Часть 4

Я заключил с Арасакой больше контрактов, чем мог запомнить — с нулевых по семидесятые, наверное, они привыкли ко мне, как к своей подопытной крысе, ручной атомной бомбе в подсобке. И еще в нулевых я понял, что японцы застряли в предыдущем веке и никогда оттуда не выберутся, если кто-то не пнет их под зад очередной Хиросимой. Они создавали для меня всё новые и новые механические тела, ловили раннеров в цифровые тюрьмы, строили космические станции и черт знает что ещё, а сами таскали за собой самураев с мечами и подписывали контракты шариковыми ручками на бумаге. Вначале это казалось мне до смешного тупым, потом стало просто тупым, потому что нулевые сменились двадцатыми, тридцатыми, пятидесятыми, к этому времени я носил трехсоткилограммовую машину смерти вместо человеческого мяса, а самый могущественный человек в Японии ходил в халате и полагался на телохранителя с мономолекулярной катаной. Да это за пределом ебаной иронии. Когда-то мы с Муром говорили об этом, о подступающем цифровом бессмертии. У нетраннеров мозги неразрывно сшиты с хромом, только у меня — Драгун, у них — деки, но в общем и целом они понимают суть лучше других. Чистая органика уже фактически на свалке истории. Дальше — хром, цифра, симбиоз сознания и железа, рано или поздно Душегуб будет отлажен, рано или поздно киберпсихоз научатся вырезать из человеческих мозгов вместе со всем остальным балластом. В двадцатых я бы ссался от восторга. Последний фронтир и всё такое. Но сейчас семидесятые, а мы так и мнёмся на пороге, как будто толком не знаем, что со всем этим делать. Мур так и сказал — ты же понимаешь, Адам, цифровое бессмертие придет с миллионом возможностей, человеческий разум в итоге можно будет переписать, как код программы, это тебе не дробовик в руку вставить, такой пинок выбьет все опоры из-под нашего и без того хрупко держащегося социума. Какие законы нам придумать для нового мира? Как и на кого ориентировать их, какие ценности пытаться установить, если непонятно даже, кем мы станем за этим последним фронтиром? Это причина, по которой пока что Арасаке выгодней держать при себе киберпсиха в коробке, который хорошо управляется с боевыми машинами, чем полноценного искина, который делал бы это гораздо лучше меня. Человеческие мозги предсказуемы, даже мозги тех, кто время от времени должен проходить брейн-терапию. Искины — нет. Что до нового мира, то Муру стоило бы спросить не наёмника-соло, мои профессиональные качества лежат не в той области. Но даже мне ясно: как только хотя бы один человек перешагнет эту черту, все эти предосторожности сходят нахер. Как только был создан первый имплант, все задумались, как встроить в него пушку; как только это удалось провернуть, полная замена тела стала всего лишь вопросом времени. То же самое с цифровым бессмертием. Один громкий случай — и всё изменится. Мур тогда ответил, что если бы кое-кто не обосрался в двадцать третьем, то и волноваться было бы не о чем. Я счел это доебистой шуткой. Сейчас я думаю, что Эдди Мур не шутил. По нетраннерскому отделу прилетело больше всего, они до сих пор разгребают последствия взрыва — их собственный миниатюрный Датакрэш и вырвавшийся на волю искин, долбящийся в киберзаслоны Арасаки с тех самых пор. Альт Каннингем, вроде бы так ее звали, когда она ещё жила в мясной оболочке — до того, как ее обнулил ею же написанный Душегуб. И ещё я смутно припоминаю, что это и есть та самая причина, по которой Сильверхенд вообще примазался к операции Милитеха. Когда одно имя звучит так много раз относительно одной проблемы, возможно, проблема заключается именно в нём. Я пытаюсь вспомнить двадцатое августа двадцать третьего года, раз за разом, но даже усовершенствованная имплантами и стимами память не отзывается, только сблевывает обрывочные куски — Шайтан, Бестия, Сильверхенд, Спайдер. Морган. У Арасаки есть брейнданс того дня, самый надежный вещдок, но добраться до него, не имея нужного доступа, не очень просто. Мур, даже если он и мог бы воспользоваться гибкими привилегиями сотрудника нетраннерского отдела, не станет этого делать. Ёринобу, если он заинтересован в этой информации, одинаково может отказать мне в доступе или выдать фальшивую инфу, не считая уже того, что ему будет очень любопытна причина, по которой мне внезапно понадобился старый брейн. Проще всего было бы махнуть рукой и подождать новостей. Так сказал бы Джереми Грейсон: глупо дразнить корпу, которая кормит тебя неплохими эдди. Но Джереми плохо знаком с внутренним устройством Арасаки. Она переваривает сама себя, как любая достаточно большая организация; она стоит на угрозах взаимного уничтожения и таких же взаимных договоренностях. На верхних этажах все три фракции держат друг друга под прицелом, но каждый знает, что стоит хотя бы одной из них пойти на дно, как все прочие тут же затянет следом. Круговая порука как способ существования. Иногда это играет на руку даже мне.

***

Митико Арасака передо мной — трехмерная модель, наложенная на картинку с оптики — вопросительно склоняет голову. Всё её тело обтянуто безупречной синт-кожей, под которой прячутся высококлассные импланты; ей за шестьдесят, но она притворяется бессмертной — как будто время не двинулось с места после двадцатых. Кто-то другой мог бы даже купиться. Что там говорил Джереми? Что-то о золотой американской мечте великой свободы? Панки-революционеры, антикорповские говнари, соло-одиночки, принципиальные фиксеры. Не помню ни одного, у кого получилось бы остаться таким надолго. — Адам? Ты звонишь на мой личный номер. В ее голосе нет ни капли удивления. В двадцать пятом восемнадцатилетняя Митико Арасака настойчиво заверяла меня в том, что она собирается изменить мир и разрушить корпорацию зла. У нее даже получилось выпросить покровительство у Кресс, пока она занималась игрой в революцию и пыталась помешать операциям мегакорпы. В этом она была на один ход дальновидней Ёринобу: пошла к президенту, а не к уличным панкам. Чудеса американского гражданства. Шестидесятилетняя Митико — далёкое воспоминание о попытках изменить мир. Как и Ёринобу, мёртвый панк в ещё живом теле, и лицемерная сука Бестия, скопившая подачки от корпы на безбедную старость. Ты играешь по правилам или идешь в расход, и выживший забирает выигрыш. — У меня есть деловое предложение. Шифрование на ее личной технике не хуже военного и у телохранителя нет доступа к прослушиванию звонков на этот номер. Наибольшую проблему для конфиденциальности здесь представляют собственные системы Драгуна, но с чёрного ящика обычно сливают только брейны заданий и симуляций. Обычно. Иногда я подумываю, что это подарок той же самой круговой поруки: компромат на меня может оказаться компроматом на кого-то ещё, а это, в свою очередь, может оказаться очень глупой смертельной ошибкой. — Мне нужна копия моего брейна со взрывом Арасака-тауэр. Его скопировали сразу после взрыва, но у меня нет доступа к архивам. Она едва заметно хмурится. Мои всевидящие сенсоры ничего не могут считать с голограммы, у иллюзорной Митико не существует пульса и тепловых показателей, я вижу только, как поблескивает золотом риалскин на кончиках ее пальцев при случайных движениях. — Зачем он тебе? Она знает, что я толком ничего не помню о двадцатом августа двадцать третьего года — она спрашивала меня об этом. Очень давно, в те времена, когда мы трахались после Четвертой Корпоративной. Целую жизнь назад. Меня только начинало глючить в телах типа Gemini, Митико ещё не превратилась в корпоратскую суку, обтянутую золотым риалскином, небо над Найт-сити было красного цвета, и всё вокруг ещё не затёрлось в случайный шум. — О господи, — вздыхает Митико, сделав из моего молчания закономерный вывод, — ты снова пытаешься отыскать Блэкхенда? Похорони его, Адам. Этот брейн будет стоить тебе дороже его реальной цены. Я хмыкаю — вокодер выдыхает короткий шумящий смешок. — Меня это устраивает. — Может быть, это не устраивает меня. «Хато» играет по другим правилам. В этот раз я смеюсь почти открыто. — Все играют по одинаковым правилам. Чего ты хочешь от меня, официального резюме? Она поворачивает голову к чему-то за пределами видимости голограммы. Сияющая серебристая радужка в оптике Митико напоминает стальную. — Я хочу, чтобы ты сказал, зачем тебе этот брейн на самом деле. Почему он вдруг понадобился тебе сейчас? Она умнее, чем Эдди Мур. Не то чтобы в этом стоило сомневаться. — Кое-кто напомнил мне о Моргане, — говорю я. Именно потому, что Митико Арасака умнее, чем Эдди Мур, я не могу даже упомянуть ничего, что могло бы навести её на планы Ёринобу — подставлять нанимателя дурной тон. — Если он мёртв, тем хуже для него. — Тогда почему ты не запросил доступ у Ёринобу? — По личным причинам. Волшебные слова в корпоративном мире. Они говорят Митико всё, что ей нужно было узнать. — Я постараюсь отыскать твой брейн, — после долгой паузы произносит она. — Ты еще берешь заказы на что-то помимо массовых убийств? — Если это не нарушает моего контракта. За мою работу не расплачиваются такой мелочью, как один брейнданс. Можно сказать, «Хато» досталась редкая скидка. Она усмехается, словно услышав в моих словах какую-то шутку. — Хорошо. Я перезвоню, когда будут новости. Я киваю и выключаю звонок. Голограмма Митико исчезает со слоев моего зрения, как старое воспоминание. Подумать только, в двадцать пятом я учил её нормально стрелять без смартлинка и отмерять синткок. За синткок мне потом выговаривал какую-то хуйню Кен Забуро, её тогдашний телохранитель; о нём в те времена любили пиздеть, что он единственный на свете мог бы встретиться с Блэкхендом и свести бой вничью. Не знаю, сумел бы Кенни провернуть такое со мной в Дай-Они. Лично я сомневаюсь. Боевые подпрограммы Драгуна дремлют в своем полумертвом сне, готовые проснуться за долю мгновения — быстрее, чем успеет сформироваться мысль. Хром быстрее мяса. Даже человеческие мозги научились обходить собственное медлительное самосознание: мы называли это «сперва стреляй, потом думай». Синт-мышцы превращали рекламный пиздеж в реальность — никакого больше предела в двести пятьдесят герц. Морган довёл концепцию до абсолюта со своим Сандевистаном, он уступал мне во всём, кроме этого; пока моя нервная система пыталась справиться с двойной цепочкой обратной связи от первичного механического тела и внешней брони, Сэнди увеличивал скорость его реакции втрое. Мне пришлось бы выжать всё из себя и Дай-Они, чтобы убить его. Ему пришлось бы оверклокнуть свой Сэнди и поджарить себе половину нервов, чтобы убить меня. В этом и была вся прелесть. В Драгуне есть свой Сандевистан, по минимальным спекам, арасаковские инженеры боялись окончательно сварить мне мозги вкрутую полной нагрузкой боевых систем. Сейчас Блэкхенду понадобилось бы придумать что-то получше одного только Сэнди, чтобы выйти против меня и выжить. Тот факт, что для этого ему пришлось бы нагрузиться хромом до практически полной замены тела, только добавляет иронии — ещё немного, и мы дошли бы до цифрового бессмертия, а, Морган? Хотел бы я встретить в семидесятых соло, который мог бы заставить меня разогнать Драгун, как я разгонял Дай-Они — до максимума, до предела, так, что и адские дозы подавителей едва удерживали меня по эту сторону психоза. Нет ничего хуже оружия, которое не используется в полную силу своего потенциала; непрерывно двигайся, иначе однажды не отличишь себя от встроенного автопилота. Привыкание как лоботомия замедленного действия. Зацикленный терапевтический симулятор сборки ебаного кубика. Может, мне стоит ещё раз взять в руки свой старый Хеликс.

***

— За соседними высотками ави никто не засечет. Другого варианта быстрого отхода я не придумал. Схематичная трехмерная модель ландшафта вокруг меня кажется почти настоящей — симулятор отрисовывает ее до мельчайших деталей. Только здания прозрачные, выстроенные из светящихся линий. Я без труда нахожу место, о котором говорит Грейсон. — До него метров триста бежать, — добавляет он. Он смотрит на ту же симуляцию, что и я, подключенный через свою простенькую мини-деку. — Триста сорок. — Ну, триста сорок. На крыше обычно дежурит наблюдатель с дронами, они могут тебя увидеть на пути к ави, если дроны прошаренные. Там хрен знает сколько военной техники… может, если накрыть их глушилкой… а, чёрт, всё равно рисково. Симуляция сворачивается, распадаясь цифровым миражом в огнях городских высоток. Грейсон устало трёт рукой глаза. Миллисекундные задержки в реакции и общие биопоказатели вполне ясно говорят о том, что он заебался. — Попробую нарыть какую-нибудь инфу о сменах, — говорит Джереми. Я киваю: старая добрая взятка или шантаж, безотказные средства, которые спасли немало заказов. — Кстати, я… Он прерывается на полуслове, глядя куда-то мимо. Большинство моих сенсоров не замечает ничего странного, поэтому приходится обернуться, дать обзор оптике — и всё становится ясно в ту же секунду. Весь Найт-сити сейчас замрёт, как Джереми Грейсон. Весь мир. Новости от Митико пришли быстро: брейна за двадцатое августа двадцать третьего года в архивах не было, как и бэкапа. Часть данных кто-то подтёр, и подтёр мастерски — не осталось никаких следов. Работа нашего нетраннерского отдела, нечего и гадать, вопрос только в том, кто отдавал приказ. Ёринобу или Сабуро? Кому захотелось спрятать что-то, что произошло в день, когда Арасака-тауэр взлетела на воздух? Что-то или кого-то. Хорошо с энграммами, когда-то говорил Мур — их можно перепрограммировать, хотя это и непросто сделать; можно изменить что угодно в оцифрованном разуме, воспоминания, характер, стереотипы мышления. Такое не провернёшь с килограммом человеческих мозгов. И в этом он, конечно, прав — пятьдесят лет назад о таком никто и не мечтал, ну, разве что, можно было ебнуть как следует термоядерной дури и проснуться, не помня вчерашнего дня. Обнулить свежие воспоминания, не тронуть более давние. Идеально работать не будет, останутся артефакты, случайные вспышки, больше похожие на приступы дежа-вю, но если под рукой нет ничего лучше и времени в обрез… Тогда это, скорее всего, было вызвано отчаянной попыткой скрыть правду. Сфабриковать свою собственную версию теракта, чтобы отыграться хотя бы на компенсациях и новых сделках с конкурентами — на руках у Арасаки уже был мой брейнданс, брейны не разговаривают, а свидетели могут. Если через мой биопод действительно тогда прогнали дрянь, которая выжгла мне память, легко понять, чего этим хотели добиться. Но архивы чистили позже. Даты нет, следов нет. В Сети с этим проще — ни отстрелянных гильз, ни кровавых ошметков на стенах, но почерк один и тот же, по очень похожему приказу я обнулил Мацуду из «Стальных драконов». В Арасаке готовится что-то большое. — Ты об этом говорил? — спрашивает Джереми, зачарованно глядя на стену огромного небоскреба далеко впереди. На чёрной плоскости зажигается безупречным белым рекламная голограмма, вычищенная маркетологами до блеска, почти такая же идеальная, как корпоративная Масамунэ. — Не уверен, — отвечаю я. — Может быть. Голографические воксели складываются в стилизованную букву R. Relic, поясняет текст прямо под ней. Первый анонс бета-тестирования. Такая же идеальная гладкая анимация заменяет слова про бета-тестирование на главный слоган: «Сохрани свою душу». Джереми ржёт в голос. Даже ему не пришло бы в голову продать Душегуб под таким лозунгом, наш отдел маркетинга не зря получает свои деньги — с такой иронией наебать весь мир надо ещё суметь. — Ну, — всё ещё усмехаясь, говорит Грейсон, — это точно будет весело.