1888 — 1893 гг.

Вместо предисловия: я не большой любитель дневников, мне достаточно хранить все мысли в уме, анализировать их там же, нет нужды пространно расписывать все рассуждения на бумаге, однако этот эксперимент — не только об А.Т. Не меньше мне интересно испытать себя, а потому стандартное мое канцелярское документирование фактов, событий и состояний испытуемого в этом случае не предоставит наиболее целостное представление об опыте. Насколько бы непривычно мне ни было, придется описывать и свои же чувства тоже, более того, в большей мере описывать здесь именно свое состояние, нежели А.Т. — учитывая, что у неё будут свои дневники, нет необходимости повторяться и вдаваться во все детали. Не могу себе этого обещать, однако все же постараюсь быть здесь откровенен, насколько возможно. *** До намеченной даты еще пятнадцать дней, но нет причин не начать писать раньше. Ни единого пока признака, подтверждающего у А.Т. амнезию либо расщепление личности. Порой я смотрю на эту совершенно обыкновенную девушку, ищущую удовольствие только в романах и балах, и задаюсь вопросом, действительно ли это та девочка, что запросто утопила в Темзе пятнадцатилетнего. Есть немалая вероятность, что те слухи искажены в сильнейшей мере, но из ниоткуда те ведь не рождаются, а потому разобраться во всех неувязках в любом случае должно быть пусть не познавательно, но увлекательно точно. Издалека, тем не менее, можно заметить все же проблески того, как борются в ней наученность быть тихой, безропотной, душить любые причудливые затеи еще на стадии формирования и эта слегка отдающая эксцентричностью мечтательность, хотя бы этим напоминая увиденную мною когда-то девочку. Что интересно, её чрезмерная религиозность — одновременно и фактор, обусловленный её эксцентричностью, а именно тягой к познанию непостижимого, и в то же время фактор, её сковывающий. Возможно ли попросту заменить звено религиозности на звено вампирической сущности, что не была бы ей цепями? Насколько тогда раскроется её возможный потенциал? Или же набожность уже настолько глубоко пустила в нее корни, что избавление от нее повлечет за собой исключительно и необратимо разрушительные последствия? *** Не перестаю изумляться этой неизменной очарованностью луной, замеченной ещё в её детстве. Забрать её не доставило бы труда в любом случае, но тот факт, что она ради луны отошла — снова — от матери и всего лишь отвлеклась на любование небом… Впрочем, прослеживается уже давно явная закономерность между людьми с выраженными художественными наклонностями, предрасположенными к тому же к одиночеству и, как следствие, частой глубокой рефлексии, и сильным влечением к этому ночному светилу, поэтому, наверное, и не стоит удивляться тому, что А.Т. в их числе. Не могу не упомянуть также, до чего же она хрупкая. Я не был уверен даже, что она переживет сам укус, и то, как мечется она в лихорадке сейчас, тем более наводит на опасения, что обратиться она не сумеет вовсе. Отвергает яд в своем нежелании отказываться от человеческой сущности, и закончиться это может не лучшим образом. *** Все еще обращается. Как и следовало ожидать, противится до последнего, хотя, сдается мне, не искорени родители из неё тягу к мистическому ещё в детстве, А.Т. приняла бы обращение значительно безболезненнее. В её случае обращение займет еще по меньшей мере неделю, и я мог бы проводить это время наверху, но лучше оставаться с ней. Во-первых, контролировать разум. Не хотелось бы, чтобы все усилия стали напрасны лишь из её стремления молитвой обратиться к высшим силам. Во-вторых, присутствие другого создания во время претерпевания страшнейших мук всегда создает нужную почву для первой крупицы на пути к бессознательной привязанности. *** Очнулась. Как и ожидалось — любознательность в ней борется со страхом. Я уже успел позабыть, каково это. Завороженность каждой мелочью благодаря новому видению мира. Слишком давно я не создавал вампиров, вернее, бывало, но я не был заинтересован в том, чтобы следить так внимательно за этим мигом пробуждения, когда мир открывается для тебя с совершенно иной стороны. Стоя в тени, на этот раз я наблюдал, впитывал каждый оттенок эмоций, мелькающий на бледном, преображенном обретенной вечностью лице. Пока А.Т. не вздумала сходу спалить себе руку. И вот — некогда девочка, сама схватившая меня за запястье, вздрагивает от моего прикосновения, отшатывается, вся сжимается в страхе. Так странно все-таки, смотреть в уже хорошо знакомые глаза и не встречать в них абсолютно никакого узнавания. У меня мелькал вопрос, может ли случиться, что внезапно А.Т. при встрече меня вспомнит, хотя бы смутно, с сомнением всмотрится в меня и будет не понимать, откуда меня знает, однако все-таки знает. Нет, разумеется. Глядела на меня в ужасе и видела не более чем незнакомца. Не мал был соблазн изложить ей настоящее положение дел сразу. Поведать, кто я, зачем я все это делаю, каков её обожаемый отец. Отпустить и посмотреть, что А.Т. станет делать. Учитывая неконтролируемость её новой сущности — не ровен час, она убила бы его всего-навсего, затем убила бы себя с горя. Трагическая, но до неприличия скучная история. У меня в принципе было немало идей, признаюсь хотя бы здесь. Если бы Силье неосторожным словом не подтолкнула меня к тому, чтобы объединить эксперимент с А.Т. с моим желанием исследовать адаптивную сущность человеческой психики, я бы, может, любопытства ради столкнул её как угодно с этим Х.М., чтобы проследить, вернется ли память, да и как станет она себя вести в целом. Меня даже посещала прельщающая мысль, что, не исключено, А.Т. и сама справилась бы с ним, вывернулась бы, невзирая на то, насколько маленькой и внешне беззащитной была — в одиннадцать лет ей это не помешало расправиться с неприятелем. Но нет, полагаю, в ней для того осталось слишком мало отпечатков той безжалостной девочки. Сейчас — не справилась бы. Сталкивать её с Х.М. даже из ученых побуждений было бы сродни убийству, что довольно-таки бесчестно, пресно и бессмысленно. А бессмысленной жестокостью я пресытился уже давным-давно. *** Упрямица. Даже претерпевая сильнейшую для неё жажду, А.Т. отказывается выходить из кабинета. Ничего, пусть прячется. Мне все равно не помешало бы пока дочитать недавние повести Чехова. *** Первая полноценная беседа — лишь спустя месяц с лишним после похищения. По правде, я даже пребывал в некотором несвойственном для меня напряжении, пока ожидал, когда А.Т. выйдет из кабинета, но по итогу разговор прошел до того занимательно, что я только в очередной раз убедился в правильности своего выбора. А.Т. не начала сходу с обвинительных речей и расспросов о том, кто я все-таки такой, первый же вопрос утолял её любопытство касаемо вампирской сущности, да и затем она только спокойно справлялась о нюансах нашего бытия. Были осторожные — или не очень — попытки вытянуть из меня информацию, которая могла бы поспособствовать освобождению, но достаточно только переменить тон, чтобы она моментально стушевалась. Пожалуй, было бы интереснее, не оставь А.Т. попыток на меня повлиять даже после этого, но и её понять можно вполне. Для восемнадцатилетней девушки, похищенной незнакомым полумертвым мужчиной, она и так держится более чем хорошо. Может быть, не стоило разве что так рано изымать у нее символ веры, но запах паленой вампирской плоти меня уже весьма В любом случае, её набожность это явно не пошатнуло, скорее наоборот, но хотя бы не станет больше жечь себе руки. *** Насколько же велико было искушение, когда я проникал в сознание А.Т. — чтобы показать ей туманный рассвет на природе вместо кошмара, раз ей был так любим подобный пейзаж в далеком беззаботном детстве, — просто свернуть по иной тропе, копнуть глубже в её разум, в её память. Но это было бы то же самое, что заглянуть в конец книги, открыть слишком рано развязку и испортить себе интригу. Всему свое время. *** Я был не прав: проступает всё же из-под наращенных слоев иной личности та хладнокровность маленькой девочки. Только направлена она не на иных людей, не на своего похитителя, а на неё же. Глупо не ожидать попыток самоповреждения, но чаще ведь те проистекают из эмоций, мозг отключен, буйствует лишь желание навредить себе как можно больше. А.Т. же помолилась сперва, чтобы попытаться искупить грядущий грех, затем, если судить по шороху одежд, сняла с себя корсет и через немалое время раздумий всадила клинок под ребра. Никаких слез перед тем, чтобы просто зарезать себя. Поразительная точность действий, будто каждый день закалывает кого-нибудь ножом. Стоит упомянуть и момент ранее, когда А.Т. впервые вспарывала себе руку, чтобы наполнить для меня графин. Сколько бы ни отнекивалась поначалу, затем надрезала лезвием вену совершенно спокойно, точно далеко не в первый раз. Но почему ей проще себе навредить, чем тому, кого всей душой ненавидела? Боится меня и предпочитает избегать, а не приближаться даже для попытки причинить вред? Осознает, что у нее не выйдет? Как же хотелось бы просто заглянуть в её записи, но рано. Слишком. Я планирую заняться их чтением либо по завершении эксперимента, либо ближе к его концу, в ином случае А.Т. может перестать вести записи вовсе, и риск этот неоправдан. *** Сбивает с толку, как мало сцен А.Т. устраивает. Вернее, не устраивает их почти вовсе. Разумеется, говорит со мной холодно, сторонится, во всем ищет подвох и напрягается всякий раз, когда я к ней приближаюсь, порой я слышу её тихий плач за стенами комнаты, но загнанному в отчаяние человеку присуще ведь уподобление загнанному в западню зверю. Я наслушался уже всех оттенков нечеловеческих воплей, абсолютно диких поступков в попытке спастись, и фантазия успела вырисовать мне примерно те же картины, меня снова ждущие, период, который должно было просто претерпеть — и надрывные рыдания, и старания выломать двери, мне навредить, выбраться как угодно. Опустим её выученность кротости: все-таки безысходность ломает совершенно любые рамки, толкает на безумства. Где это всё? Затяжной этап отрицания? Всё ещё не осознает до конца, сколько ей предстоит здесь пробыть? Я сам порой, мне кажется, не вполне осознаю, сколько бы ни варился во всех этих приготовлениях и обдумываниях мелочей. После стольких лет, насыщенных любой информацией, бьющей ключом со всех сторон, здесь, глубоко под землей, неестественно тихо. Не плохо, не ужасно, просто до одури непривычно. Всего-навсего трудно осознать, что взаправду я пробуду в этой изолированной от мира обители десятки лет, если только не надоест в какой-то момент. Но у меня иной всё же случай — я в принципе мир ощущаю уже давно не так, как надлежало бы. Раз уж я решился быть честен в отношении собственного внутреннего устройства, попробую изложить словами ощущение, которое преследует меня невесть сколько времени. Не помню, на каком веку это началось, не знаю, следствие это всего пережитого или же таков я с самого начала, но реальность мною воспринимается притупленно. При всей остроте зрения, слуха и прочих рецепторов, при всей яркости всего меня окружающего, эмоционально я будто смотрю мир через какую-то плотную пленку, которая прорывается только в моменты по-настоящему сильных чувств, преимущественно болезненных. В остальное же время я будто смотрю на собственное существование со стороны. Даже если переворошить мою память: вечность для меня — это будто нескончаемая стопка пыльных пергаментов, поделенная на отдельные периоды, каждый из которых причем написан на разном языке, и сцеплены, главное, эти подстопки довольно нескладно, ведь между ними, между этими историями — периоды забытия, когда я совсем выпадал из жизни, увлекался чем-либо настолько, что мир истинный был мне не нужен. Будь эта стопка настоящей и будь у меня возможность перечитать все наиболее значимые куски своей жизни, как если бы я взаправду вел дневники, не сомневаюсь, я бы все равно не мог отделаться от чувства, будто сказы эти не обо мне. Даже сейчас, посвящая себе непростительно затянувшийся кусок текста, у меня нет ощущения, что я один из «главных героев» данной истории. Я будто посредник, не больше. Ходячий накопитель знаний. Бездушный исполнитель генерируемых мною же идей. Рычаг, катализатор, влияющий на жизни остальных. Меняющий судьбы, но в своей судьбе не заинтересованный. Мне это и ни к чему, я отжил уже те века, что посвящал себе и потребности испытать как можно больше, посвящал желанию именно прожить жизнь, а не просуществовать. Так и что мне в таком случае чувствовать по поводу своего добровольного заточения? Пролетят эти десятилетия, скину их в ту же мысленную стопку накопленного опыта и возьмусь за новое. Что касается этапа отрицания у А.Т., это положение довольно неутешительное. Чем дольше А.Т. меня сторонится, замыкается в себе и прячет поглубже чувства, тем медленнее будет принимать все происходящее и соответственно претерпевать нужные изменения. В таком случае выводить её на эмоции кажется наилучшим средством, что совсем не кажется проблемой, учитывая, как все больше А.Т. смелеет в своих словесных выпадах. *** Из положительных вестей — А.Т. уже увлечена Теорией. Спорит, выискивает неточности, но рассуждает, вместо того чтобы заклеймить вздором и уйти. У неё определенно ученый взгляд на мир, даже если сама она этого пока не понимает, и это, очевидно, любимейший мой склад человеческого ума. Даже некоторые долголетние вампиры, видевшие воочию вещи необъяснимые, от моих домыслов только отмахивались в безразличии и неверии. Прежде у меня была дурная привычка отстаивать свою точку зрения до той поры, пока собеседник со мной не согласится, но со временем я перестал тратить понапрасну усилия и время: если человек безнадежно ограничен в своих воззрениях, оставляю его и открываю глаза только тем созданиям, что сами хотели их открыть, неважно, осознают они это или нет. *** Каюсь, меня поистине забавляет её убежденность в непогрешимости своего отца. По-настоящему веселит. В такие моменты я вспоминаю тот абсурдный диалог с сэром М.Т. и все еще задаюсь вопросом, как такой человек породил такую дочь. Её мать, может, тоже не обладает в достаточной мере критическим мышлением, но в ней была немало развита интуиция, которая определенно передалась А.Т. и которую, если постараться, в будущем можно будет выправить в чуть более осознанный метод переработки информации. К тому моменту можно также аккуратно вылепить в ней и необходимый стержень, который вкупе с новым способом восприятия мира мог бы помочь в дальнейшем смягчить удар от вскрывшейся об отце правды. До той же поры вполне могу не отказывать себе в удовольствии лишь слегка намекать, и только. К слову, и само по себе любое подначивание тоже доставляет не меньше удовольствия. А.Т. практически никогда не злится в открытую, не решается, но уже понемногу старается парировать. *** Этап продолжительного запоя был неизбежен, учитывая явную предрасположенность к зависимостям, да и признаю, что сам к тому её и несколько подтолкнул, чтобы уже просто пережить и оставить позади этот обязательный и утомительный пункт, но в какой-то момент это начало выходить за рамки. Насколько А.Т. сумела бы держать себя в руках, окажись на воле? Каждый вампир после обращения проходит стадию неконтролируемой жажды, но, боюсь, А.Т. может оказаться одним из тех сложных случаев, когда эта бесконтрольность становится патологической. Что весьма усложняет положение. Я мог бы рассказать ей хотя бы сейчас, что опьянение никогда не может быть долговременным спасителем, рассказать о собственных скверных периодах ухода в забытье с помощью разного рода веществ, рассказать множество занятных историй о тех, кто воспринимал слишком буквально классическое «in vino veritas» или же обыкновенно старался утопить в алкоголе тяготы жизни. В том числе поведать ей о бедолаге Ван Гоге, пристрастием к абсенту безвозвратно исказившем себе видение мира, или о выходках Байрона, которого мне буквально приходилось вытаскивать из могилы, куда он театрально ложился, устраивая пьяное представление при попытке убедить меня его обратить, ведь жизнь человеческая, как он мне по пьяни твердил, для него невыносима. Рассказать о случаях смехотворных до тошноты, мерзких и отвращающих от этого состояния. Может быть, стоило бы даже дать ей взглянуть моими глазами на всех тех великих людей, мне встречавшихся, но беспутно пропивших свой талант. Не спорю, порой для некоторых чувство опьянения и есть незаменимый источник вдохновения, и в таких случаях я, бывало, сам подталкивал творцов к бокалу, но это никогда не источник избавления от проблем реальных, настоящих, наоборот, фактор, их усугубляющий, сгущающий скверные оттенки жизни до грязноты. Безусловно, А.Т. меня могла бы не послушать, но я все равно мог бы попробовать вытянуть её из этого состояния, ограничить, увлечь каким-нибудь занятием, в которое она ушла бы с головой. Но еще до подвала я решил для себя, что первое десятилетие стоит вмешиваться в ход эксперимента по минимуму, раз уж мне требовалось рассмотреть именно способность психики к адаптируемости в стрессовых условиях. Поэтому, пока моя единственная здешняя собеседница слегка пьянствует, мне приходится только присматривать, как бы она не стала снова вредить себе в моменты отягощения своего состояния, как часто это бывает, когда осознаешь, что хмельная притупленность ощущений уже не спасает. *** Вот и оно. Долгожданная истерика, которая должна была выплеснуть хотя бы часть чувств А.Т., но по итогу старалась она разобраться не в своих. В моих. «Ты настолько бездушен или настолько сломлен?» В её понимании, выходит, это взаимоисключающие понятия, но, если так, А.Т. себе же и противоречит. «Монстров без души ведь нет». Показать ей, может, несколько своих отвлеченных, но познавательных воспоминаний для наглядности? Нет, рано всё-таки, чересчур ещё уязвима её психика. Парадоксально, что в подобном состоянии её ум, напротив, заострился. Ей потребовалось пять месяцев нетрезвости и одна полуистерика, чтобы прийти к одной из двух загадок двери. И представить сложно, что должно случиться, чтобы её непредсказуемому уму пришло озарение насчет второго ключа. *** По правде, снова говорить с А.Т. — как глоток свежего воздуха в выстроенной мною же клетке, где вести беседы все эти месяцы мне оставалось разве что с книгами да картинами. *** Было что-то медитативное в том, чтобы заплетать волосы А.Т., но любая подобная монотонная работа всегда оставляет в уме чреватую пустоту, в которой слишком яро плодятся мысли. Переплетая пряди, неспешно орудуя гребнем и заколками, я не мог не вспоминать, как проделывал всё то же с малышкой Леттой. Немало учился, прежде чем начало получаться что-то отдаленно сносное, и поначалу Летта всегда ерзала, не могла усидеть на месте, но затем стала сама приходить, сама упрашивала заплести что-нибудь особо замысловатое, а вместе с тем просила рассказать ей очередную историю, что для неё были сродни сказкам, насколько бы мрачными те ни были в самом деле. Её не волновало никогда, что, прежде чем взяться за прическу, нередко мне приходилось сперва отмыть руки от крови. Бывало, приходила в крови сама, после какого-нибудь очередного неудачного случая бесконтрольно вспыхнувшей жажды, приходила удрученная и потерянная, всегда именно с этой просьбой, потому что этот процесс её успокаивал — да и кого бы не успокаивали мягкие заботливые прикосновения к волосам (сидящая в напряжении и вздрагивающая почти от каждого моего касания А.Т. не в счет)? В таких случаях приходилось сперва вымыть из светлых волос красный цвет, скомкавший пряди, и, пока те сохли, я разбирался с учиненным беспорядком, после чего возвращался и заплетал её, как ни в чем не бывало, будто она была самой обычной маленькой девочкой, а не запертой в детском теле девушкой. Это блуждание по собственной памяти в то время, как я заплетал А.Т., не могло не поспособствовать формированию параллелей, а вместе с тем и возвращению к разговору с Силье. Больше полугода минуло с обращения А.Т., и мне все еще трудно представить, чтобы я взглянул на неё не как на ребенка. Помню, еще когда только встретил её, допустил невольно мысль, что есть в ней что-то от Летты — та тоже питала любовь к одиноким прогулкам в ночи, плутала такая же маленькая фигурка по улочкам, глядя на черное небо. И если и могли бы у меня зародиться чувства к А.Т, то только разве что на этой почве, что-то отдаленно отеческое. Есть ведь личности, о которых элементарно хочется заботиться. А.Т. явно входит в их число — все-таки заставило же меня что-то попросить Силье присматривать за ней в мое отсутствие, хотя любопытных кадров в мире не счесть, и в случае её закономерной погибели на улицах я вполне мог бы отыскать дела интереснее; что-то заставило убить самолично Х.М., хотя я мог бы просто забрать А.Т. без всяких проблем, но его убийство по итогу доставило мне необъяснимое удовольствие. Её хочется опекать, с этим не поспоришь, но все же это явно не похоже на то, что было предсказано мне в 1888-м году тем зловещим холодным тоном. *** Ирония от судьбы, не иначе. Стоило мне поразмышлять на тему, описанную выше, как практически сразу мои взгляды на А.Т. в какой-то мере переменились. Не сильно, но я почти физически ощутил какой-то легкий сдвиг, первую трещину. Когда А.Т. вышла ко мне в черном платье — я не мог отвязаться от мысли, что нет, всё-таки она уже не ребенок. Внешне — нисколько. До того момента А.Т., как и почти каждый человек, представлялась мне набором биографических фактов, личностных сведений, отличительных черт, в которых интересно покопаться. Наружность в таких случаях меня нисколько не заботит, взгляд чаще фиксирует только то, что говорит о внутреннем: мимику, жесты и все прочие черты, являющимися отражением личности. Я не слишком придавал значение гардеробу, который закупал для похищенной, но именно это платье как будто было создано исключительно для неё. Открывало изящную линию хрупких плеч, которые грех прятать, облегало фигуру так, что от каждого утонченного изгиба было не отвести глаза. Её же собственный темно-бордовый взгляд полыхал льдом — я усмехнулся даже, до того явственны были её попытки продемонстрировать пренебрежение, хотя на деле, стоит сказать, мне было совсем не до смеха, слишком уж А.Т. была прельстительна в своей гордой надменности. Но этого мало, чтобы претворилось в жизнь «проклятье» любезной Силье. Разумеется, для романтической близости особых чувств и не нужно, кому-то одной только внешней привлекательности бывает достаточно, однако А.Т. умом совсем еще дитя. Её разум не взрослеет, застыл в своем восемнадцатилетии. Моя оплошность. Понадобится немало времени, чтобы это исправить, и до той поры я и думать не желаю о том, чтобы… Более того. Даже не будь она таким дитем. Пусть я существо не в высшей мере благонравное, но из прихоти соблазнять объект своего исследования, свою же пленницу и жертву, насколько бы завораживающей она ни сталась, это та черта, которую переходить я не желаю, если только самой ей не вздумается сократить дистанцию: при всей своей нелюбви к категоричности, это именно тот вопрос, который для меня остается принципиальным. Если А.Т. сама пожелает — пусть, но, сколько бы я ни шутил на эту тему, целенаправленно пробуждая в ней эмоции, первым на это идти не стану. Меня коробит лишь, что я уже дал слабину. Когда не совладал с жаждой во время танца с А.Т. Не припомню, когда со мной бы подобное случалось за последние века два: за контролем жажды стоит же всегда контроль эмоций, а эмоции уж точно для меня не проблема уже давно. Поэтому если А.Т. уже удалось слегка вывести… Иными словами, всё это — определенно дурной знак. Зато появилась весомая причина прекратить уже эти игры с графинами: признаюсь, я уже изрядно соскучился по привычному ощущению пульсации крови во время утоления жажды. И к тому же — это еще один зачеркнутый пункт в целом списке мысленных табу А.Т., еще один разрушенный барьер. Если так подумать, всё складывается более чем удачно, только лишь слова Силье все не дают мне покоя, но, собственно, чем больше я об этом думаю, тем больше и заставляю себя представлять подобный исход, додумывать, этим сам же рою себе яму в какой-то мере… Нет, пожалуй, все эти мысли — только следствие нетрезвости после первой по-настоящему насыщающей порции крови за долгое время. Разумнее отложить перо до лучшего случая. *** Делиться с А.Т. историей Далии и Летты оказалось легче, чем я предполагал. Учитывая, как давно и глубоко уже все схоронено, копошиться в этом всем вслух казалось мне своего рода испытанием, но на деле это было сродни тому, чтобы рассказывать одну из моря вымышленных повестей, попросту вытянуть нужную порцию пергаментов из ранее упомянутой стопки воспоминаний. Уж точно я не отдирал её от сердца. Хотя и не стану лукавить: по малышке Летте я все же тоскую. *** А.Т. всё больше смелеет. Сказалась недавняя моя откровенность? И всё-таки не объединяет ничего двух собеседников больше, чем увлеченные обсуждения прочитанных совместно книг. Это вовсе кажется мне наиболее удобным способом понять человека: через то, на чем он акцентирует свое внимание, какие именно моменты книги задели его больше всего, не говоря уж о полноценных рассуждениях на тот или иной счет. С А.Т. так же: практически ни разу она не высказывала целый монолог о той или иной книге, если это не находило очевидный отклик в её собственной жизни. Чтобы не быть голословным, приведу пример. Из недавнего — после того, как я прочел ей Гофмана: — Я думаю, не только страх Натаниэля был ему ограничением, — осторожно забрав из моих рук книгу и теперь задумчиво касаясь немецких букв, которые сама пока прочесть не могла, рассуждала она. — Сама по себе его чрезмерная мечтательность, как у всякого творца или просто чересчур чувствительной натуры, тоже. Мне кажется, часто полагают, что развитая фантазия равняется более широкому взгляду на мир, но это ведь не так. Не в его случае, по крайней мере. Уходя в мир вымышленный, надуманный, он себе же ставит рамки в реальности. Додумывает что-либо и зацикливается на этом, на невозможных, идеализированных образах, сам же сходит с ума. Даже эта его подзорная труба… это же метафора, я уверена. Он смотрел вдаль, на что-то недостижимое, срезая себе же этим угол видения, не видел, что говорит с куклой, не замечал всего, что могло бы показать ему истину, да и не хотел замечать. Я слушал её и задавался каждый раз вопросом, осознает ли она, что чаще всего говорит о себе или о том, что как-либо касается её лично. Нередко в моменты подобных наших бесед я не мог избавиться от мысли, какой же всё-таки ошибкой было бы А.Т. упустить. Не забрать её. На первых страницах дневника я писал, что у меня были иные варианты, как можно вскрыть её психологические барьеры, но, пожалуй, все же не только желание объединить эксперименты побудило меня запереться на долгие годы с ней. Уже, может быть, тогда, даже если неосознанно, мне хотелось её себе. Не в вульгарном смысле, я не хотел, чтобы она принадлежала только мне, но и наблюдать со стороны мне было бы мало. Катастрофически. Мне хотелось говорить с ней лично, напрямую, задавать вопросы и отвечать на её собственные, развивать её мысль, либо слушать, как развивает она мою. Прибегая к старой-доброй майевтике, раскрывать в ней новые ветви суждений. Ни одна из иных идей, кроме как забрать её и быть ей единственным собеседником, подобного бы не дала. *** Надо сказать, приятно быть чем-то по-настоящему удивленным. Чувство недоумения после стольких лет бодрит. Без преувеличения: у меня нет идей, как это комментировать. А.Т. увеличивает зачем-то дозу крови, сама же предлагает мне утолить мою жажду до полной её потери сознания, зная, что мне в таком случае придется взять её на руки и отнести до постели. Уже даже вытерев кровь с её шеи, я ещё долго продолжал сидеть рядом, смотреть на её прикрытые веки, как будто мог понять по её лицу, даже во сне остающемуся в напряжении, что с ней происходит, но снова и снова в своих домыслах разбивался о стену неразумности, об абсолютный тупик. Убирая ей прядь упавших на лицо волос, боролся с искушением заглянуть в её разум. Всего-то задержать касание на виске, окунуться в спящее сознание… так просто и так скучно. Я не стал бы, разумеется. Старался разгадать сам. Неужели А.Т. избрала стратегию банального раскачивания лодки, немотивированности действий, чтобы нарочно сбить меня с толку? Но все ведь в её поступках так или иначе сводится к крови, жажде, а значит уже имеет какую-то логику, следовательно и основание. Понять бы еще, какое. *** Её странное поведение тем не менее никак не сказывается на наших беседах — А.Т. всё продолжает всякий раз по пробуждении выходить в гостиную, иногда уже выбрав интересующую её книгу, иногда с пустыми руками, и тогда выбираю я сам, перевожу ей, и это удивительно не надоедает, сколько бы дней, недель и месяцев ни проходило. Со временем перехожу и к иным темам, разнообразия и любопытства ради, обсуждаю с А.Т. всё, что граничит с прочитанными книгами, следя за тем, что именно её может взволновать и увлечь. Причем, боюсь, я слишком уж рано начинаю сдавать позиции. Рассказываю ей о культурах и, видя этот блеск искреннего интереса в глазах, чересчур часто ловлю себя на мысли, каково было бы показывать ей их воочию. Бродить с нею по всевозможным городам, отвечать на вопросы, которых, не сомневаюсь, было бы немерено. Пусть я видел это всё не раз, но другой человек рядом всегда меняет оттенок восприятия, это были бы уже не те же места, что я посещал один или с кем-либо ещё, поэтому и для меня это было бы интересным опытом. Довольно тревожный звоночек в копилку, стоит сказать. Отпускать её я не планирую — А.Т. и не станет блуждать со мной по свету, разумеется, а значит в этом и нет никакого смысла, — однако давно я уже заметил, что далеко не со всеми людьми возникает у меня это желание зачитывать целые лекции. Только тем, кто отвечает мне той же увлеченностью, и в связи с редкостью таких случаев подобные личности всегда встают в моем восприятии на пьедестал своего рода особенных. Пожалуй, даже если бы я не похитил А.Т. — я бы определенно хотел иметь её в своем окружении. Иногда в моменты скуки воображаю, как это было бы: свел бы её всё же с Силье, чтобы та её обратила и взяла к себе под крыло, вследствие останавливался бы в Британии не только из-за дел, но и чтобы побеседовать уже с ними обеими. Увы, это всё не дало бы наиболее полного представления об устройстве её психики, и мне приходится напоминать себе об этом слишком часто. *** Все наконец прояснилось. И нет ничего приятнее этого момента, когда после долгого недоумения наконец все неувязки сходятся в одну единственную картину и каждой детали находится своё место. А.Т. только лишь желала довести меня до бессознательного состояния. Даже постыдно, что я не догадался сразу, но слишком уж скоро она перешла к таким радикальным действиям, я успел уже увериться, что её раскачивать до подобных поступков, очень даже смелых, придется годами точно. У нее не получилось, разумеется, но какой это был момент… Насколько А.Т. была пленительна в миг, когда отбросила все свои рамки. Я писал, что постараюсь быть во всем откровенен, но, если я изложу здесь все те мысли, которые метались у меня в голове, пока А.Т. сидела у меня на коленях, впиваясь клыками в мою шею, а после смотрела на меня черными глазами с кровью на губах… честно говоря, документирование хода эксперимента опорочится обыкновенной пошлостью. Удивительно, каких усилий мне, знакомому уже со всевозможными искушениями вампиру, стоило хотя бы просто не поцеловать её, потакая какому-то мимолетному порыву. Не передать, насколько я был ею заворожен, не мог и взгляда отвести, не мог выкинуть из головы мысль, до чего же чарующей — еще больше, попросту безгранично — может она статься, когда однажды в полной мере примет свою сущность. Её же последовавшее после пробуждения взвинченное состояние было предсказуемым, пусть и несколько утомительным, но очевидно, что подобное попрание собственных принципов, так еще и безрезультатное, не могло не вывести её из равновесия. Вывести её ещё больше было необходимо. Чтобы А.Т. не забывалась так быстро — минуло всего полтора года. Что здесь делать ещё двадцать восемь с лишним лет, если А.Т. в скором времени окончательно смирится с положением, привыкнув ко мне? Если стрессовая обстановка, ради которой все и затевалось, все продолжит смягчаться и ощущаться уже, стало быть, не так остро? Всё-таки довольно сложным оказалось сохранять тонкую грань между тем, чтобы аккуратно располагать А.Т. к себе и при этом продолжать держать её в положении пленницы. Да и, в самом деле, попросту любопытно было взглянуть, как именно она отреагирует на внезапную перемену в моем поведении — кто знает, может, она уже осмелела достаточно, чтобы дать отпор? Поначалу взаправду попыталась меня в кои-то веки ударить, но затем, к сожалению, по итогу всего лишь заперлась. *** Если А.Т. вознамерилась себя иссушить, кто я, чтобы её останавливать? Однажды она должна была попытаться, и если время тому настало — пусть. Интересно только, хватит ли её выдержки. Зная её упрямство, вполне должно хватить, но я надеюсь всё же, что в какой-то день она выйдет сама. *** Не вышла. Ни через неделю, ни через месяц. Я слышал её шаги, и каждый раз мне казалось, что она уже намерена прекратить свои игры, но дверь так и не открывалась. Что же, целеустремленности этой девушке не занимать. *** Вероятно, стоит поставить вопрос иначе. Хватит ли моей выдержки? Я привык не замечать времени, если оно не имеет значения, я привык к одиночеству, но здесь оно ощущается иначе. Информационный вакуум. Есть только книги, который я читал столько раз, что мог бы пересказать наизусть. Единственное, что дарило здесь разнообразие в одинаковых буднях, единственный источник нового — А.Т. Мне без того, разумеется, были куда предпочтительнее дни, когда она решалась все же выйти со мной на контакт, но в какой-то момент, мною, видимо, напрасно упущенный, это превратилось из желания в потребность. Мне казалось, что пробыть какое-то время порознь наоборот пошло бы только на пользу, но вместо этого я лишь стал острее ощущать, насколько её общество мне уже сталось привычным. Не дает покоя навязчивая мысль наконец прочесть дневники А.Т., насколько бы мне это ни претило, — как я уже говорил, это то же самое, что просто пробраться к ней в голову, а значит подсмотреть ответ неразгаданной загадки. Но мне нужно отвлечь чем-то ум, терзаемый постепенно нарастающей жаждой, пока я не скурил весь запас табака в попытке сдержать себя и не пойти распечатывать её умильную баррикаду. *** Напрасно я беспокоился, что чтение её записей чересчур упростит задачу её понять. Я ничего не понимаю. Даже и не думал, что однажды ещё напишу подобную фразу, но да. Абсолютное непонимание. Нет, в общем и целом описанные ею эмоции от всего происходящего соответствуют моим ожиданиям, разве что я в очередной раз слегка изумился весьма своеобразному ходу её размышлений в нескольких местах, но пятая запись, на которой я по очевидным причинам заострил внимание, оставляет меня в еще большем недоумении, чем прежде. Описывая в таких деталях свое прошлое, А.Т. и словом не упомянула о своих увлекательных похождениях в одиннадцать лет. Только о том, как выбиралась из дома, но так скудно, кратко, что назревает вопрос, специально ли она опустила настолько значимый отрывок своей жизни или действительно не помнит. Однако разве при амнезии она не должна сама задаваться вопросом, куда делись её воспоминания? Или это своеобразная защитная реакция психики, блокирующая даже мысли, которые могли навести на утерянные памятью события? Неужели её нисколько смущает, откуда она ребенком могла знать столько о «неблаговидной» стороне лондонской жизни, если родители, по её же словам, старались её от этого уберечь? Более того, так подробно А.Т. расписывала свою любовь к жизни, к каждой жизни, будь то даже насекомые, даже цветы, которые у нее не поднималась рука срывать, что я представить не могу, чтобы это зараженное чрезмерной романтичностью дитя могло бы отнять у кого-то эту жизнь вовсе. Но в то же время парадоксально меж строк кроется явная тяга именно к жестокому, «окропленному кровью» Лондону, сама же на том и акцентирует внимание. А.Т. — сплошное противоречие. Зря я пошел все же на поводу у соблазнов. Как и всегда, если я становлюсь слишком увлечен каким-либо вопросом, я не выброшу его из головы, пока не найду ответ, а единственный способ хоть сколько-нибудь разобраться — прервать её иссушение. Впрочем, для того чтобы проникнуть в её голову, и будить её нужно, и эта перспектива казалась преступно заманчивой, но загвоздка в том, что насильственное проникновение в ум А.Т. своему похитителю точно не простит, что не выгодно мне же. Куда лучше будет, если она разрешит сама, а тому поспособствовать могла бы очередная откровенность с моей стороны, что было бы даже более честно в какой-то мере. Вопрос только в том, какая именно оказала бы нужный эффект и могла бы подвести к конкретной теме. Разбужу А.Т. завтра. Сперва самому бы навести порядок в голове. *** Как бы ни был силен мой интерес, действовать придется тонко, продолжать начатую до её затворничества игру, пока А.Т. сама не сделает шаг навстречу. Но пока А.Т. только бегает от меня, как всё тот же ребенок, и отмалчивается, явно решив, что может мне таким образом наскучить. Остается только пожелать удачи. Ей или мне — вопрос, признаюсь, не так уж однозначен. *** Будь мне на столетий пять меньше, может, я даже чуть устыдился бы этому, но какое же удовлетворение мне доставило подтверждение тех слухов. Да, разумеется, А.Т. правда это сделала. Убила пятнадцатилетнего Максвелла. Пусть не из какой-то дикой жестокости, как приукрасила та пожилая британка, передававшая некогда увиденное, но все же целенаправленно. Не в порыве бесконтрольной ярости, пусть и в качестве мести за своего друга. Осознанно и весьма хитро для одиннадцатилетней девочки. Стоило всего лишь поделиться историей своего обращения, пусть давшейся мне несколько труднее, чем история о Далии и Летте, чтобы получить взамен ответы на все свои вопросы. Наконец, все встает на свои места: расслоение памяти, кардинальный перелом личности, все подтвердилось вплоть до мелочей. Но интерес к «феномену Тард» не иссяк. Напротив — увидев тот эпизод во всех красках, я еще больше жажду увидеть, какой А.Т. станет, если раскрыть в ней ту похороненную глубоко внутри личность. *** Я понимаю, что осознание черствой части себя, темной стороны своей психики — то, отчего поначалу хочется откреститься, буквально замолить и забыть, но это не сработает. Чем раньше она примет содеянное, тем безболезненнее ей же будет. Рьяно ища света у своей веры, А.Т., наоборот, теряется все больше в этой темени. Замаливая каждый свой незначительный грех, не принимает его, лишь отвергает, отрицая. Только через принятие злого начала в себе можно себя же познать: познание себя — основа. Фундамент, на котором уже должно строиться знание иное. Чем больше она от себя же отрекается, тем больше своих возможностей хоронит. Её упрямство только снова играет против неё. Депрессивного синдрома было не избежать, я это понимал и осознанно на это шел, но меня несколько настораживает, сколько в таком случае, с её любовью к крайностям, придется ждать, прежде чем А.Т. вернется к обычному существованию. Единственное, что меня слегка изумляет и, безусловно, радует — даже в её тяжелом состоянии у неё всё ещё поразительно остро работает ум. Проницательно. Я полагаю, А.Т. убеждена, что либо я, либо кто-либо знакомый мне беседовал с ней в Лондоне 1877-го года, а впоследствии и присматривал долгое время. Ей бы решимости чуть больше, и вкупе с её смышленостью это играло бы в её пользу, а так — сдается сразу, стоит мне только ей возразить. *** Я уже и сам не могу разобрать, забочусь я об А.Т. в период её депрессии — вытаскивая из спальни, где она себя хоронила, заплетая ей волосы, раз за разом пытаясь её разговорить, — из обыкновенной цели все больше и больше располагать этой участливостью её к себе, в том числе способствуя возвращению к прежней остроте не отягощенного горем ума, или же это мое собственное желание. Всё-таки я не привык вовсе подпускать кого-либо так близко к себе, тем более жить вместе взаперти столько времени, это не могло никак не сказаться, я понимал это изначально, хоть и трудно было поначалу представить. А если приписать к этому и мою увлеченность ею еще задолго до подвала, еще и сам тот факт, что я знаю её практически всю её не особо долгую жизнь, с самого же её детства, — да, очевидно, состояние А.Т. мне уже давно не безразлично, не только из ученых побуждений. В чем-то Силье была права, как бы ни претило это признавать. Скверно, что всё это отчасти ещё и напоминает мне Далию. Донимают ненужные параллели. Как Далия тогда отнимала жизни и затем увязала в отвращении к себе, спрашивая, чудовище ли она, так и А.Т. теперь не может выкарабкаться из того же состояния из-за одного-единственного убийства больше десятка лет назад. Обстоятельства разные, характеры разные, кардинально, но не удается отвязаться от этой нежелательной ассоциативной связи. И пусть я обещал себе, что не стану слишком сильно вмешиваться в естественный ход эксперимента в первые годы, мозг снова и снова накидывает ежедневно варианты, как можно было бы помочь ожить угасающей в своей скорби А.