1893 — 1912 гг.

Меня не привлекает воспетая многими поэтами невинность. Вернее будет сказать, оставляет равнодушным. Как бы А. ни звала меня Мефистофелем, я не чувствую особого удовлетворения от буквального развращения человеческих душ. Это могло быть интересно когда-то давно, но все приедается, и мне совершенно безразлично, насколько уже искушено оказавшееся у меня в руках создание. В случае А. это было лишь еще одним пунктом в длинном списке её ментальных запретов, которые следовало нарушить постепенно один за другим. Так было до того, как от предположений перешло к делу. Оказалось, мне по-настоящему нравится наблюдать, как все больше рамок А. скидывает. Мне нравится эта умильная робость, этот звук её сердца, взволнованного от простого прикосновения ко мне. Что удивительно — мне даже не нужно ничего для того делать. В первое время заточения, верно, нарочно старался в мелочах касаться её как можно больше, что способствовало тому, что А. хотя бы подсознательно ко мне привыкала. Представить же, что это приведет к настолько радикальному шагу с её стороны уже через четыре с половиной года, я не мог. Не сомневаюсь, что А. попросила меня её поцеловать не из глубокой любви к своему похитителю, а только чтобы добить себя — такая трогательная жертвенность даже вызывает восхищение, — но всё же, не будь у неё уже какой-либо расположенности ко мне, разум и не подбросил бы ей такой идеи. Казалось бы, именно для эксперимента всё складывалось как никогда удачнее. Благоприятнее. Её устои рушились, что мне и требовалось. Но, только услышав её просьбу, я колебался. Непозволительно долго. Я понимал, что это изменит всё. При всей её впечатлительности, чувствительности и неискушенности — А. явно изменила бы свой на меня взгляд, изменился бы оттенок наших взаимодействий, и я не был уверен, стоит ли оно того. Не рано ли. Говоря проще, как бы ни противело это признавать, А. буквально застала меня врасплох. В голове тысячи мыслей, попыток просчитать дальнейшие пути развития событий, выбрать из них наиболее рациональный. Всё упиралось в то, что в данный момент А. была права, если это именно то, чем она руководствовалась, — без очередного потрясения ей было не очнуться. Я руководствовался ведь ровно тем же, когда буквально несколькими минутами ранее целенаправленно вызывал в ней эмоции, говорил, что мне стоит быть с ней куда большей сволочью (что сущая правда), и целовал ей шею. И все-таки не полагал, что она так скоро примет негласные правила игры, даже если сама в полной мере того не осознает. Поэтому я просто дал ей то, чего она сама желала. Такой диссонанс. Неправильный, но, нельзя не признать, упоительный. Целовать её после всех тех наблюдений со стороны, после нескольких лет простых бесед и совершенно платонических взаимодействий. Значительный разрыв укоренившегося шаблона. Пусть я хотел её поцеловать ещё в тот давний момент её безрассудства, затем по итогу очень просто оказалось загнать это мимолетное желание подальше и к нему не возвращаться, ведь оно ни к чему. В этот же момент — нарочно открылся этот мысленный замок, за которым несколько лет тлела подавленная прихоть, необъяснимая тяга, подпитываемая банальной сладостью запретного. Мне все равно приходилось держать себя в руках, разумеется. Проходиться по самой грани. Чересчур раскованные касания, как бы желанны ни были, всего-навсего спугнули бы её и отвратили с концами. Нужно учить её постепенно. Даже будучи вампиром, она такая хрупкая в моих руках, и я еще целые сутки после этого не мог выкинуть из головы это «ты сломаешь её» осуждающим голосом Силье, ведь это было ровно то, что я делал в тот момент — переламывал её, пусть на этот раз и всецело по её воле. То, что я делаю в этом подвале всегда, в этом и цель её пребывания здесь, переломать в ней всё до основания. Чтобы на обломках выстроить заново то, что А. закрыла в себе в детстве, и в большую часть времени меня нисколько не заботит аморальность происходящего, но именно в моменты опьянения, будто её кровь является катализатором ненужной рефлексии, в голове проступает вечно через пелену равнодушия тот разговор с Силье. Я не могу это объяснить, но иррациональное желание прервать ход эксперимента усиливается именно в моменты, когда А. сама делает ко мне шаг. Разве не этого я ожидал изначально? Разве это не свидетельствует о том, что всё протекает более чем успешно? Где исток этого желания всё прекратить? Но благо — это никогда не долгосрочно. А. делает шаг вперед, пугается и отступает на три назад. И тогда снова просыпается этот азарт. Что в жизни, что в шахматах. К которым А. сама же, на удивление, и привела, хотя я рассчитывал, что она придет к ним позже. Мне любопытно, осознает ли она, что мои шахматные советы — далеко не только о фигурах. Каждое слово — о ней самой. А. ровно так же пассивна, непоследовательна и скованна в своих действиях в жизни, как в игре. Ей комфортнее в позиции жертвы, чтобы не брать на себя ответственность за происходящее, только отвечать на чужие действия, но не действовать самой. Порой она старается выйти за рамки привычного, но быстро сдается, стоит только осознать, что не получается. Издержки воспитания. Таков век, и для меня он сплошное разочарование. Взращивают инфантильность, беспомощность, зависимость от других. Во мне может говорить эгоизм, но меня отвращает мысль, что мир мог бы получить значительно больше плодов умственного труда, будь то книги и иные предметы искусства, научные открытия, если бы только не вездесущий андроцентризм. Это было интересно как явление, но не когда оно тянется из десятилетия в десятилетие, преступая все рекорды ограниченности мышления. В 7 лет А. говорила с незнакомцем все равно что на равных, задавая вполне разумные вопросы о вампирической сущности; в 8-11 — имела достаточно самостоятельности и смелости, чтобы самой решать, куда идти, с кем заводить знакомство и что делать. Когда я думаю о том, что из неё сделали её обожаемые ею родственнички, меня одолевает не то чтобы злость (не уверен, что помню, как ощущается это чувство как таковое), но определенно соблазн свернуть все же пару шей, оправдав подозрения и страхи А. *** — Что ты со мной сотворил? — спросила у меня А. только что в гостиной, и какова ирония, что этот вопрос, который мог быть таким точным в любых иных обстоятельствах, прозвучал именно в контексте того, что она сотворила с собой сама. Не была же А. настолько наивна, чтобы полагать, что после поцелуя сумеет смотреть на своего похитителя как раньше? Если и прежде её чересчур долгий взгляд задерживался на мне, когда ей казалось, что я не вижу. Я хотел бы, чтобы это в самом деле было плодом моих трудов. Правда же в том, что слишком многое уже выходит у меня из-под контроля. Не в масштабном смысле, всё здесь по-прежнему подчинено мне, но в мелочах история чересчур часто выбирает развилки, которые я предсказать не мог. Происходящее явно опережает мои планы, черновые прогнозы, и это интригует в той же мере, что и настораживает, как всякая неопределенность. Мог ли я представить в начале эксперимента, что А. начнет что-то испытывать ко мне раньше чем через пять лет? Мог бы предположить, что мне будет не настолько все равно, как хотелось бы? Записать бы мысленно это как подпункт опыта и идти дальше, вместо этого же по непонятной мне причине я тянусь снова к табаку, пока А. в своей комнате после упомянутого вопроса плачет и закрывает себе рот, полагая, видимо, что я не услышу её всхлипов. *** Наконец-то А. учится использовать свои преимущества, а не заостряет внимание на недостатках. Все еще не склонная к стратегическому мышлению, А. пыталась читать меня, чтобы вывести партию в нужное ей русло. Самоуверенный и даже дерзкий ход, то, чего я от неё и хотел так сильно. Совместила развитую эмпатию, интуицию и то, чему уже успела научиться в шахматных стратегиях. Может, странно испытывать своего рода гордость за свою жертву, и все-таки чувство это было определенно приятное. Я даже подумывал позволить ей выиграть, чтобы дать ей понять, что она избрала наконец верную тактику, но, во-первых, тогда бы она впоследствии перестала стараться, а во-вторых — на кону стояла правда. Ещё рано. *** Мне определенно нравится, как А. сама же предоставляет мне все возможности для мною задуманного. Сперва те просьбы переводить ей книги вслух, затем просьба о поцелуе, теперь — шахматы. Безусловно, я планировал научить А. языкам, но не в скором времени. Шахматный азарт А. же так легко обеспечил поводом подвести наконец к более весомым урокам, чем рассказы о литературе и культурах. Не только факт того, что изучение языков ещё больше увеличит часы совместного времяпровождения, это занятие само по себе пойдет ей на пользу. Веками уже лингвисты не слишком быстро, но упрямо движутся к идее, что язык определяет мышление. Некоторые, разумеется, полагали и полагают, что это не более чем инструмент, ярлык, применяемый к тому или иному понятию. Бэкон и Кант уж точно бы со мной не согласились, но я убежден, что язык, внедряемый в ум человека с ранних лет, имеет то или иное влияние на его сознание. «Разнообразие языков — это не разнообразие знаков и звуков, а разнообразие взглядов на мир». Чем больше языков знаешь, тем более гибким становится твое мышление, тем больше расширяешь для себя рамки. Кому, как не А., это нужно? *** Не могу не отметить здесь также, как все-таки занятны хитросплетения жизни. Сидеть рассказывать о Силье, чей голос я не могу прогнать из головы, которая годами приглядывала за А., косвенно опекала и защищала даже от меня… и которая для А. не более чем «моя приятельница». Размытое пятно моей истории, а не её. Иногда если и укалывает меня всё же вина, то по большей части из-за хорошего отношения к Силье. Как бы та ни твердила, что защищала А. только из чувства женской солидарности, я не сомневаюсь — Силье к девочке привязалась. И я сам был бы очень даже не прочь увидеть их возможную встречу, но по итогу, если не удастся убедить А. не идти на солнечную прогулку по освобождении, я элементарно лишил Силье шанса на знакомства со своей негласной подопечной. *** Нынешний период более чем благоприятен. А. со свойственным ей пылом отдается изучению языков, привыкает к моему обществу все больше. Умилительны её попытки делать вид, будто тот поцелуй, о котором она меня просила, ничего не значит и её сердце не начинает биться быстрее каждый раз, стоит её случайно (или не особо) коснуться. Время заточения истекает таким образом быстрее, но это меня и беспокоит. Будто эксперимент подходит к своему завершению раньше времени. Эта мысль не дает покоя, я планировал ведь объединить эксперименты, но теперь не остается ничего, кроме как пойти по определенному пути. Либо продолжать создавать стрессовую обстановку, прощупывая её психику на реакцию, адаптируемость и т.д., либо наоборот, продолжать попытки воплотить наиболее комфортные условия, чтобы А. раскрывалась все больше, принимала свою сущность, привыкала ко мне, приближалась к пониманию того, что рассвет для неё не единственный выход. Скрещивать два пути далее уже невозможно — момент, когда мы оба увидели её запрятанные воспоминания, стал в какой-то мере переломным. Но это и облегчение, если так подумать. Если убрать мой ученый интерес, я не получал особого удовольствия от проверки А. на всевозможные оттенки стресса. *** Даже не знаю, есть ли смысл писать что-либо здесь в подробностях. Уже 1896-й год, совсем немного до следующего века, но это, разумеется, никак не ощущается. Мне нравится рубеж веков, часто он знаменуется весомыми переменами пусть не у всего человечества в целом, но в той или иной сфере жизни. При этом же сказать, что я хотел бы быть сейчас там, наверху, предпочесть наблюдение за концом девятнадцатого века общению с А., я не могу. Мир от меня никуда не денется, а А. с её навязчивой идеей убиться — вполне. Беседы с ней, уроки языкам доставляют мне поразительное наслаждение, и мне крайне нравится понимание, что впереди ещё больше двадцати лет совместного времяпровождения, которое в любой момент может завернуть куда угодно. *** Люди-люди. Какой же неприятной натуры все же эти живые создания бывают. Стоило догадаться, что в какой-то момент в подвале нечто да пойдет не так. Больно уж гладко и спокойно всё шло, но я ожидал, что трудности возникнут внутри. Нет — в этот раз проблема явила себя снаружи. Умолявший меня одарить его бессмертием мужчина обещал преданно служить, и моим единственным приказом было приглядывать за домом над подвалом. Казалось бы, не так уж и сложно в исполнении? Не нужно пребывать там беспрестанно — только оставлять видимость того, что дом не заброшен и что соваться туда безрассудно. Мне казалось, я выразился предельно ясно, что будет в случае, если он осмелится оставить свои обязанности. Разумеется, я бы в любом случае А. не отпустил, эта неблагоразумная ребятня, решившая спуститься к подвалу, никак не нарушила бы моих планов. Это не было такой уж катастрофой. Ничего, с чем нельзя было бы разобраться. Однако это ожидаемо скинуло с А. пелену увлеченности, забытия в науках, встряхнуло её и напомнило о том, что там за стенами кипит жизнь. Что ж, зато в каком-то смысле немного разнообразило нашу занимательную рутину… *** «Все делается к лучшему». Знаменитый перифраз Вольтера, отдающий наивностью, но неоднократно оправдывающий себя. Недавняя встряска окунула А. снова в кошмары, и это открыло мне доступ в её сознание уже сейчас. Своей просьбой показать ей северное сияние сама же и подвела к предложению показывать ей значительно больше, чем просто свечение на небе. Эта тяга познания всегда ведь в ней крылась, может быть, даже практически такая же ненасытная, как у меня — я так же, помню, мог ломать голову над очередной загадкой наук месяцами, а то и годами, лишая себя покоя, сна и порой крови. Но у А. при жизни эта тяга проявлялась через поверхностное восприятие мелочей, образов, вместо того чтобы копнуть вглубь, разобраться основательно в паутине наук. В её обществе и её семье у неё не было для того ни единого шанса, родители буквально похоронили в ней весь ученый потенциал. С её нестандартным, порой даже необъяснимым складом ума и её упрямством — кто знает, как много открытий она могла бы сделать в любой из сфер, сложись все совсем иначе? *** У меня была некоторая надежда, что блуждание по миру через сны утолит мою неизъяснимую потребность показать А. это всё наяву, но это оказало противоположный эффект — подпитало это желание. Сны — совсем не то в сравнении с явью. Не то многообразие красок, не та отчетливость деталей. Если даже на эту картонную пародию на чудеса света А. реагировала с таким восхищением, что было бы наяву? Я не могу ей не любоваться в такие моменты. Как бы она ни твердила о том, что у меня каменное сердце, да и как бы я сам ни считал. Пока А. не отводит глаз от предметов культуры — я не могу отвести от нее, так сильно искренний восторг её преображает. Если прежде я мог восхищаться устройством ума А. как хорошей книгой, а её красотой — как предметом живописи, то теперь всё сливается воедино, и это уже что-то большее, чем наслаждение искусством. *** В ней все больше проницательности и больше рассудительности. А. улавливает моменты, когда я нарочно подталкиваю её к тому или иному выбору, не следует слепо, не ведется на манипуляции. По большей части все равно выбирает удобный для меня расклад, однако же сперва взвешивает все за и против. Иными словами — постепенно взрослеет. *** Определенно меня радует, что удалось не слишком навязчиво заразить А. тем же стремлением к мистической стороне жизни, но я не могу не думать, насколько сложно это будет. Легче, чем проходило обучение у меня. Сложнее, чем у Летты. В разы. Если бы родители А. не переделали её мировосприятие под более удобное для них, А. могла бы глядеть все еще на мир как тот мечтательный ребенок, что, как видно по примеру Летты, сильно развязывает вампиру руки. Меня же поначалу сдерживал немалый скептицизм. Тот полезен для всякого ученого, но важно сохранять тонкую грань, ведь если переборщить со скепсисом, это будет фактором не более чем сковывающим. Когда я открывал для себя вампирические способности, я был юн слишком, и моя теория еще не была многократно подтверждена, поэтому осваивал мистическую сторону своей сущности я осторожно, несмело, не было никакой уверенности в том, что я прав и что все способности зависят только от нас самих. На это уходили целые годы, перетекающие в десятилетия. В этом смысле А. значительно легче, ведь все уже не раз обговаривалось, демонстрировалось наглядно, она уже верит. Ей только осталось преодолеть внутренние бессознательные барьеры. *** Что мне нравится в беседах с А. — она затрагивает темы, которые заставляют вдоволь порассуждать и меня. И пока в кабинете слышен скрип пера (А. обыденно отправилась записывать наш разговор), хочу тоже потратить немного пергамента на размышления. Я сказал А., что чувства бывают утомительны, и конкретно с этим тезисом не поспоришь, но до чего же это неоднозначная все-таки тема. Мне не близка позиция популярных ныне нигилистов, отрицающих любовь как таковую, либо клеймящие её слабостью. В какой-то мере это слабость, безусловно. Как и всякие эмоции, чувства, всё то, что делает нас зависимыми, — всё это слабость, но так же и та движущая сила, которую практически невозможно найти в чем-либо другом. Речь даже не только о любви к человеку. Любовь к делу, любовь к искусству, любовь к жизни. Любовь к человеку, конечно, сложнее, слишком много там частностей и нюансов, и всё-таки глупо её недооценивать или отрицать, учитывая, сколько её историй известно миру. Опустим книги — на страницах чувствам живется проще. И всё же, сколько раз я видел, что человек бросается на верную гибель ради кого-либо? Закрывает собой, принимает чужую участь, метафорически или буквально отдает все свое существование другому. Не стану спорить и с тем, что в равной степени это проклятье. Разумеется. Если любовь к делу по большей части ты контролируешь, то во взаимоотношениях с человеком слишком уж многое зависит от другого, начиная с самой категории взаимности и невзаимности. Редко встречается, что отдача равноценна. Это уже скверно, а уж для людей ранимых поводом для упадка духа может послужить любое неверное слово, любое действие или отсутствие этого действия со стороны небезразличного им человека. Это то, что я называю утомительным. Отсутствие контроля. Ты ни чувства другого человека контролировать не способен (опыты знакомых мне ведьм не раз показывали, что даже приворожение желаемого результата не даст), ни свои собственные. Пусть я целенаправленно взрастил в А. чувства к своему похитителю, это абсолютным контролем не назвать. Что это дает, если в конечном счете я не могу повлиять на то, примет она эти чувства или пойдет под солнце? Сколько угодно может существовать методов воздействия, манипуляций, стратегий поведения, но человеческая сущность не может быть изучена на все сто процентов ввиду абсолютной индивидуальности каждой личности. Всегда остается неопределенная доля непредсказуемости. Поэтому если хочется стабильности, ощущения постоянного контроля над своей жизни — верно, проще отречься от любви как концепции в принципе. Вопрос только в том, хочется ли мне. Для меня это явно никогда не было приоритетом. Я привык уже к подобному существованию, писал даже в этом дневнике — моя жизнь для меня это поиск новых знаний, не чувств, их у меня было уже в избытке. Но что, если встряска иногда не помешает? Чувства же сдвигают всегда в той или иной мере угол, под которым смотришь на мир, меняет оттенки. Как я уже писал, другой человек рядом изменяет оттенок восприятия, и что уж говорить о случаях, когда к этому человеку испытываешь что-либо по-настоящему сильное. Загвоздка в том, что я уже сам не уверен, способен ли я на «что-либо сильное», даже если бы сам пожелал. Очевидно, А. меня завораживает. Умом, внешностью, милым упрямством, который говорит о силе духа, как бы она ни считала, что она слаба и сломлена. Очевидно также, что я бы не хотел, чтобы она умерла, когда мы покинем подвал. Но я сам же не могу понять, кроется ли за этим что-либо более глубокое. А. называла мое сердце твердокаменным, и это справедливо, пожалуй, в том смысле, что я как будто и сам не могу заглянуть под то, что творится под этим каменным слоем, не могу истолковать и проанализировать. Хотя считал ведь, что давным-давно научился понимать себя. *** Забавно, я и сам не вполне понимаю, назвал я её так из уже банальной привычки всевозможными способами располагать её к себе или же всё как всегда сложнее. Моя луна. Прекраснейшее из творений вселенной, по её словам. Если вспомнить, её луна стала началом её же бед, уходящим корнями ещё в детство. Метафорический источник проблем. Ей не стоило засматриваться на неё с таким увлечением, чтобы не угодить по итогу в неожиданный капкан. Ровно так же и мне, кажется, не стоило засматриваться на неё, а потому, можно считать, моя луна — такое же начало моих несуразных бед… и такая же ловушка. *** Я не писал некоторое время, и в данный момент даже слегка теряюсь, с чего бы начать и как бы уложить эту череду событий как можно более лаконично, а не растекаться на множество мелких троп. Важнейшее — у А. значительный прогресс в освоении магической стороны нашей сути. Сумела зажечь свечу, потушить её. Затем потушить все, что были в комнате, одну за другой. Долгожданный и истинно зачаровывающий момент. Если говорить о том, что произошло далее… Не думал, что дневник увидит эти слова в скором времени, но А. сама же поцеловала меня. Честно сказать, не хотелось так просто ей поддаваться как минимум из-за её недавнего стремления забыть всё и о том поцелуе не вспоминать — я ведь всего лишь исполнял её волю. А как максимум… Я люблю головоломки, люблю сперва чего-либо не понимать и затем находить ответ. Однако, когда дело касается меня самого, по очевидным причинам ответ отыскать труднее, а соответственно и это непонимание уже не такое благостное, ведь неизвестно, разрешится ли оно вовсе. Не могу отделаться от мысли, что А. в этом случае даже проще. Я не обесцениваю её душевные страдания, метания, попытки осознать свои чувства, которые внезапно приняли подобный оборот, но всё же сама ситуация у неё проще для понимания. Есть монстр, похитивший её из прихоти и якобы собственных бед. Зарождение чувств к нему — разумеется, обстоятельство не самое приятное и простое, однако же в этой ситуации меньше нюансов, меньше переменных, меньше проблем. Принять свои чувства для неё даже наиболее благоприятный вариант: она ничем не рискует и ничем не жертвует, не считая своих принципов, в которых сама же и сомневается. Это только упростило бы ей существование в этих стенах. Меня же, напротив, ждут довольно неприятные последствия, если во мне действительно разовьется к ней какое-нибудь подобие на глубокие чувства. Пусть я предполагал такой вариант, пусть мне было интересно себя испытать и пусть я воспринимал возможность привязанности к своей же пленнице как довольно занятный виток во всей этой замысловатой истории… на деле, очевидно, всё не так легко и увлекательно. Так велико было искушение просто ответить А., но меня настораживала перспектива оказаться по итогу заложником своих же прихотей. Мне следовало поразмыслить, к чему это приведет впоследствии, просчитать все наперед, и я действительно пытался, пока А., не получив никакого ответа на свои действия, уходила все дальше. В конечном счете я весьма прозаично рассудил послать все в бездну. Иногда, пожалуй, не мешает попросту выключить разум и дать волю желаниям, тем более сдерживаемым не месяц, не год. Дольше. Больше меня изумляет даже не столько один её этот порыв, сколько тот факт, как скоро А. свои желания приняла и уже явно находится на пути смирения с положением. Не только поцеловать меня — озаботиться моим сном, вернее, его отсутствием. Все больше сама же сокращает дистанцию. Как ни посмотри, это одна из интимнейших вещей, тем более для воспитанной в строгих нравах девушки, всего-навсего делить с мужчиной одну постель. Я предполагал, что А. после этого снова отступит, станет стыдиться, но я, должно быть, сильно недооценил масштабы её духовных перемен. Ничего подобного. В её словах, действиях, мыслях проступает все больше свободы. Её ум напитывается знаниями, дух — уверенностью, и это уже совсем не та Анна, которую я только-только утащил под землю. Тем не менее — и не в полной мере тот маленький любознательный ребенок, которого я знал в прошлом веке. Хотя, верно, прослеживается порой эта легкая детская беззаботность в её горящих глазах, все более смелых издевках на мой счет и некотором ребячестве, как было, к примеру, во сне с карнавалом смерти. И все это только укрепляет мое нецелесообразное желание её не отпускать. Не из подвала. Из своего существования в принципе. *** Пока А. спит после почти сотни бессонных дней, проведенных за решением математического задания, я разовью начатые на прошлых страницах темы. Если даже убрать романтическую составляющую явно развивающейся у меня привязанности, я бы хотел, чтобы Анна продолжала существовать в моем окружении хотя бы как приятельница, пусть я и сознаю, что это невозможно. Слишком давно я не встречал людей с такой, без преувеличения, жаждой всестороннего познания. Определенно встречаются мне регулярно на пути ученые, хватающиеся за множество наук, но у меня не было потребности с ними сближаться, а потому они так и оставались знакомыми, с которыми интересно обсуждать ту или иную сферу жизни. Те же, кто по воле случая значительнее укоренялся в моем окружении, никогда не питали той же страсти к наукам или искусству. Был у меня приятель около века назад, тоже баловался опытами над людьми, но не столько из желания познать, сколько из опьяняющего чувства вседозволенности, которым я порой и сам грешу. Так и в некоторые другие периоды жизни я немало времени проводил с той или иной личностью, но никогда это не был кто-либо, кто был бы схож со мной в моих увлечениях. Не сказать, что А. сильно на меня похожа (хотя её вопрос об этом действительно заставил меня задуматься), но если сравнивать с той же Силье, что посвящает свое существование совсем иным вещам, контраст впечатляет. У меня и не было никогда потребности найти кого-то, похожего на меня, да и одиночество, которое нередко можно считать синонимом свободы, для меня отнюдь не бремя. Однако теперь я не могу выкинуть из головы мысли, что я, быть может, элементарно не предполагал, не допускал подобной возможности, поэтому и не стремился. Ужился с убеждением, что мне никто не нужен. А так ли это в самом деле, различить теперь не способен. *** Чем ярче становятся мои желания в отношении А., тем меньше у меня энтузиазма что-либо в свой же дневник писать. Чересчур путаной становится ситуация, и даже расписать и разложить таким образом всё по строчкам не помогает. Наоборот — слова попросту не вяжутся между собой. Беру перо, окунаю в чернильницу, заношу над пергаментом и не знаю, что именно писать. Уже не первый день. Что я могу сказать на данный момент о состоянии А.? Взрослеет. Всё больше. Пусть по-прежнему упрямится, робеет при обсуждении вещей весьма интимных и отрицает свои слабости, как было, например, во время беседы о репродуктивных функциях… не требуется особо много усилий, чтобы доказать ей обратное. Это не более чем пережитки пуританского воспитания. Пусть будет благодарна за то, что я не прочитал ей лекцию, например, о культовой проституции, где интимная связь — часть религиозной практики, — или элементарно об аристократических оргиях, центром которых был французский королевский двор всего пару веков назад. Может быть, до этого наши занятия ещё и дойдут, пока не знаю точно. Все же часть культуры… Что я могу сказать на данный момент о своем состоянии? Что ж, это Чтобы не осквернять записи нецензурщиной, лучше все-таки отложу снова перо до лучших времен. *** А. не догадывается даже, насколько сильно меня испытывает. В своей башне из слоновой кости не видит, насколько неоднозначны её действия. Я не возвожу потребность в близости на пьедестал забот, но это не избавляет меня от беглых мыслей, которые невозможно пресечь. Я порочен, как и все. Моя неистощимая фантазия — мой крест, и я не могу её обуздать. Не когда А. спит со мной рядом, находя убежище в моей постели, когда прижимается ко мне, когда просит помочь ей одеться. Я не могу не заглядываться беспардонно на её фигуру по меньшей мере потому, что я всегда находил эстетику в человеческом теле. В тонкости и видимой хрупкости, в плавных изгибах и линиях. Для меня любое тело — и орудие, и искусство, предмет изучения, который я исследовал за столетия уже вдоль и поперек, но все равно это не лишает меня интереса. Допустим, какой-нибудь звук ломающихся костей или рвущейся кожи у всех тел практически одинаков, но звуки удовольствия? Безграничная палитра полутонов, и я не могу отвязаться от навязчивых представлений, как звучали бы они из её уст. Как звучало бы нечто большее, чем те судорожные вздохи, что мне уже доводилось сорвать с её губ действиями практически невинными. Немалых трудов мне стоит хотя бы просто не протянуть к ней руку, не скользнуть по выпирающим ключицам или лопаткам, открытым плечам и шее. Как угодно притронуться к фарфоровой коже. Очертить мягкие линии её лица, провести пальцами по чувственному контуру губ. Любоваться гранями, как филигранной работой лучшего из скульпторов. Все вампиры утонченны, но А.… тонка настолько, что практически прозрачна — настоящий призрак, притом отдающий не изможденностью, а скорее эфемерностью. Будто мираж. Тонкие черты лица, тонкие руки. Ключицы, плечи, длинные изящные пальцы, мило вздрагивающие, когда я нарочно задеваю их, передавая книгу или бокал. Особо порочные мысли вызывает понимание, что эти худые запястья запросто уместятся в одну мою ладонь которой я мог бы удерживать Анну подо мной. Понимание, что мне ничего не стоит её соблазнить, и, будь во мне больше беспринципности, я давно уже мог бы лицезреть её упоение, блеск в восхитительно-бордовых глазах и чуть растрепанные моими пальцами темные локоны. Трогать и целовать отзывчивое тело. Кусать, ласкать и сколько угодно прижимать к себе. Ещё больше манит удивительно яркая, острая мысль, что при таком раскладе она отдавалась бы мне, зная меня, насколько это возможно. Не как прочие женщины, для которых я был загадочным незнакомцем, обладателем выдуманной мной же роли, далеким размытым образом. А. знает наиболее весомые эпизоды моей жизни, знает, что я столетиями делал с живыми существами, и все равно бы… Я давно уже не испытывал к себе презрения. Никаких мук совести. Но все эти фантазии — настоящая пытка, заставляющая меня чувствовать себя существом по меньшей мере озабоченным. Обычным извращенцем, растляющим мало что сведущую девушку. Я ведь знал её ребенком, и пусть она не маленькая девочка давно… всё ещё наивная, категорически неискушенная. И все еще моя пленница. Если учесть, что она в моем плену и в моей власти всецело, это было бы самое что ни на есть обычное насилие, какие бы сама она чувства ко мне уже ни испытывала. Трудно отрицать, что, как А. падка на крайности, так и я не меньше склонен к одержимостям. Я был едва не до фанатизма одержим идеей, желанием докопаться до истины в очередной из отраслей наук, а становлюсь одержим центром этой идеи. Иными словами, ею. Анной. *** Все пытаюсь понять природу возникшего чувства. Виной всему изолированность? Зацикленность всего эксперимента на одной только личности? Или стоит отбросить прагматизм и уйти в одухотворенность? Насколько же часты случаи, когда неисправимые подлецы обольщаются чистотой чьей-либо души. Ищут в том покой. Даже монстры нуждаются в нежности. Окруженные жестокостью, тонущие в крови, тянутся к святости в той или иной мере. К иллюзии искупления. К свету. Однако пусть отчасти мои симптомы подходят тому же диагнозу, я думаю, это далеко не тот случай. Для начала, меня уже не исправить. Хоть этот «свет» будет мощью самого солнца, я ничто в своей жизни не изменю. Во-вторых же, вся эта концепция вовсе кажется мне смехотворно притянутой. Странной и даже несправедливой. Будет один другому спасением, балансом, способом сдержать внутренних демонов, а что же до внутренних демонов второго в таком дуэте? Я не хочу, чтобы А. была «моим светом». Пусть хоть обезумит окончательно и возжелает мир на колени поставить — я помогу. Пусть делает что угодно. Будет кем угодно. Главное, рядом со мной. *** Иногда я задаюсь вопросом — не отрезвит ли меня освобождение из нашей клетки, до которого осталось-то меньше десятка лет? Не случится ли, что просто возьмет и ослабнет кокон этих душащих размышлений, в которых я заперт из-за отрезанности от мира? И схлынут надуманные чувства, и станет легче дышать. Отпущу А. и вернусь к прежней жизни. Это направление мыслей — как бальзам на душу. Отупляющий морфий. Жизненно необходимое лекарство, ведь это же было бы значительно проще. Потому что в обратном случае я впервые за долгие-долгие столетия попросту не представляю, что делать. *** Мои метания практически унизительны. Я чувствую себя юнцом и не сомневаюсь, что именно это — моя банально подбитая множеством факторов гордость — подталкивает меня к тому, чтобы окрестить ситуацию побочным действием эксперимента и забыть о ней по освобождении. Закрыться мыслями, закрыться от неё. Огородиться ледяной стеной и, быть может, вернуть в наше общение жестокость. Понимание, что это стало бы не более чем моей защитной реакцией на выбивающие из колеи обстоятельства, еще унизительнее. Даже А. разглядит в моем поведении обычную уязвленность, если я начну вновь вести себя по-скотски — она становится все проницательнее с годами. Учится глядеть вглубь, хотя и изначально могла удивлять меня своими умозаключениями. Углядела бы она, что всё это — не более чем эксперимент, и мое бремя уже стало бы не таким удручающим. Не стало бы никакого выбора и всех этих противоречий. Однако Анна, очевидно, наоборот предпочла забыться. Уходит всё глубже и глубже в эту топь. Ей уютно в своем выстроенном мирке иллюзорного покоя — наиболее удобный способ дожить оставшийся в заточении срок, который истекает всё больше и больше. И я уж точно не могу судить её за подобный гедонистический подход. *** Нет, и все же, я слишком привык к ней. Я привык к сладкому вкусу её крови, к звуку её сердцебиения и дыхания, к ощущению её кожи под моими пальцами. Я привык засыпать, чувствуя льнущее ко мне тело, неуверенно оплетающее меня руками и жмущееся к моей груди ещё крепче во время дурных мыслей и снов, будто я был ей спасением. Я привык читать не один, читать ей вслух, читать с её неисчерпаемыми рассуждениями. Чтобы прийти в себя, я вспоминаю бесчисленные годы до заточения и пытаюсь себя убедить, что мне по-прежнему никто не нужен для существования, но все эти воспоминания — о днях без неё — начинают казаться пресными. Не сказать, что бесцветными, но определенно лишенными одного единственного оттенка, который делал бы картину безупречной. *** Неужели это настолько сложно, просто перестать желать убиться *** Что интересно, А. сама же и колеблется. Я читаю это в её сознании, когда показываю ей сны, и читаю в её взгляде, в словах между строк, когда мы в яви. Вижу её тоску. И все равно она хочет лишиться этого, сбежать, ищет пути побега, пусть и не так яро, как в первые годы заточения. Её желание так или иначе покончить с собой по освобождении остается неизменным, а для меня в связи с этим ещё и необъяснимым. Как можно найти решение проблемы, если не можешь разыскать однозначный её источник, который был бы в силах изменить? Ничего из того, что уже сотворено, не поправить, и неужели ситуация поэтому не имеет выхода?.. Должна же у каждой головоломки быть разгадка. Не когда это касается Анны, судя по всему. *** Иногда мне забавно представлять, что было бы, будь у А. возможность прочесть все эти строки. Что и так было далеко от сухого документирования исследований, превратилось в сплошное описание того, насколько я становлюсь зависим. А если дать ей такую возможность? Научить своему родному языку, вручить записи и уйти, оставив двери подвала открытыми. И пусть делает с этим, что пожелает. Весомая и презренная часть меня, очевидно, категорически против такого исхода. *** Утро её самоубийства приближается с каждым годом, а я все не могу найти решение этой проблемы. Как будто откладываю на потом, не желая даже просто приближаться к этим мыслям и наивно веря, что все само разрешится, хотя подобный подход — не про меня уже много лет. Это все такая сатира, по правде… Комедия, не меньше, — многолетний вампир, безусловный страх многих живых существ, ломает голову над тем, как заставить девушку, которой и сотни лет ещё нет, хотеть жить дальше. Мне и дела быть не должно. Её выбор. Не хочет — пускай. Мне не привыкать теря Уж я с этим как-нибудь справлюсь. *** Если рассказать ей всё? Не рассчитываю на то, что это смягчит эффект, я не приверженец моралистского «горькая правда лучше сладкой лжи», это никогда не работало. Каждый, кто твердит вещи сродни «если бы ты только сразу рассказал мне все, я бы тебя простил» — обманывают и себя, и лжеца, добавляя последнему сверху причин для угрызений. Нет в таких ситуациях места прощению. Не случалось ещё на моем опыте, чтобы в мелких перипетиях человеческой жизни кто-то со всей искренностью счёл: «о, что же, он хотя бы признался, мне следует быть снисходительнее»… Мне и не нужно снисхождение. Мне не нужно прощение. Я только не могу уже больше смотреть в эти полные искренней ко мне привязанности глаза и продолжать весь этот цирк. Лежу нередко бессонными днями, когда Анна лицом утыкается мне в плечо, мерно дышит в мою шею во время безмятежного сна, осторожно перебираю её пряди и думаю. Снова и снова. Обо всем, что ей сделал. Я протащил её через Ад из скуки. Её страдания были мне развлечением, а я делаю без конца вид, что это в порядке вещей. Эти слова можно счесть за сожаление, но, конечно, нет. Нисколько. Сожаление о том, что уже сделано, — величайшая глупость. Куда лучше принять последствия собственных поступков и, если это необходимо, исправить ошибки. Но в том и дело, что нынешняя ситуация — непоправимая. Патовая. Я не раскаиваюсь ни в чем из содеянного, я жалею исключительно о том, что, как бы я ни поступил теперь, я потеряю её в любом случае. Какой ход бы я ни сделал, я уже проиграл. И Анне, и Силье, и в первую очередь — самому себе. *** Рву листы, тщетно пытаясь придумать какой-нибудь план, один другого отвратительнее. Вместо того чтобы принять уже просто последствия своих же поступков, я все выискиваю без конца подлые уловки, которые только добавили бы А. страданий, зато облегчили бы мне существование. Браво. Мужества мне не занимать. Из наиболее безобидных, невинных моих вариантов, если так рассудить… она ведь не считает дни сама. И вначале, и по сей день — ориентируется преимущественно на мои подсчеты и мои заверения, что в какой-то мере можно счесть наивностью. Я ведь могу солгать. Назвать иную дату и иной срок. Анна уже чувствует течение времени относительно должным образом, однако в общих чертах, не каждый час, порой и не каждые сутки. Я вполне мог бы аккуратными обманами выкрасть ещё пару лет поверх оставшихся семи, и она бы, по своей привычке забываться в книгах и грезах, не заметила бы различия… *** Мне сильно не нравится, что все эти обстоятельства заставляют меня вспомнить, каково это, когда тошнит от самого себя. Тошнит, раздражает, иногда откровенно выводит из себя неспособность отключить по щелчку отмершие уже давным-давно, но воскресшие из-за неё чувства. Само по себе умение чувствовать. В груди от одного только вида Анны ломит, и я бы с превеликим удовольствием скорее препарировал свою грудную клетку и изучил, что мне там не дает покоя, но это ведь не требуется. Ответ прост до банальности. *** Я всё ещё мог бы ей всё рассказать, и эти шесть с половиной лет ушли бы ей на осмысление. Анна ведь не так яро ненавидела меня — меня, своего похитителя, совсем еще незнакомого и для нее страшного монстра — уже в первые пять лет заточения, так почему бы не нашлось места тому же в те годы, что мы будем ждать 1918? Несколько лет придется пожить с её злостью, верно, и что с того? Я вполне мог бы… *** Не мог бы. *** Я объясню. Если даже не рассматривать отсутствие каких-либо гарантий того, что все пойдет в соответствии с моими планами, это в любом случае значило бы конец эксперименту. Необратимый. Я не отказываюсь от своих мыслей о том, что экспериментальная концепция происходящего мне уже несколько претит, и все же это единственная константа моего существования на данный момент. Неизменная переменная. Анна же — крайне изменчивая переменная. Если я расскажу ей правду, чересчур велик шанс, что она отвернется от меня окончательно, и тогда я лишусь и её, и потенциальных знаний, которые я мог бы извлечь за счет её неведения. То, что я испытываю к Анне, — нечто определенно сильное, но не сильнее моей страсти к познанию. Безусловно, легко об этом рассуждать, сидя в кабинете перед листом пергамента; в моменты же, когда Анна рядом, все эти холодные раздумья тускнеют, и все, о чем я думаю, это что мне не хочется её из своих рук выпускать. Но я не юнец, в конечном счете. Мне не сотня, не триста, даже не пятьсот лет. Уж должен уметь справляться со своими слабостями, оценивать ситуацию здраво, в долгосрочной перспективе. А потому трудно представить, что должно произойти — что Анна должна натворить, ведь слишком многое по итогу сводится именно к её действиям, — чтобы я всерьез задумался в какой-то момент о переоценке приоритетов, а не терзался лишь этими мимолетными соблазнами, которые по итогу всегда в конце концов преодолеваются. Ей нужно сильно постараться меня удивить, чтобы эта слабость, вкупе с утомительно давящей на нервы совестью, стала последней каплей и оказалась непреодолимой. И тогда, быть может, я задумаюсь о том, чтобы всё это представление прекратить. *** 20.10.1912 — конец эксперимента.