний. Гермиона же считала, что они просто не извращенцы. Заворачиваясь в полотенце, она упорно старалась не смотреть на свои руки, исполосанные тонкими белесыми шрамами. Сейчас скрывать их не было большой проблемой — холод был такой, что поло или футболки даже с отоплением только снились. Но что станет летом? Или весной? Джин была в курсе её… ситуации. Отец же — нет. И навряд ли он так это оставит. Гермиона постаралась утихомирить резко возникшее беспокойство, но расширенные зрачки от резкого притока адреналина смотрели на неё из отражения в зеркале. Крем, которым она так настойчиво мазала лицо, был чересчур жирным, и неприятным липким слоем оседал на шелушившейся коже. По-хорошему ей следовало накраситься. Хотя теория о том, что тушь на ресницах может спасти её от слухов о том, что она принимает наркотики, с каждой секунд казалась всё менее реалистичной. На секунду она попыталась взять себя в руки и отвлечься. В конце концов,это перевод в новую школу. Наверняка там есть хотя бы один адекватный человек, с которым можно будет есть пирожное по субботам и сплетничать о ком-то из соседнего класса. Внезапная тоска по Гарри с Роном ужалила змеёй. Сейчас, когда главная рана ещё ноет, их отсутствие не так заметно — всё смешалось в одно чернильное пятно, расползающееся в её жизни. Но со временем оно побледнеет; возможно, оно бледнеет уже сейчас. К чёрту. Человечество придумало сотовую связь, видеозвонки и сообщения. С каких пор расстояние стало проблемой, верно? Голод дурно на неё влияет. Грейнджер, вопреки наличию еды в холодильнике, решила приготовить завтрак самостоятельно. Готовка в какой-то мере её успокаивала, да и есть первое в четыре утра мало хотелось — она слишком привыкла завтракать яичницей или тостами. Порой, когда объём текущих проблем в нашей жизни напоминает огромный ледник, что вот-вот перетрёт Титаник в щепки, это поражает нас настолько, что линза восприятия замыливается. Нас вовсе перестаёт волновать, как мы спасёмся или сколько драгоценных минут нам осталось прожить до столкновения, но вдруг резко начинает интересовать, почему по прогнозу вместо солнца хлопьи снега запутываются в ресницах. Так и Грейнджер, накалывая кусочек бекона и отправляя его в рот, размышляла над тем, какие предметы стоит взять в своё расписание. Погода стояла пасмурная — близость к Лондону наверняка сыграла свою роль. Джин ненавидела такую погоду, поэтому стабильно каждый год откладывала на пятидневную поездку во Флориду к друзьям. Она обещала, что когда-нибудь они с Гермионой заработают столько денег, что переедут жить туда — прямо на побережье в уютный просторный дом. Ещё она говорила, что Гермиона прекрасно смотрится с доской для сёрфинга — возможно, это тот самый спорт, который придётся ей по душе! Обязательно стоит попробовать, дорогая. А Грейнджер щурилась и пыталась выяснить, как сильно обгорела мама, позабыв воспользоваться солнцезащитным кремом в спешке опоздать на самолёт. Рука, удерживающая вилку, задрожала. Ей следовало начать собираться и перестать так много думать. Гермиона вновь кинула взгляд на часы — прошёл только час. Не было даже шести утра. Она не из тех людей, которые чересчур сильно заморачивались о внешнем виде перед выходом за исключением важных мероприятий, поэтому, собственно, никогда и не опаздывала. Вздохнув, Грейнджер скрестила руки на груди и подошла к окну, пока холодный пол облизывал голые ступни. Пожалуй, ей стоило покурить. Задний двор был бледен и непривлекателен, но это сейчас её мало волновало: накинув сверху куртку и нащупав пачку, она вышла на улицу, сталкиваясь с осенью лицом к лицу. Ночью, наверное, был небольшой дождь — трава под ногами была влажной. Гермиону мало волновало, что она может простыть — на несколько секунд и вовсе застыла перед аккуратно прокрашенным белым забором, неожиданно вспомнив про ту самую фотографию в Instagram. Странно было даже предполагать о том, что тот улыбчивый парень мог сойтись с таким человеком, как Том — молчаливым и пугающим. С другой стороны, подумала Гермиона, доставая сигарету, возможно, он такой неразговорчивый только со мной. Она обошла дом, обнаружив задний двор, и задумчиво выдохнула клубы пара. Неподалёку находилось закрытое барбекю, нетронутый стол и несколько стульев, таких типично американских, что захотелось вздёрнуть брови. В голове всё никак не хотела складываться картинка о том, как отец с братом здесь сидят, поедая зажаренный стейк, и разговаривают о том, как у последнего дела в школе. Гермиона хмыкнула, когда ветер ласково взъерошил её волосы. Этот дом в целом походил на извращённую пародию настоящей семьи. Устало вздохнув, она неосознанно начала всматриваться в дома по соседству. Все они были чужие для неё, незнакомые. До этого Гермиона знала практически каждого, кто проживал на Тисовой авеню, сейчас же понятия не имела о том, какое здесь вообще название улицы. По крайней мере, у переезда в другой город был один-единственный плюс — она могла смело начать всё сначала. Никто не подозревал, что стояло за её спиной, никто не знал о ней ничего, кроме того, что сестра Тома Реддла вернулась в семью из-за смерти матери; пожалуй, это было не так уж и много. Тем более, Грейнджер была в курсе, как это работает — через время, если она не будет поддерживать флёр своей популярности, её значимость стремительно пойдёт на спад. Призраки прошлого останутся в Хелброке — и никто не сможет дотянуться до неё своими костлявыми пальцами. И грязными слухами. Сигарета почки закончилась, как из-за спины раздался голос: — Обуйся. Гермиона вздрогнула, испуганно обернувшись. Из-за неожиданности она ещё крепче вцепилась в фильтр, едва не согнув его пополам. На неё смотрел Том — в тапках и своём привычном полуголом домашнем виде. Его взгляд плавно опустился до того, что она держала в руках, и губы превратились в тонкую линию. — Оденься, — в тон ему ответила она. — Отец уже проснулся, — продолжил он, не обращая внимания на её издевку. Его внимание было по-прежнему сосредоточено на ней, и Гермиона, как не пыталась, не могла уловить эмоцию, затаившуюся в его чертах. Раздражение? Недовольство? — Тебе стоит вернуться. — Дома нечего делать, — зачем-то выпалила Гермиона, отворачиваясь. Небо в своём неравномерном цвете словно покрылось плесенью. — Ты не умеешь пользоваться интернетом? Грубость в его голосе походила на леску, резко полоснувшую кожу. Она сглотнула, крепче вцепившись в куртку, накинутую на плечи. — Я не знаю пароля от вашего Wi-Fi. Воцарилось молчание. Том наверняка сверлил её своим типичным взглядом, раздумывая о том, что вместе с матерью и мозг сестры растворился в воздухе. — Зайди в дом, и я всё тебе подключу. Сейчас же. От его интонации захотелось сжаться, но тело, то ли от холода, то ли от стресса, окаменело. Ноги приросли к земле, пальцы онемели, держа тлеющую сигарету. — Ладно. — Только побыстрее, — бросил Том. — Нам ещё собираться. Нам. Гермиона дождалась, пока он уйдёт, и сделала последнюю затяжку. Тревога свернулась кольцом в желудке. Да здравствует новый день.

***

— Ты готова? — Ага, — Гермиона поправила лямку рюкзака. Она стояла в коридоре под пристальным надзором отца, не сводящего с неё глаз. На кухне копошился Том. — Отлично, — брат развернулся к ней лицом и за два шага оказался перед ней. Сердце забилось быстрее; ладонь, до неприятного ощущения сжимающая лямку, предательски вспотела. Сам он выглядел так, будто материализовался из влажных фантазий девочек-подростков про загадочного парня во всём чёрном: тёмная водолазка, такие же брюки, аккуратно причёсанные волосы. Гермиона в своих джинсах и странной толстовке с надписью Los Angeles являла собой ту самую неухоженную клумбу среди идеального газона. — Дай свой телефон. Грейнджер моргнула. — Чего? — Wi-Fi, — покладистым тоном объяснил Том. — Ты просила подключить. — А, — только и вырвалось изо рта. Пока она доставала телефон из заднего кармана, беспокойство вновь накрыло её волной. Возможно, так сказывалось присутствие двух членов семьи Реддлов одновременно — Гермиона ощущала себя беспомощным пловцом в океане, окружённым голодными акулами. Она неотрывно смотрела на собственный телефон и длинные пальцы брата, которые шустро порхали над экраном. Ему незачем было проверять её телефон, тем более вот так — посреди коридора, пока отец выполнял живую камеру видеонаблюдения с непонятным выражением на лице. И всё же пульс подскочил, ведомый несуществующей опасностью. Хотя существует вероятность, что её организм видел то, чего не видела сама Гермиона. Закончив, он молча отдал ей телефон и направился к выходу. В растерянности она кинула взгляд на его удаляющуюся спину, что направлялась к машине, и случайно столкнулась с сощуренными, такими же тёмными глазами Реддла-старшего. Незнание, как поступить, охватило тело ступором. С одной стороны, она не имела ровно никакого желания прощаться с отцом, тем более, что её брат, его сын, не кинул тому и слова напоследок. Так с чего бы и ей? Вполне вероятно, что у них так в порядке вещей. Но под вниманием отца Гермиона чувствовала, как невнятное чувство долга обвилось вокруг позвоночника. Пересохшие губы безвольно приоткрылись, но не выдали ни звука. — Быстрее, — донесся раздражённый голос с крыльца. Отец, казалось, вовсе не намеревался прерывать с ней зрительный контакт. Создавалось ощущение, будто он проверял на прочность, продавливая под себя, безмолвно показывая, по каким правилам здесь следовало играть. Только зачем? — Иду, — крикнула Гермиона, не отводя глаз. Резко развернувшись, она быстрым шагом направилась к выходу и практическа бегом бросилась по немногочисленным ступенькам. Возле машины, марку которой она не смогла расшифровать, стоял брат, сканирующий окно в доме глазами. Проследив за направлением его взгляда, Гермиона сглотнула — по ту сторона стекла сидел их отец, безотрывно следящий за каждым их движением. Разбушевавшийся ветер едва не снёс её с ног очередным порывом, и вспыхнувший адреналин отозвался шумом крови в ушах. — Садись в машину, — бросил Том, усаживаясь на водительское кресло. Как только щёлкнул ремень безопасности, они резко тронулись.

***

Погода Дейрона, судя по прогнозу погоды на ближайшую неделю, вовсе не была на её стороне. Как и вся жизнь, в принципе. Том тоже молчал. Его бледные, паучьи пальцы практически нежно обхватывали руль. Сам он выглядел каменным, неприступным замком — ну, или хотел так выглядеть, потому что Гермиона на каком-то подкожном уровне чувствовала его едва ощутимое раздражение. Злость. Недовольство. Брат с отцом играли в игру, о правилах которой она и понятия не имела. Снабдив его профиль внимательным взглядом, она вновь развернулась к окну, поджав губы. Воздух между ними вновь начал густеть, и Грейнджер отчаянно ненавидела это чувство — чувство, что кислород в лёгкие поступает комками. — Том? Тишина. Она знала, что он её услышал, но предпочёл игнорировать. Осознание разлилось по телу лавой. Да что она ему такого сделала, чёрт возьми, что он вёл себя так. Словно она собственноручно задушила Джин в той дурацкой машине. Пальцы, сжимающие рукав свитера, побелели. — Я не знаю, где находится у вас приёмная директора, — это было последней попыткой. Сегодняшнее утро выпило из неё все соки, высосало кровь, подобно грёбаному вампиру. — Не хочу в первый день шататься как беспризорница. Ну, всё — если он прямо сейчас промолчит, то Гермиона оставит любые попытки его понять или как-нибудь достучаться. Она же тоже не железная, в конце концов. Мысли, похожие на тёмных воронов, кружили в её голове. Порой Грейнджер напоминала себе пугало, стоящее посреди поля в рваных обносках — изувеченное временем и птицами, облепляющими со всех сторон. — Открой бардачок. Она настолько погрузилась в себя, что вздрогнула от звучания его голоса. В машине он почему-то звучал особенно низко; наверное, всё дело в габаритах их транспорта. Их. Надо же, как быстро она окрестила его машину их. Мысленно коря себя за дурацкую оплошность, Гермиона медленно повернула голову в его сторону. Брат на неё не смотрел, безразличным взглядом сверля дорогу перед собой. Сглотнув, она подрагивающей рукой открыла бардачок, едва успев подловить вываливающиеся бумаги. Кроме них, в бардачке была пачка презервативов — и эта находка почему-то заставила кончики ушей предательски загореться. Господи, она ведь даже не была девственницей, чтобы так реагировать. Том или не заметил её выражения лица, или решил промолчать. — И что мне с ними делать? — прозвучала раздражённая интонация. Уголок губ напротив слегка приподнялся. Он… насмехался с неё. Злость обожгла внутренности. — Для начала попробуй прочитать, что там написано, сестрёнка. На несколько секунд Гермиона замерла, словно оглушённая выстрелом. Сестрёнка. Он назвал её херовой сестрёнкой. И то, как он это сказал — демонстративно выделяя это слово, медленно, чётко, будто сам прокатывал на языке, пробовал, каково оно на вкус. Не кинув на неё и взгляда, лишь снисходительно усмехнувшись краешком губ, выдавая его истинное отношение к ней с головой. — Не называй меня так, — хрипло отозвалась Гермиона. — Больше никогда, понял? Том ничего на это не ответил. Сестрёнка. Сестрёнка. Сестрёнка. Девять букв прокручивались в голове, как нечто немыслимое. Ебаный кубик-рубик. Она даже не сразу вспомнила, что она вообще делала, чем занималась. Лишь когда глаза — расфокусированные, с расширенными зрачками, — уткнулись в мелкий текст на бумаге, Грейнджер вспомнила, что Том, вообще-то, приказал ей прочитать. С каждым прочитанным словом что-то внутри неё стремительно нагревалось, грозясь сорваться. Жар опалил щёки, лицо, органы, и Гермионе отчаянно хотелось, чтобы вместе с ней он сжёг и этот чёртовый кусок бумаги. Пальцы мелко затряслились. — Что это? — прошептала она. Вопрос, ожидаемо, остался без ответа. — Какого, мать его, хрена? Гермиона отбросила от себя файл настолько резко, будто он действительно её обжёг. Сердце внутри клокотало, как бешеное, и ей показалось, что брат тоже это слышал — то, как нечто отчаянно пыталось вырваться из её груди. Между висков словно нарастал гул — долгий, протяжный, низкий. Сирена. Предупреждающий знак. — Что ты себе позволяешь?! — её крик тонул в её же чувствах, вихрем проносящихся по телу. Казался безликим, едва слышным. — Останови машину! Сейчас же останови грёбаную машину! Том никак на неё не реагировал, в тупую продолжая ехать. Внезапно ярость обдала Гермиону такой силой, что самой стало страшно — если брат вот-вот не сделает так, как она скажет, то Грейнджер просто-напросто расцарапает ему лицо. — Том Марволо Реддл! — документы фишками домино рассыпались по салону. — Если ты прямо сейчас не остановишь машину, я выпрыгну из неё к чертям собачьим! Воздух был раскалённым — ещё секунда, и они поймут, каково это — чувствовать себя в Аду. В одно мгновение Том резко затормозил, грубо сворачивая на обочину. Испуг застрял у Гермионы в горле, больно царапая стенки неозвученным вскриком — она жёстко откинулась обратно на сидение, ощущая, как перед глазами всё заволокло пеленой. Паника мгновенно сковала тело, волнами льющаяся от всего — от столба дерева, что находился от них на расстоянии в расстоянии пару метров, от брата, от этих глупых летающих брошюр. Неожиданно Гермиона почувствовала себя маленькой, ничего не значащей девочкой, устроившей концерт в магазине из-за того, что мама не смогла купить ей игрушку. — Теперь ты довольна? Холодный тон был похож на последний вбитый гвоздь в её крышку гроба. — Да, — вопреки здравому смыслу вырвалось вместе с тяжёлым вздохом. Гермиона не смотрела на брата, но ощущала, как горела левая половина лица под его глазами. — Кто это сделал? — Сделал что? — раздражённо спросил Том. — Облегчил тебе жизнь и избежал ненужной демократии? — Я хотела сама выбрать себе школьные предметы, — сквозь зубы процедила Грейнджер, упорно глядя вперёд. — Ты не имел права этого делать. Никто не имел. Это моя жизнь, понятно? — Не знал, что твоё самолюбие так легко задеть. — Что ты сказал? — прошипела Гермиона, резко разворачиваясь к нему. — Да как ты можешь… ты, — она сглотнула, — ты совершенно ничего обо мне не знаешь, чтобы выбирать вещи, которые мне придётся изучать следующие девять месяцев. Это неправильно. Это неразумно. — Я твой брат, — размеренно произнёс он, ледяным выражением лица сковывая мышцы. — Разумеется, мне известно, что разумно. Его слова походили на дрель, без устали сверлющую виски. Несколько секунд она просто смотрела неё, чувствуя, как бессилие образовывается в камень, падающий на дно желудка. — Ты записал меня на чёртово плавание, — выплюнула она. — Не хватает друзей, чтобы соревноваться кто быстрее доплывет до резиновой утки? Том окинул её оценивающим взглядом. — Тебе бы не помешала физическая нагрузка. — Да как ты… — Это всё? — ровно поинтересовался он, переведя взгляд перед собой. — Ты услышала, что хотела? Мы наконец-то можем ехать? Не удосужившись услышать её ответ, брат тут же сдал назад. Впрочем, он не дождался его и через десять минут — Гермиона, как в тумане, отвернулась и уставилась в окно. Глазницы горели, будто поражённые вирусом. Том взял ей максимальное число дисциплин. Это был самый долгий разговор с момента их встречи — и именно он дал ей понять, как же отвратительно Реддл-младший был похож на их отца. *** До школы они доехали в гробовой тишине. Какая-то часть Гермионы надеялась, что до приезда в школу что-нибудь произойдёт: закончится бензин, сломается машина, они вляпаются в пробки. Вместо дождя начнётся ураган, опасный для жизни, и всех их распустят по домам, дав ей немного форы на эмоциональную подготовку к учебному году. На самый крайний случай Гермиона надеялась, что её домыслы — лишь её домыслы, а значит, ничего общего с реальностью не имеют: на них не будут пялиться, расспрашивать что произошло, при этом зная, что произошло, и не будут воспринимать нового человека как нечто в корне немыслимое и меняющее первоначальный уклад вещей. И там, и там она промазала. Пожалуй, самым интересным было то, что Том открыл дверцу и подал ей руку — настоящий джентльмен, любящий брат. И пусть она это проигнорировала, в горле вновь выступил ком. Хотелось спрятаться, сжаться. Раствориться в этой своей куртке не по размеру. Погода по-прежнему была такая, словно сама не была в восторге событий. Тяжёлое небо низко висело над их головами — казалось, запрокинь голову вверх, протяни руку и почувствуй, каковы облака на ощупь. Том шёл с ней плечом к плечу спокойным, размеренным шагом, уверенно ориентировавшись в пространстве, подобно телохранителю. В какой-то мере так и было — с ней пока ещё не заговорили, но судя по взглядам, мухами облипившим тело, это было всего лишь делом времени. Брат был выше её на две головы, и когда они находились настолько близко, это особенно остро чувствовалось. И причиняло жужжащий, противный дискомфорт где-то на задворках сознания. Возможно, дело было в том, что с их разницей в комплектации она не чувствовала себя в безопасности, не чувствовала себя способной сбежать. Потому что даже сейчас она едва за ним поспевала. Рана на пальце почти зажила, но именно сейчас возникло дикое желание вгрызться в собственную кожу снова. Школа была средней — недостаточно престижной для того, чтобы считать себя элитой или, например, папеньким сынком, но и недостаточно маленькой, чтобы считаться провинциальной в маленьком городке. В последней Гермиона училась всю свою жизнь, поэтому сейчас, наблюдая, как жёлтые лампочки россыпью освечивают коридоры, кабинеты и столовую — вместе с присутствующей там толпой народа, — всё внутри панически подобралось. — У тебя первый английский, — просто произнёс Том. Его волосы развевал ветер, делая внешний вид скорее ещё более привлекательным, чем растрёпанным. Гермиона же чувствовала себя так, словно вот-вот замерзнёт насмерть. — Поспрашиваешь, где находится кабинет. Тебе не откажут. — А почему ты не можешь сказать это мне? — Это помешает твоей социализации. Гермиона выразительно фыркнула. Напряжение от того, что он, помимо всего прочего, похоже, выучил её расписание, по-прежнему било конечности лёгкими разрядами тока. Но злость, разочарование и стресс были сильнее, и уже стремительно высасывали из неё силы — у неё не осталось ничего, чтобы она могла дать в жертву их язвительной перепалки. Мысль о том, что где-то там, сквозь толщу этих стен, во власти которых она вот-вот окажется, были её потенциальные друзья не была такой и в половину чуждой, как мысль о том, что там были друзья Тома. Будто это явление являлось чем-то противоестественным, нездоровым, выходящим за рамки её понимания. И даже сейчас аргумент в пользу того, что это брат мог вести себя подобным образом, беспомощно мерк. Вполне вероятно, что где-то в спортивном зале гоняет мячик парень с тупым ником russian_daddy. Смятение вгрызлось в голову нескончаемым потоком мыслей. Гермиона чувствовала себя ребёнком, которого силой усадили на самый опасный аттракцион в зоопарке, и теперь был вынужден судорожно сжиматься в сиденье, молча ожидая, когда закончится эта каторга. От особо резких поворотов её уже подташнивало, но она никак не могла нащупать тот самый предел, знаменующий или конец качели, или её собственный. "Добро пожаловать в Дурмстранг!" — гласила строгая, классическая надпись над крыльцом в школе. У неё Хогвартс был написан разноцветными буквами, и то, совершенно непреднамеренно — младшие курсы решили, что им всем не хватает яркости, и просто-напросто ночью, пока никто не видел, учинили это непотребство. На что Дамблдор как всегда добродушно махнул рукой — и оно так и осталось неизменённым; лишь краска с течением времени облупилась, напомнив о том, что тех младшекурсников в школе уже давно нет. Чем ближе они ступали к входу, тем больше Гермиона с растущим ужасом понимала, что перед ними расступаются, украдкой кидая взгляды. Эта школа была похожа на чёртову секту. Впрочем, наверное, в этом не было ничего удивительного — в том, как шагал её брат, было что-то властное, неосязаемое. Давящее. То, как он держал голову, как безразлично смотрел вперед — его присутствие душило, вынуждая отступать, будто он в себе нёс какой-то яд, отраву. Угрозу. Грейнджер сглотнула, ощутив, как медленно сползла лямка с её плеча. У Тома, к слову, не было рюкзака — лишь дорогой кожаный портфель. Чёрный, разумеется. Почему-то эта предсказуемость заставила издать едва слышный смешок. Плечи Тома тут же напряглись. Двери со скрипом отворились, впуская их в бурлящую, живую толпу. От страха у Гермионы перехватило дыхание — она и забыла, как недолюбливала большое скопление людей. По словам Помфи, ей следовало их избегать — может спровоцировать новый приступ, но Гермиона понятия не имела, как это организовать, когда ты учишься, мать его, в школе. Свитер, до этого казавшийся тонким, будто шаль, сейчас напоминал меховую накидку. От обилия мелькающих новых лиц сердце забилось быстрее. Холодная испарина выступила на лбу, когда Гермионе начало казаться, словно на неё смотрел каждый второй — внимательно и жадно. Сама того не осознавая, она беспомощно повернула голову в сторону брата, но того уже и след простыл. — Том! Том! Как я рада тебя видеть! В голове как будто бил чёртов колокол. Рюкзак напоминал камень, привязанный к человеку, чтобы тот пошёл ко дну, и, пожалуй, именно так себя сейчас и чувствовала Грейнджер — словно она стремительно шла к чёртовому дну. Дерьмо, дерьмо, дерьмо. Кто-то задел её за плечом. Двигайся. Двигайся сейчас же, иначе тебя раздавят, как букашку. Ноги не слушались, дрожали; школьный коридор терял свои привычные очертания, как будто оповитый туманом. Ей следовало дойти до приёмной директора и забрать свой ключ от шкафчика, там же их выдают, да? Там же? Головная боль пронзила мозг иглой. — Ты Гермиона Грейнджер, да? — пропел сладкий голос прямо подле её уха. — Я Беллатрикс Блэк, девушка твоего брата. Последние слова были похожи на контрольный выстрел. В одну секунду Гермиону одолело нечеловеческое желание расхохотаться — у её брата была девушка, и эта девушка была первым человеком, с которым она познакомилась в школе. Во всём теле нарастало неясное давление. Кончики пальцев онемели, рот приоткрылся в попытке заглотнуть чуть больше воздуха. — Эй, тебе нехорошо? — цепкие пальцы ухватились за её предплечье. — Том сказал мне, чтобы я показала тебе кабинет английского. Или лучше медсестры? — Я в норме, — просипела Грейнджер и подняла на неё взгляд. О, они подходили к друг другу — и почему-то этот факт отдался невыразительной болью где-то под рёбрами. Словно хорошенько нажали на незаживший синяк. Её глаза — тёмно-карие, почти как у брата, — взирали на неё с раздражением, хищным прищуром. Оценкой. Всё больше в Гермионе росло понимание истинной природы её слов — наверняка ей было плевать на Гермиону, на то, как она себя чувствует и дойдёт ли до кабинета английского. Ей дал поручение её молодой человек, и она прилежно его выполняла, откинув буйные чёрные кудри назад. Лучше бы она встречалась с агентом модельного агенства, чем с Томом Реддлом. У первого, вероятно, куда больше эмоциональной отдачи. От собственных мыслей захотелось закатить глаза. — Давай остановимся на кабинете английского. Беллатрикс усмехнулась, но было в её улыбке что-то фальшивое, призрачное. Неискренность затаилась в красивых, острых чертах напротив, проникая под острый воротник тёмной блузки. Интересно, у них было что-то вроде парных луков? Как романтично. — Ну, тогда пошли, — заговорщицки прошептала она и взяла Грейнджер под локоть. Догадка пронзила сознание, подобно возникшей над головой лампочке. Неужели она пытается завоевать расположение Тома ещё и через меня? Пожалуй, это не такой уж и ужасный ход. За исключением того, что на второй день совместной жизни они успели разругаться на шоссе. К слову, вопрос о том, как она вернётся домой, по-прежнему оставался открытым — бесспорно, он её привёз в школу, но захочет ли он отвозить обратно? Хотелось бы, чтобы нет. Гермионе определенно не помешало хорошенько подумать. И куда-нибудь спрятаться от горящего взгляды мисс Блэк. — И давно вы с Томом встречаетесь? — Грейнджер попыталась разнообразить их молчанку. Говорить совсем не хотелось, но темы, связанные с Томом, будто её заземляли. Заставляли прислушиваться. — А он тебе не сказал? — прозвучал её растерянный тон. — Нет, мы, — пауза, — мы давно не общались. — О, — только и донеслось в ответ. Судя по беседе, брат мало как распространялся об их родстве, но с таким же успехом он мог просто сказать, что он оборвал все связи с сестрой и матерью, разве нет? Беллатрикс не выглядела как девушка, забывающая подобные детали. Нехорошее предчувствие свернулось в животе змеёй. — Так сколько? — Год, — выдохнула девушка. — Месяц назад была годовщина. — Поздравляю, — сухо. Воображение услужливо рисовало картинки, где Том мягко целует свою девушку в щёку, а та мягко улыбается, разворачивая подарочную бумагу. К горлу подкатила тошнота ещё и при мысли о том, что даже в тот момент, пока все вокруг услужливо хлопали его по плечу, поздравляли с годом отношений, громко высказывали поздравления, его глаза — две маленькие чёрные бездны, закованные в зрачки, — по-прежнему были мёртвыми. Бежизненными. Пусто смотрящими в объектив. Вздрогнув, Гермиона замолчала. — Слушай, — подала голос Беллатрикс, — тут такое дело… Грейнджер искоса кинула на неё взгляд. — Мне жаль, что так случилось с твоей матерью, — спустя некоторую паузу выдала Блэк. — Вашей матерью. Вашей было похоже на резкий ожог. Мышцы все разом напряглись, словно готовые к побегу. Во рту бесновались все те слова, которым никогда не быть озвученными: что Тому на Джин плевать, что он никогда с ней не жил, да он даже на похороны не пришёл, это я, Гермиона Реддл-Грейнджер, её единственная любимая дочь, нет никакой нашей. Язык безвольный желе прилип к нёбу, но она упорно смотрела вперед, делая вид, что крайне сосредоточена на разглядывании коридоров. — Я знаю, — кашель, — что вы с Томом достаточно давно не общались, оно и понятно, но… Гермиона упрямо молчала, не желая облегчать Блэк задачу. Какая-то часть её уже наверняка догадалась о том, что вскоре вылетит изо рта слева — и вкрадчиво ожидала, когда все точно полетит вверх дном. — С момента известия о смерти матери он стал очень закрытым. Редко отвечает на сообщения, сбрасывает звонки, отказывается приходить на встречи. — Они стояли к друг другу слишком близко: её мягкий длинный локон щекотал шею. У Беллатрикс была буквально живая, стремительно растущая корона на голове из собственных волос. — Ты не думала, что у вас просто кризис? — Нет, — раздражённый тон утонул хлопках железных шкафчиков. — Он ведёт себя так со всеми. Грейнджер ускорила шаг, издалека подмечая нужную ей табличку на двери. Вот-вот прозвенит звонок, и она наконец-то спасётся от этой дурацкой встречи. Ни видеть бы ни брата, ни его друзей, ни его тупую девушку. — В общем, я знаю, что у вас пока с общением туго, но ты же его сестра, наверняка лучше всех знаешь, каково ему сейчас… — Мы не виделись двенадцать лет, — нагло перебила Гермиона, ухватившись за ручку двери. — И мне абсолютно плевать, что он там сейчас чувствует. Не дожидаясь ответной реакции, Грейнджер шумно вошла в кабинет и захлопнула за собой дверь. Многочисленные взгляды впились в неё, наконец добравшись до своей жертвы. Сердце в груди билось подобно загнанному зверю, волосы предательски лезли в глаза. Она уже ненавидела этот день. *** — Эй, красотка! Ты сестра Тома Реддла, верно? Гермиона ускорила шаг, едва не сорвавшись на бег. — Да куда ты, постой! Дверь туалетной кабинки захлопнулась в рекордное время. Зачерпнув воздуха рваным движением грудной клетке, она прислонилась спиной к стене прохладной кабинки туалета. Наверняка это было до отвратительного не гигиенично, но Гермионе было плевать — она чувствовала себя слишком дерьмово, чтобы обращать внимание на такие бессмысленные вещи. Голова раскалывалась. Перешёптывания за спиной. Дежурные соболезнования, слетающие с причудливо искривленных губ. Лица, измазанные сочувствием. Постоянные постукивания по плечу. Обернись, обернись, обернись! Это ты сестра Тома Реддла, да? Говорят, вы не видели двенадцать лет. Это правда? Как он тебе? Это правда? Как он тебе? Тошнота подкатила к горлу и Грейнджер закрыла себе рот рукой, тут же открывая крышку туалета. Тихие переговоры у умывальников умолкли, прерванные звуком отхаркивающего кашля, и гул в голове, будто освободившийся от постороннего шума, зашёлся в голове сиреной. Руки дрожали, ноги острым коленями впивались в камень, ватные, нефункционирующие. Сейчас большая перемена. Все должны идти на обед. Гермиона вытерла рот тыльной стороной ладони. Попятилась от туалета, подобрала ноги к себе, уткнулась в холодные от плитки колени подбородком. Есть совсем не хотелось. Рядом с ней смятой кучей лежал рюкзак. По телу пронеслась знакомая дрожь, но Гермиона успешно её проигнорировала. Она старалась не производить никакого шума — знала, что те две курицы наверняка прислушиваются к её движением. Уже через пять минут вся гребаная школа будет осведомлена, что первое, что сделала Гермиона Реддл-Грейнджер, сестра легендарного Тома Реддла, наблевала в женском туалете. Причины будут окутаны туманом таинственности, и подозрение навряд ли падет на стресс от смерти матери — слишком скучно. Неинтересно. Совсем не сенсационно. Возможно они предположат о её беременности. Так будет забавнее. Рука нырнула в бездонное пространство рюкзака, нащупывая острые края упаковки успокоительных. Сейчас она закинется двумя таблетками и станет легче. Хорошо бы их запить, но если понадобится ждать до вечера, чтобы все покинули этот туалет, то так тому и быть. Гермиона обессилено прикрыла глаза. Как же это тупо. — Эй, Гермиона? — послышался женский голос. Чья-то рука попыталась толкнуть дверцу, но не вышло. — Сейчас обед. Тебе надо поесть. Мысли сделались тяжёлыми, липкими. — Ты кто? — собственный голос казался приглушённым, тонким, как треснувшее стекло. — Беллатрикс. Мы с тобой ещё утром познакомились, — снова толчок. — Давай. Быстрее там. Нам пришлось заставить Альфарда пересесть к другому столу, чтобы осталось место для тебя. — Чего? — Ты что там, пьяная? — в её интонации начала чувствоваться раздражительность. Фасад дружелюбия и гостеприимства рассыпался, подобно песочному замку. — Собирайся, иначе я взломаю замок и вытащу тебя оттуда. Поверь, я знаю, как это делается. Пошла ты. — Поднимайся. Сейчас же. — Ты мне никто, — просипела Гермиона. — Отвали. Послышался раздражённый вздох. — Я сейчас позову Тома. — Она практически на физическом уровне ощущала, недовольство какой силы клубится в недрах голоса этой девушки. Сейчас Беллатрикс напоминала разъярённого, рычащего ротвейлера— и если его спустят с поводка, то о целой сонной артерии можно забыть. — Хочешь? Неприятная тяжесть ухнула прямо к тазовым косточкам. Неприязнь — горячая, дышащая, — горячей лавой стекала по внутренностям. Грейнджер резко захотелось кого-нибудь ударить. Но кого? На неё смотрела дверца туалетной кабинки, а рука, онемевшая и холодная, едва сжималась в кулак. — Дай мне пять минут. Эти пять минут чувствовались как белая вспышка под сомкнутыми веками. Настолько всё казалось стремительным, болезненным, ярким. Блэк едва не тащила её на себе по пути к столовой, пока сознание начало медленно проясняться. Все на них пялились, и от липкого ощущения хотелось отмыться, словно от грязи. Сошкрябать этот слой кожи и дождаться, пока появится новый — нетронутый этими жадными взглядами, похожими на мазут. У дверях столовой Гермиона отстранилась от Беллатрикс, постаравшись выпрямить спину. Та метнула в неё колкий, недоверчивый взгляд, будто проверяла: сбежит или нет? По сути, совместный обед не был таким уж принудительным, но воспринималось это так, будто Гермиону тащили за шкирку. Ведь на самом деле ей не хотелось есть рядом с Томом. Или, более того, знакомиться с его друзьями — наверняка такими же мрачными странными типами, как и он сам. И жить с ним тоже не хотелось. Но, судя по тому, каким взглядом Гермиону буравила девушка её брата, никто особо не интересовался, что ей надо или чего ей хочется. И это неимоверно раздражало. Сама того не осознавая, Грейнджер поджала губы. Как только они окажутся с Томом наедине — черт, это даже звучит дико, наедине, надо же, будто у них есть громадный, грязный секрет, — Гермиона обязательно затронет эту тему. Заявит, что вообще не хочет делить их трапезу. Что хочет существовать так, словно их родство — нечто мифическое, условное. Да, так и произойдёт, несомненно. Ещё никто не ограничивал свободу Гермионы Джин Реддл-Грейнджер. Даже собственная покойная мать. Просто… сейчас её настигли в самый неподходящий момент. Ухватили за локоть слишком не вовремя. Это как при закрытии лифта двери резко сжимают ткань плаща и ты материшься сквозь зубы, безуспешно дёргая ткань на себя. Столовая выглядела прилично. Современная, чистая и с белой плиткой она практически напоминала больничную, только доверху набитая возбуждёнными подростками и с ярко выраженным запахом картошки фри. Желудок никак не отозвался на соблазн. Стресс всегда отнимал у неё аппетит. Гермиона честно старалась не смотреть на россыпь столиков. Стоически перед собой устремлять взгляд. Она знала, что в конечном итоге ведь все равно столкнется с Томом, и всё же что-то упрямое, жужжащее на задворках сознания заставляло делать вид, что всего происходящего не существует. Что ей плевать. Беллатрикс же рядом с ней преобразилась, словно воскресла: в хребет будто вставили недостающий позвонок, и она резко выпрямилась, зачерпнув в грудь воздуха. Грейнджер не видела её лица, но почему-то была уверена, что та улыбалась. Поразительно. Гермионе же присутствие брата дарило пока только панические атаки. — Это Гермиона, сестра Тома, — послышался ровный голос. — Гермиона, — пауза, — это друзья Тома. Думаю, они в состоянии представить себя самостоятельно. Шея почти затекла от одного положения. Гермиона медленно повернула голову в сторону внимательно смотрящих на неё… парней. Ни одной девушки. Неужели Беллатрикс настолько ревнива? — Я Антонин, — чья-то широкая рука устремилась к ней, и Грейнджер, потупив взгляд, просто уставилась на протянутую ладонь. — Присаживайся. Рука у Антонина была тёплой, мозолистой. Но рукопожатие — уверенным. Словно он точно знал, что именно из себя представляет Гермиона, во сколько она подойдёт к их столику и что первым вылетит из его рта. Словно всё идёт ровно так, как он предполагал. Она подняла взгляд, чувствуя, как в горле тут же образовался ком. Пользователь russian_daddy подписался на вас. Принять запрос? Это тот идиот с дурацким ником — сомнений не было. Словно в бреду, Гермиона уселась за стол, вперившись взглядом на поднос перед собой. Рис с котлетой и небольшой порцией салата. Выглядело всё достаточно… не очень. — Я Джонатан, — прозвучал ровный голос. На неё смотрел юноша, слегка сощурившись, и внимательно за ней наблюдал. Будто коллекционировал каждое её моргание. — Джонатан Эйвери. — Приятно познакомиться, — выдавила из себя Гермиона. После этого последовала ещё одна краткая и никому ненужная череда знакомств: Адам, Мальсибер, Орион, Абраксас и наверняка кто-то ещё, кого она не запомнила. Судя по молчанию, тонким слоем осевшем на поверхности их стола, всем этим людям тоже происходящее не нравилось. Том заставил и их тоже. Зачем? Для чего? Грейнджер считала это неуместной шуткой. Издёвкой им всем в лицо. А ей — особенно. Она здесь не к месту. Белая ворона семьи Реддлов. — Сегодня будет матч против сборной Гриффиндора, — в голосе Антонина звучала ухмылка: широкая, многообещающая. — Если хочешь, приходи. Мы их порвём. — Самонадеянно. — Не кривись, детка, — горячий шёпот опалил ухо. — Это единственное доступное тебе развлечение на ближайшие двадцать километров. Рука, сжимающая вилку, дрогнула. Гермиона, натянув кривую улыбку, рваным движением повернулась к нему лицом. — Пошёл нахер. Антонин лишь улыбнулся ещё шире, будто её ответ вселил в него ещё большую долю энтузиазма. Отстранился, распрямил спину, принявшись поглощать свой гамбургер. В гомоне столовой до Гермионы доносились лишь негромкие переговоры между Адамом и, кажется, Абраксасом. У последнего волосы напоминали первый снег. Взгляд Беллатрикс уничтожал левую скулу, словно химический ожог. Скорее всего, она слышала их милый диалог, и меньше чем через полчаса он небольшой пластинкой проиграется вслух, льющейся мелодией заползая брату прямо в голову. Тот тоже наверняка сейчас на неё смотрел. Или нет. Во всяком случае, Гермиона не ощущала себя так, если бы Том в мыслях не поколачивал её гвоздями к этому стулу. Сердце беспокойным ритмом билось в груди, беспокойство в паре с бессилием обвивало хрупкие позвонки. Еда была пресной, и с каждым клацаньем зубов Гермионе казалось, будто крохотные частички песка со скрежетом перемалываются во рту. Ей нужно просто убедиться. Просто убедиться. Подняв взгляд, она замерла. Том смотрел на неё, не моргая. И то, что это ощущалось как нечто естественное, напрягало её куда больше, чем предстоящий матч со сборной Гриффиндора.

***

— Иди к чёрту, — вновь прошептала Гермиона, отклоняя шестой запрос. Антонин спутал реальную игру в рэгби с социальной сетью и, похоже, не намеревался останавливаться. Он стучался в её закрытый аккаунт с такой настойчивостью, будто в постах годовалой давности намеревался узнать её самую сокровенную тайну. За окном смеркалось. Какая-то часть Гермионы надеялась, что Том, как настоящий товарищ, придёт поддержать своего друга, но она как всегда ошибалась. Последний никуда не выходил из своей комнаты с момента их прихода домой. Впрочем, такой расклад полностью её устраивал. Ещё славно было бы знать, чем он там занимается. От того, что хищник не ищет тебя по всему лесу, а затаился в своей норе, не делает его менее опасным. Успокоительное превращало мысли в трассу, завернутую в густой туман, как в подарочную обёртку. В них Гермиона чувствовала себя водителем, в чьей машине стремительно заканчивался бензин, а в ближайших окрестностях не было ни одного населённого пункта. Периодически просматривались рога оленей — настолько стремительно исчезающих, что захватывало дух. Внезапные воспоминания. Короткие вспышки озарения. Или страха. И единственный указатель на дороге, который помогал ей ехать по назначенному маршруту все эти годы, разлагается под землёй. Не контролируя себя, Грейнджер поднесла большой палец ко рту. Рана уже покрывалась едва заметной корочкой, но уже через секунду зубы сомкнулись на ней, и та безвольно сползла, словно упавший на бок зверь. Теперь она держалась на крохотной ниточке кожи, а рот резким порывом омыл металлический привкус. Дрожащий выдох от боли застыл в горле, подобно ледышке. Что-то гадкое, тягостное поднялось внизу живота. Опухшие веки клонились вниз, как сметенные ветром кроны деревьев. Что-то влажное, горячее, злобное просыпалось в ней с каждой секундой, в которой зубы сжимались вокруг пальца сильнее. Словно всё её естество исходило гноем. Неизлечимым. Болезненным. Поселившимся в каждом шраме на руке. На глазах выступили слёзы. Алая капля невесомым ощущением стекла по запястью, быстрым движением устремляясь дальше. На ней была кофта с длинным рукавом, и на ней уже проступало крошечное тёмное пятно. Клеймо. Гермиона неожиданно отпрянула назад. Изо рта рваным звуком вырвался воздух, грудь свело спазмом. Простыня под её телом скомкалась, сжалась. Так, будто сама чувствовала угрозу от Грейнджер, будто у последней в голове через мгновение с тихим щелчком переключиться выключатель и та разорвет её голыми руками. Гермиона же чувствовала себя так, словно кто-то её душил. Перепуганным движением она тут же спрыгнула с кровати и выбежала в коридор, направляясь к лестнице. Сознание помутилось. Снова это противное, ненавистное чувство — будто кто-то обмотал каждую частичку её рецепторов пищевой плёнкой. Кратковременной вспышкой на задворках сознания послужил тот факт, что дверь брата была приоткрыта. Неясная тревога растворилась в крови с шипящим, удовлетворённым звуком. Нужно срочно достать бинты, срочно достать бинты. Пока никто не заметил. Босые ноги принялись спрыгивать через ступеньку, холод лестницы кусал пятки. В гостиной и кухне царила приятная едва освещаемая полутьма, но вместо должного успокоение это лишь ускорило и без того скачущий пульс. Аптечка наверняка должна быть где-то в верхних шкафчиках. Или в ванной? Гермионе же говорили, чёрт возьми, и она снова забыла, записывать надо. Из груди вырвался панический вздох. Кровь тонкими нитями продолжала обвивать кисть. Внезапно со скрипом открылась дверь — полоска света упала на левую сторону лица, постепенно расширяясь, и всё внутри замерло. Мышцы онемели, во рту пересохло. В голове царила практически звенящая пустота — ни одного дельного оправдания, ни одной отговорки. — Что случилось? Дерьмо. — Напомни, пожалуйста, где у вас тут аптечка? Гермиона вовсе не собиралась на него смотреть. По правде говоря, она вовсе не хотела, чтобы в данную секунду их реальности соприкоснулись — ей хотелось остаться в сумраке кухне с порезанным пальцем, а Том бы продолжал стоять под струями душа в ярко освещенной ванной. Но у жизни были свои планы: в нос ударил настойчивый аромат геля для душа. Словно нутром почувствовав неладное, Гермиона тут же обернулась, напряженно уставившись на брата. Он стоял в шаге от неё, снова подобравшись бесшумно — подожди она ещё пять секунд, и они бы наверняка соприкасались носами. — Я порезала палец, когда переворачивала страницу. Нужен пластырь. Объяснение напоминало неясный спутанный клубок мыслей. И, судя по выражению лица Тома, не ей одной это казалось таковым. Гермиона вспотела. Её колотило или от напряжения, или от резкого перепада температур — помимо Тома из ванной вывалился горячий воздух, — но она отчаянно захотела оказаться подальше отсюда. С братом нужно держать оборону, а сейчас она рассыпалась, подобно карточному домику. Он медленно перевёл взгляд вниз, впившись глазами в её руку. — Ясно. Аптечка сейчас ванной, — Том равнодушно перевёл взгляд куда-то ей за спину. — И я бы посоветовал тебе воспользоваться бинтом. И ушёл. Тяжесть его шагов исчезала соразмерно с увеличивающимся облегчением. Но Грейнджер, шустро облизнув губы, внезапно почувствовала лёгкий укол разочарования.