Часть 3

Треть работы соло — умение махать пушкой, еще треть — надежный раннер, и еще треть — оператор, который знает, что делает. Дебилы-одиночки в лучшем духе говнарей двадцатых годов нихуя не понимают, если думают, что можно в одиночку пойти и затащить невыполнимый заказ, выбраться живым и краску на хроме не поцарапать. Джеремайя Грейсон — один из лучших операторов, с которыми я работал. Из тех, кто никогда не прошел бы отборные туры Арасаки, потому что Арасаке нужны хорошие исполнители, послушные ребята типа Эдди Мура — Эдди похуй, что там происходит за пределами его головы, он бегает в киберпространстве, делает, что ему говорят, и ему срать, кто и как получает с этого деньги. Выдай менеджер Грейсону стандартные корповские тесты, Джереми рассмеялся бы ему в лицо, подтерся бы проштемпелеванными бумажками с эмблемой Сабуро и свалил бы на вольные хлеба. В нём ровно столько инициативы, чтобы мне не надо было ебать себе мозг, чем его занять во время моего отсутствия, и ровно столько здравого смысла, чтобы мне не пришлось волноваться, что Грейсон кинет меня без причины. Уверен — у него нарыто на меня компромата не меньше, чем у меня на него. Ещё Джереми мастерски умеет и любит пиздеть, но отлично понимает, когда его ценное мнение нахуй не всралось, и не делает из этого проблемы. Для человека он вообще проявляет удивительную моральную гибкость, единственное, с чем он не способен смириться, так это бессмысленная работа. Отхерачил бы ты на корпу пятьдесят лет, Джереми, ты бы нахуй с катушек съехал. Грейсон коротко делится со мной новостями. Найт-сити никогда не спит, если ты не на его волне, тебя вышвырнет на берег, подыхать среди тонн мусора, пережившего своё время. Грейсон рассказывает о последних операциях Милитеха, о новых контрактах Биотехники, о странной движухе на черном рынке имплантов — то ли из-за ломаного хрома, то ли по другой неизвестной причине психов в городе расплодилось столько, что Макс-таку не хватает людей. Похоже, корпы опять мощно вкладываются в исследования по киберпсихозу. Но это всё не то. Я прокручиваю новости Грейсона через алгоритмическую мясорубку генератора сценариев, но просчитать мир сложнее, чем просчитать траекторию полета пули. Всё не то. Ничто не напоминает ни о Мацуде, ни о взрыве Арасака-тауэр. Джереми выжидающе глядит на меня. Он сидит на диване — «Эбунике», даром что ржавая, обустроена прилично, еще немного и сойдет за лакшери-яхту — поэтому, чтобы посмотреть мне в лицо, Грейсону приходится задирать голову. — Что? — В Арасаке что-то происходит, — говорю я. — Возможно, готовится что-то интересное. Непохоже на обычную возню фракций. Джереми задумывается и втыкает пустой взгляд в телик, где беззвучно крутится какая-то очередная тупая реклама с голыми бабами. Он залипает на всякое говно, но мне насрать — я знаю, как Грейсон работает, и пока он работает хорошо, может делать что хочет. — Нет, — наконец бормочет он, — ничего такого не замечал. Есть детали? — Нет. Грейсон цокает языком. Без деталей рыть нечего, но он, в отличие от дебилов из Мальстрема, понимает слова «соглашение о неразглашении» и не достаёт меня тупыми вопросами. — Буду поглядывать, если что появится, я дам знать. А что, впереди что-то веселое? Стоит ждать? Я пялюсь на него неподвижными красными светодиодами оптики. — Шутишь? Я скоро ебнусь от этой рутины. Джереми посмеивается в ответ. — А мог бы телок клеить в брейн-клубах или дурь гасить. Точно не хочешь попробовать другое тело? — Для меня разницы никакой. Не думаю, что я вообще сумел бы сейчас перепрыгнуть в другое тело так же легко, как раньше. Когда-то я прыгал между Самсоном и Gemini, потом мне впридачу досталась Дай-Они, после этого был Драгун. Драгун выточили под меня, и меня — под него, мы притирались друг к другу через глюки и несовместимости, даже для устойчивого к киберпсихозу разума такая машина — немалое испытание. Я сумел свыкнуться. Врос в новое тело, как врастал в любой хром, делая железо частью себя — от встроенной пушки до намагниченных когтей-гарпунов; перестроился под колоссальный массив сенсоров, создающих ландшафт мира в нескольких различных системах разом. Привык не раздумывая доверять боевым алгоритмам, спаявшим вместе интуицию соло и сверхмощности встроенных процессоров. И все равно — все равно Драгун похож на человека. Больше, чем я бы хотел. Даже самое продвинутое искусственное тело будет напоминать человеческое, будет двигаться, как человек, и говорить, как человек: забери слишком много, и мозг потеряет последнюю связь с реальностью. Всё превратится в пародию на пародию на пародию, в старую видеоигрушку про кроваво-красное небо и уродливых тварей под дулом дробовика. Но сделать сейчас шаг назад, выбраться из Драгуна и снова оказаться запертым в Gemini, с его искусственной имитацией дыхания и сердцебиения, c синт-кожей, которая рвется от любой царапины, с руками, в которых нет ничего, кроме укрепленных костей… с восприятием, урезанным в три раза… я бы ебнулся. Никакие подавители не выдернули бы меня из психоза. — Ну, каждый торчит по-своему, — философски заключает Грейсон. У него настолько эластичная моральная позиция, что леваки НСША померли бы от зависти. Ему нравится трахать красивых баб, гонять на крутых тачках и пить дорогое шампанское. Большинству людей это нравится, человеческие мозги так вылеплены, мне тоже когда-то нравилось, но ещё мне нравилось убивать. Я ловил с этого кайф, ещё когда состоял из мяса больше чем наполовину. Положительное подкрепление, которым награждали меня за это заточенные под убийства искусственные тела, только закрепило эффект, заменило всё остальное, и еблю, и вкусную жрачку, и что ещё там осталось в далёком прошлом. Иногда я подумываю, подкармливают ли так же солдат Макс-така: по кусочку кайфа, по грамму эйфории, не слишком мало и не слишком много, только чтобы удержать их на самом краю. Чтобы они сами решили — им выгодней удержаться. Пока ещё. Нас называют ебнутыми психами, но если бы все люди были такими, как мы, на рекламе в телике крутили бы не горячих телок, а разрывающиеся бошки, и это называли бы отличным весельем, и на этом бы с удовольствием делали такие же отличные эдди. Вчистую, а не как сейчас, на подпольных черных брейнах. И кто тогда был бы хорошим парнем? Разницы никакой. — Есть что-нибудь интересное? — спрашиваю я. Джереми молча отщелкивает из нейропорта щепку и протягивает мне. Инфа по перспективным заказам, обычно один или несколько из набора бывают и впрямь стоящими. Я только и успеваю начать их проглядывать, когда Грейсон внезапно оживает: — Бля, это что, тот самый Малориан? Тридцать пять-шестнадцать?! Он неотрывно пялится на пистолет, который я машинально положил на стол, как на чудо света. — Пушка Сильверхенда, — отвечаю я, хотя у Грейсона так горят глаза, что не остаётся никаких сомнений — ему и так отлично известно, чья это была пушка. — Пиздец, — восторженно сообщает Джереми, — я ее только на записях концертов видел! Вокодер давится моим смешком, искажая звук. — Ты что, фанат? Он энергично кивает. — Да я, блин, вырос на «Самурае». Охуеть! Откуда у тебя эта пушка? Я думал, Сильверхенда взрывом нахрен распидорасило, вместе с Малорианом и всем остальным… — Моим дробовиком его распидорасило, — говорю я. Джереми глазеет на меня в таком восторге, как будто обнулить понтового рокербоя — круче, чем то, что я проделывал на наших заказах. — Так это ты прикончил Сильверхенда? — Грейсон ржет. — Господи боже, Адам, блядь, да это просто… да я даже не знаю, что сказать! Лучший день в жизни Джеремайи Грейсона. Даже мне становится весело, почти как в «господи боже Адам блядь» двадцать третьем. И тут я вспоминаю ещё кое-что. — Только это не я его кончил, — добавляю я. — Это был Душегуб. Вот теперь Джереми Грейсон охуевает по полной. Он даже какое-то время молчит, видимо, обрабатывая новые данные. — Погоди, — осторожно, но твердо произносит он. — Душегуб — это что, не пиздеж? Срок неразглашения по моему тогдашнему контракту длился двадцать лет, а прошли уже все пятьдесят. Арасака постаралась, превратила за эти годы свой черный мега-софт в старую байку, которую мусолили так долго, что она успела всем надоесть. Но если ты хоть раз видел, как работает старый добрый первый Душегуб, его уже ни с чем не спутать. Я видел — моя оптика видела, даже пока мы с Шайтаном пытались убить друг друга — как корежило Сильверхенда, он был уже без сознания, выстрел его почти что располовинил, но нетраннерша успела засунуть в него щепку. Мозги как будто заживо сгорали вместе с нервами, его дёргало, как на электрическом стуле, мясная требуха лезла наружу вперемешку с дробью Хеликса. Когда взорвалась бомба, от Джонни-рокербоя уже и оставалось-то примерно нихуя, поджаренная начинка в дерьме и ссанине. И отделял его от взрыва больше чем десяток этажей — а это были надежно выстроенные этажи, пуленепробиваемые стекла, сверхпрочные укрепления, бетон и сталь. Милитех планировал, что бомба промчится на лифте вниз, к подземным этажам, там расположены датацентры и нетраннерский отдел, но что-то пошло не по плану. Лифт застрял на сто двадцатом, таймер оттикал своё — и бомба ебнула, как ей и полагалось. Сложила обе башни, как карточный домик. Тысяча с лишним жмуров, красное от выбросов небо, радиационный фон по всему району. Кажется, я был на крыше, когда Арасака-тауэр развалилась у меня под ногами. Кажется, Морган был рядом со мной. Вот только среди тысячи двухсот покойников его не было. Я смотрел списки. Его невозможно было не опознать — с его хромом, с удаленностью от эпицентра, с его блядской невероятной удачей — но его не было, ничего не было, никаких следов. — А Сильверхенд? — спрашивает Джереми. Как будто на Моргана ему глубоко поебать. Он крутит в руках Малориан с благоговейным любопытством, уже растратив весь магазин на выстрелы куда-то в залив, в сторону океана — обе руки у Грейсона искусственные, идут в комплекте с укрепленными спинными мышцами, ему отдача сильверхендовой пушки нипочем. — Все, что собрали, кинули в компост вместе со всеми, кого размазало. Закопали на севере, где нефтевышки, — безразлично отзываюсь я. На Джонни-рокербоя глубоко поебать уже мне. — А его барахло досталось мне. Я почти всё продал. Грейсон вздыхает и с явным сожалением возвращает пистолет на стол. Как будто у него хватило бы денег купить вещи Джонни Сильверхенда. Я сделал на наследстве чокнутого говнаря столько эдди, что тогдашние чеки Арасаки рядом с этой горой бабла казались смешными. — А что тебе до Моргана? Мог он выжить или не мог, уже полвека прошло, — Джереми ни с того ни с сего съезжает с темы Сильверхенда и с интересом поглядывает на меня. Он только прикидывается тупым: Грейсон отлично знает, как срались мы с Морганом, наверняка он разузнал про меня всё, что сумел, а это и секретом-то никогда не было. — Блэкхенд же когда родился? Если он и жив, ему уже под стольник. Вечную молодость, насколько я знаю, даже Сабуро ещё не открыл. — Он мог провести полную замену тела. Поддерживать регенерацию клеток мозга проще, чем весь мясной комплект. Я старею медленнее, чем люди. Память, рефлексы, паттерны реакции — всё, что медики Арасаки могли вложить в меня, они уже вложили. Морган всегда был против полной киборгизации, но ещё он всегда был прагматиком, и только поэтому он дожил до своих лет. Только поэтому он вообще стоил моего внимания. — Ну, может, — задумчиво откликается Джереми. — А что Душегуб? Если это и правда полная оцифровка сознания… ну, ты понимаешь. Вокодер взрыкивает хриплым искаженным смешком. Я отлично понимаю. — Душегуб не создает идентичную копию. Всегда есть повреждения, потеря данных. И время от времени он всё ещё выжигает мозги. Если бы Арасака могла — они бы давным-давно превратили меня в бэкап на щепке и выкинули бы биопод на свалку, к ржавеющим нефтевышкам. Если они до сих пор этого не сделали, значит, риск попросту не оправдан. Пока ещё. Джереми чуть подаётся вперёд. Он предельно серьёзен. Он понимает, что «пока ещё» — это вопрос времени и ничего больше, потому что денег и ресурсов у мегакорпы хватает с лихвой, и ещё он понимает, что Император не молодеет, а раз так, со стороны Сабуро логично было бы вложиться в запасной план. — Не думал полностью вернуться во фриланс? Старые добрые времена соло-одиночек и всё такое. С твоими деньгами и связями… Джеремайя Грейсон — умный мальчик, он ни за что не поверит, что корпа вложилась бы в машину смерти вроде Драгуна с киберпсихом внутри, если бы у них не было надежного контроля над своей игрушкой. Единственное, в чём он не уверен — почему я ещё не свалил. Может, я и в самом деле мог бы. Годами выискивать по черному рынку детали для подходящего искусственного тела вроде Драгуна, купить надежного рипердока, который мог бы провести настройку и операцию, и затеряться потом где-нибудь в Китае или Советах. Без всевидящего ока корпы, которая смотрит глазами моей оптики, без врезанных в прошивку ограничителей, которые поджарят мне мозги, если я сделаю что-то, что не понравится Арасаке. Конечно, это самый оптимистичный сценарий, потому что Арасака ни за что не позволит мне уйти живым со всеми их договорами о неразглашении, а сбежать от охоты, которую прицельно ведет мегакорпа, практически невозможно. Может, из всех ещё живых соло Найт-сити я единственный и мог бы это провернуть — так думает Джереми, а интуиция редко его подводит. Он никак не может понять, что всё превратилось в серую статику, в шум на периферии. Красное небо погасло давным-давно. Только микровспышки кайфа от смертельных выстрелов ненадолго возвращают ему цвет. — А какая разница? — спрашиваю я. Грейсон глядит на меня пару секунд, потом хмыкает и откидывается на спинку дивана. — Тогда для чего всё это вообще? В чём смысл? Будь на его месте кто-то другой, я бы посоветовал ему завалить с философией и заняться делом. Но Джереми никогда не пытался втирать мне своё мнение, он любопытен просто по факту, и, к тому же, он правильно относится к коллекционному оружию. Малориан — не мой стиль, но приятно видеть, что кто-то способен оценить его по достоинству. Поэтому я открываю Джереми великую жизненную мудрость вместо того, чтобы послать его к херам. — В том, чтобы непрерывно двигаться, — говорю я Джереми Грейсону. — Ад пожирает праздных.