Глава XIV

      На счастье Кику, замужество не стало для неё кошмаром. Мадара по-прежнему был с ней ласков, позволял продолжать плести корзины и вазы для жителей Конохи, мало в чём ограничивал — хотя сама Кику мало что у него просила, — но появлялся дома редко и только ближе к вечеру. Кику оставалось делить с ним ночи и те редкие минуты утра, прежде чем он снова покидал её. Взамен времени Мадара щедро одаривал свою жену подарками: различными шпильками, гребнями, нарядами — всем, чего она только могла пожелать. Кику было неловко принимать столь дорогие и, как ей казалось, излишние подарки, но ей всё же было приятно такое внимание, потому она то и дело выходила на прогулки с новым веером или в новом кимоно. Мадока, которая продолжала быть её подругой, каждый раз с восторгом смотрела на очередную вещицу, подаренную Мадарой, и каждый раз отмечала его безупречный вкус.       — Ты должна быть самой счастливой во всей Конохе! — с нотками зависти говорила ей Мадока.       Кику только отмахивалась и краснела. Она пусть и была счастлива, как ей казалось, но всё же не забывала о своём шатком положении в Конохе. Даже будучи женой главы клана Учиха, Кику не становилась наследницей знатного клана или умелым шиноби — она оставалась безродной корзинщицей из безымянного поселения. Ей просто однажды улыбнулась удача, но кто знает, как долго она продержится на своём пьедестале.       Вместе с новым статусом пришли и новые обязанности: теперь Кику должна была сопровождать Мадару на всех светских встречах и торжествах. Мито любезно согласилась познакомить Кику с этикетом и правилами, которые необходимо было знать жене советника Хокаге. Несмотря на то, как негодовала Узумаки из-за брака Кику и Мадары, она пыталась сохранить память о том, что когда-то они с корзинщицей были друзьями. К тому же им обеим часто приходилось оказываться вместе на всякого рода встречах, когда послы или главы соседних деревень и стран приходили к их мужьям за делом, и Мито считала, что в таком случае будет лучше, если между ней и Кику хотя бы не будет вражды.       Каждый раз эти визиты проходили одинаково: все друг другу любезно кланялись, заводили беседу и только дело доходило до причины встречи, Хаширама поворачивался к Мито и привычно по-доброму говорил:       — Я думаю, наш разговор будет слишком утомителен для дам. Не лучше ли тебе пойти прогуляться, душа моя?       Каждый раз в его глазах Мито читала немую просьбу не обижаться, с честью принять уготованную ей роль. И она принимала.       — Пожалуй ты прав, дорогой, — давно выверенным тоном отвечала Мито и, поклонившись гостям, уходила.       Мадара в такие минуты аккуратно дотрагивался до руки Кику, что ещё не совсем привыкла к этому театру. Это был условный знак, означающий, что и ей пришло время уйти на время переговоров.       — Пожалуйста, составь Мито-сан компанию, — говорил Мадара почти шёпотом, и Кику подчинялась, покидала комнату вслед за Мито.       Если гости приводили на встречу своих жён тоже, то Узумаки и Кику загадывали другую роль: их просили показать дамам деревню, развлечь на время переговоров. Они, в частности Мито, знающая Коноху лучше всех, безукоризненно выполняли это задание, но Кику каждый раз замечала, как её подруге часто не нравится это занятие, как холодна она была с жёнами послов и других важных господ. Её чёрствость Кику старалась сглаживать своей добротой. Исключением были лишь некоторые давние знакомые Мито, с которыми она была привычно добра.       Пока они неспешно прогуливались по Конохе или сидели где-нибудь в саду, их мужья вели переговоры, которые первое время после появления Кику в этом кругу, начинались одинаково: важный гость с интересом наблюдал, как Мадара общается с женой, а потом провожал её полным любопытства оценивающим взглядом, когда та покидала комнату.       — Что за премилая у вас жёнушка, Мадара-сама! — восклицал гость, стоило закрыться фусума. — Честно говоря, никогда не думал, что вы вообще женитесь, а уж что на такой кроткой девице и подавно! Даже не верится.       Мадара терпеливо слушал эти речи, слегка улыбаясь. Он ничего не отвечал, лишь посмеивался, и в сдавленном смехе этом чувствовалась какая-то угроза, неприязнь. Он пресекал всякие попытки важных гостей познакомиться с его женой поближе. Когда женщины возвращались в конце переговоров, гости иногда пытались завести разговор с Кику, продолжая начатые восхваления новоиспеченной Учихи.       — И как вы только согласились выйти замуж за этого человека? Такой нежный цветок да с такою вороной! — шутил гость.       Мадара таких шуток не ценил, лишь из приличия, чтобы не нарушить хрупких договоренностей, терпел, чтобы не выдворить гостя из деревни в ту же минуту. Не будь в эту минуту рядом Хаширамы, Учиха неприменно сделал бы это, но Сенджу вспыльчивости друга не одобрял и всячески старался сгладить углы. Кику речей гостей никогда не понимала и слушать не хотела, всё, что она могла, это смущенно опускать голову и тихо отвечать:       — Я просто люблю…       Гостя такой ответ никогда не устраивал, и он снова начинал расходиться в похвале и сетованиях на судьбу, которая свела Кику с Учихой. Взамен такой партии он предлагал, конечно же, себя. Так продолжалось до тех пор, пока Мадара окончательно не терял терпения и, смерив грозным взглядом надоедливого гостя, отвечал, стиснув зубы:       — Оставьте мою жену в покое, вы ей неприятны.       Тогда гость замолкал и спешил покинуть деревню, боясь гнева Учихи. Часто Кику сама с мольбой смотрела на мужа, безмолвно прося прекратить эту муку: слушать подобные двусмысленные комплименты для неё было настоящим наказанием.       Кику нравилась важным гостям хотя бы потому, что в присутствии Мадары она не могла никому не нравиться, а каждый третий считал, что должен поделиться с Учихой своим мнением о его находке. Кику оставалось только со смирением принимать неуместные попытки ухаживать за ней и надменные, полные презрения взгляды тех, кто на самом деле не понимал выбора главы клана Учиха. Кику пыталась вести себя достойно, чтобы не позорить мужа, что с её кротостью ей неплохо удавалось, Мадара же был готов поставить любого, кто посмеет сказать что-то его жене, на место.       — Не слушай, что они говорят, милое создание, они все глупцы, — говорил вечерами в такие дни Мадара, когда они с Кику оказывались наконец одни.       Кику послушно соглашалась, ближе прижимаясь к мужу.       — Мне они все безразличны. Моё сердце ваше и ничье более, — отвечала Кику.       Первые месяцы замужества корзинщица ещё продолжала плакать без причины, как она считала: она просто просыпалась в слезах или замечала посреди дня на щеках солёные следы. Ночами в такие моменты Кику спасалась в объятьях Мадары, днями забывалась за делом: она продолжала плести корзины, активно занималась устройством сада. Вскоре и эти странные слёзы прекратились.       Клан Учиха, к всеобщему удивлению, принял Кику радушно. Многие были удивлены свадьбой главы, но те, кто уже был знаком с Кику, как неплохой ремесленницей, не могли сказать о ней ничего дурного, других подкупала её доброта и простота. Как и у всякого известного лица, у жены советника Хокаге были свои недоброжелатели, но они терялись на общем фоне — не без помощи её же мужа, который верно держал данное когда-то слово.       Так проходили месяцы, успела минуть пара лет, Кику окончательно утвердилась в своих правах, как жена Учихи Мадары, Мито наконец смогла принять её новый статус и старалась делать всё, чтобы восстановить их прежнее общение. Мадара не позволял жене Хокаге навещать Кику, но не запрещал ей самой встречаться с Мито. Заходить в дом Учихи могли лишь немногие друзья корзинщицы: это дозволялось Мадоке, в которой Мадара не видел никакой для себя опасности, Хашираме и паре женщин из Учих, которые познакомились с Кику ещё до её замужества. Любой гость должен был получить одобрение Мадары, прежде чем Кику могла пригласить их на чай или разрешить ступить на порог их дома, принимать гостей корзинщица могла только ограниченное количество времени и только в передней.

***

      Хрупкое спокойствие, воцарившееся в сердце Кику, разрушилось одним вечером, когда Мадара вдруг вернулся домой непривычно рано. Это была середина осени, когда настала пора для перелётных птиц улетать на зимовку и снова пришла власть ворон в садах и на улицах деревни.       Когда Мадара зашёл в дом, Кику хотела было привычно заговорить с ним о прошедшем дне, получить одобрительный взгляд, но тот приветствовал её в спешке, не обратив должного внимания. Кику с тревогой наблюдала за тем, как Мадара куда-то собирался: готовил гунбай — своего привычного спутника в битвах, проверял мечи и кунаи. Заслышав скрежет стали, вороны перебрались с веток деревьев поближе, на энгаву, траву двора.       — Скажите, что-то случилось? Конохе грозит беда? — встревоженно спросила Кику, когда окончательно убедилась в том, что мужчина куда-то собирался.       Услышав вопрос, Мадара оставил своё занятие и повернулся к ней. Он смотрел на Кику каким-то странным, отстранённым взглядом. Вороны стали прислушиваться к тихим словам.       — Я ухожу из Конохи, — ответил он хмуро и снова вернулся к сборам.       — Как! Надолго ли? — удивлённо спросила Кику, подходя ближе к нему.       Любая долгая разлука с мужем была ей неприятна: каждый раз она страдала от невыносимой головной боли и становилась будто сама не своя. Если он вдруг уходил на какую-то длительную миссию в этот раз, Кику хотелось провести хотя бы немного времени перед тем, как расстаться, но следующие слова Мадары разбили все её надежды.       — Насовсем, — ответил Учиха, и сердце Кику пропустило удар.       Она в ужасе смотрела на него, пытаясь найти на его лице хоть какой-то намёк на то, что это всего лишь шутка, доказательство, что он говорит несерьёзно, но Мадара был хмур и задумчив. Ни малейшего сомнения не могло остаться: он действительно был намерен покинуть Коноху.       — Разве так можно? Каждый, кто покинет деревню без спроса, будет считаться предателем, Хаширама-сан знает о… — неуверенно начала Кику, но Мадара прервал её, услышав имя друга.       — Плевать на Хашираму! Этот глупец-идеалист… его мечта себя не оправдала, — воскликнул он в гневе, заставив Кику вздрогнуть.       Вслед за его словами закричало испуганное чем-то вороньё. При Кику Мадара обычно старался прятать свою жестокость. Только в этот момент эмоции его были на пределе, затмив привычную деликатность. Даже заметить, как он испугал Кику, Учиха был неспособен в эту минуту.       — Я думал, что мир шиноби изменится, когда мы с Хаширамой создадим Коноху, деревню, где шиноби из разных кланов будут жить бок-о-бок, не зная разладов, но сейчас я вижу: ничего не вышло. Все тщетно, этот мир уже не исправить, — продолжал он, не замечая, как на глазах Кику стали наворачиваться слёзы.       Ей больно было смотреть на такого Мадару, но и свою роль в этом спектакле она не понимала. Кику боялась, что, покинув Коноху, он покинет и её. За время замужества Мадара стал неотъемлемой частью её жизни, она не представляла, что станет с ней, если он уйдёт, потому Кику так хотелось удержать его или хотя бы получить заверение, что они ещё встретятся, что разлука эта не продлится долго.       — Что вы такое говорите? Разве Коноха не ваш дом? — дрожащим голосом спросила Кику.       Она хотела подойти ближе к мужу, но стоило ей сделать шаг, как она тут же передумала, боясь гнева Мадары. На её жалкие попытки переубедить его, мужчина только усмехнулся.       — Коноха была не более чем экспериментом, — ответил он. — Мало объединить враждующие кланы, это не отнимет их жестокость, ненависть. Этот мир полон страдания и боли, он пропитан ими насквозь, и Коноха его часть, она не лучше, чем то поселение, из которого ты сбежала.       Мадара не повышал голоса, но в его словах чувствовалось презрение, копившееся в душе годами. Идея, которая должна была стать воплощением их общей с Хаширамой мечты, не оправдала себя. Он не смог добиться того, чего желал, и теперь пришло время искать другой способ достичь цели. Та политика, которую вёл Хаширама будучи Хокаге, казалась ему неправильной, слишком мягкой: Сенджу шёл на поводу у испорченных несправедливым миром людей. Мадара не мог больше мириться с этим.       Услышав упоминание своего родного поселения, Кику опустила глаза: вспоминать о нём ей всё ещё было тяжело. Разговор ни к чему не вёл, и Кику не знала, что ей делать. Громче расходились в крике вороны, снующие по саду.       — Но разве вы не были счастливы здесь? Рядом со мной? — собравшись с силами, спросила она, ближе подходя к Мадаре.       Кику подняла на него полные слёз глаза и взяла в свои ладони руку мужа, пытаясь хотя бы так на время остановить его. На секунду она даже подумала, что ей удастся переубедить Мадару: его взгляд смягчился. Он смотрел на неё с привычной нежностью, но что-то не то всё равно мерещилось Кику в его глазах, недобро отражались огни ирори в его тёмных зрачках.       — Милое наивное создание! Ты даже не понимаешь, что эту мысль я внушил тебе сам, — с горькой усмешкой сказал он, проводя рукой по её щеке.       Кику, услышав его слова, вздрогнула: надежда начинала угасать.       — О чем вы говорите? Я вас люблю! — возразила она, но Мадара рассмеялся.       Он взял её лицо в свои ладони, его взгляд снова стал прежним — таким, какой он был всегда, когда смотрел на Кику.       — И я тебя люблю, — ответил Мадара снисходительно, — но я не могу более здесь оставаться.       Аккуратно он стёр слёзы с её щёк, и Кику вдруг вцепилась в его ладони, не желая отпускать.       — Прошу, не оставляйте меня, — дрожащим голосом прошептала она. — Я не смогу без вас.       Кику не думала о гордости, всё, чего она желала — это чтобы Мадара не покидал её, и если для этого ей нужно было умолять его, унижаться перед ним, она была готова. Учиха продолжал нежно смотреть на неё, гладить по щекам, но его решение оставалось прежним. Никакая жалость или даже любовь не могла смягчить его злости, поколебать уверенности.       — Не беспокойся. Прежде, чем уйти, я верну тебе свободу, — мягко сказал он.       Кику нервно замотала головой, отказываясь верить его словам. Не помня того злосчастного дня, она совсем не понимала, о чем он говорил, потому думала, что Мадара бредит или ей самой снится кошмар.       — Зачем мне свобода, когда вас нет со мной?! — с надрывом воскликнула Кику. — Я люблю вас и другой жизни мне не надо!       Вороны снова закричали, заскрежетали когтями по энгаве, но для Кику их карканье сливалось со звоном в ушах. Во взгляде Мадары проскользнуло что-то смутно похожее на сожаление. На миг он опустил взгляд с лица Кику, а когда снова посмотрел на неё, в его глазах загорелся шаринган.       — Робкая безвольная пташка! После того, что я с тобой сделал, ты должна меня ненавидеть, — с горькой усмешкой сказал Мадара.       — Я совсем вас не понимаю, — шептала Кику в отчаянии.       Она готова была поверить в то, что ей всё это кажется, так сильно звоном в ушах отдавался вороний крик в саду за домом. Вороны во всю горланили, рассевшись на ветках деревьев и энгаве, в этот раз их крик казался Кику невероятно громким и противным. Смутно сознание вспоминало: в тот забытый день было также, старые образы мелькали, как дежавю.       Мадара тем временем, вздохнув, снова заговорил:       — Незадолго до того дня до нас с Хаширамой дошли слухи о том, что кланы, которые виноваты в гибели твоего поселения, снова чем-то недовольны, — он говорил спокойно, вкрадчиво. — Они решили, что у них есть власть… и нам нужно было как-то показать, что мы знаем об их делах. Хаширама посчитал, что вступать в открытое противостояние Конохе не выгодно…       — Зачем вы всё это рассказываете? — прервала его Кику, не в силах слушать о родном поселении.       Мадара не ответил на её вопрос, продолжил говорить. На улице недовольно каркнула ворона, будто призывая Кику молчать и слушать.       — Тогда я решил, что это хороший шанс: если ты станешь моей женой, то любое их действие, неугодное Конохе, станет оскорблением для всего клана Учиха. Они были повинны в смерти твоих родных и друзей, ты могла затаить обиду. Хороший предлог для мести. И неплохой способ их припугнуть, — Мадара, который вёл свой рассказ, смотря куда-то в сторону, вновь обратил свой взгляд на Кику.       Она ахнула, дослушав его до конца, и сама опустила глаза. Кику хотела разозлиться на Мадару, но как бы она ни старалась, она не могла.       — Так вот почему вы женились на мне, — только и сказала Кику на выходе.       Мадара спокойно покачал головой:       — Нет, вовсе нет. Это не было истинной причиной, просто удачно сложились обстоятельства.       Они оба замолчали, каждый думая о своём. Птицы во дворе успокоились, притихли, ожидая развязки. Мадара вдруг шумно выдохнул и притянул Кику в свои объятия. Более задерживаться в Конохе он не мог.       — Прощай, — прошептал он и отпустил Кику.       Мадара собрал все приготовленные к походу вещи и направился к выходу, пока Кику застыла, молча плача и наблюдая, как муж покидает её. Её охватила тревога, но она решительно не знала, что должна предпринять. Вывели её из ступора вороны, что снова не поделили что-то и закричали, стуча когтями по энгаве. Они ожидали зрелища.       Тогда Кику вдруг бросилась к Мадаре и упала к его ногам, схватилась за полы кимоно, пытаясь остановить. Ничего более она не могла предпринять в эту минуту.       — Прошу, не оставляйте меня! Не мучайте меня! — взмолилась она, рыдая.       Мадара с холодным спокойствием и даже сожалением смотрел на неё, молчал, наблюдая, как она плачет у его ног. Любой другой человек, поступивший также, вызвал бы в нём презрение, отвращение, но что чувствовал Мадара в эту минуту он сам не мог понять. Будто что-то вздрогнуло внутри него.       — Встань, — холодным тоном произнес он наконец. — Доколе ты моя жена, ты не должна ни перед кем падать на колени и унижаться. Будь это даже я сам, — Мадара говорил строго, пряча за строгостью странное чувство, появившееся внутри него.       Кику не спешила выполнять его просьбу, продолжая хвататься за его одежду и плакать.       — Отчего же вы бросаете меня, если я ваша жена? — горько усмехнулась она. — Прошу, возьмите меня с собой! Мне не жить без вас! — повторяла она.       Кику с мольбой взглянула на Мадару, но он строго смотрел на неё. Такая развязка ему не нравилась. Впервые он подумал о том, что его гендзюцу сыграло против него же злую шутку: та, кто должна была просто любить его, оказалась чересчур преданной. Ему стало противно и от всей этой картины, и от самого себя. Мадара сильнее убедился в необходимости перемены, которую он задумал.       — Так нужно, — на выходе ответил он. — Встань, любовь моя, — обратился мужчина к Кику. — Мы ещё обязательно встретимся, обещаю, — он говорил ласковым тоном, пытаясь хоть немного утешить её.       Кику, услышав его обещание, нахмурила брови и с надеждой посмотрела на мужа:       — Когда, когда это случится? — спросила она нервно.       Мадара наклонился, чтобы помочь Кику встать, прежде чем ответить. Она хваталась за ткань его одежды, будто боялась, что он вот-вот испарится, исчезнет, как дым, покинет, не дав ответа.       — Когда я создам идеальный мир, мы увидимся в этом новом мире, — спокойно ответил Мадара.       Кику со вздохом прижалась к его груди, слёзы вновь полились из её глаз.       — А если у вас не получится? Вы так много обещаете… — прошептала она.       Мадара ладонью провёл по её волосам.       — Мы обязательно встретимся, — задумчиво проговорил он. — Я обещал, что верну тебе свободу, — твёрже сказал он, целуя её в лоб.       Кику отпрянула от него, с удивлением смотря на мужа. В глазах Мадары засветился шаринган, она, как зачарованная, разглядывала его, пока вдруг до её слуха не донёсся ужасный шум — звон мешался с вороньим карканьем, криками диких гусей, завыванием ветра и скрипом деревьев в саду. Глаза Мадары блеснули красным светом и всё смешалось в её сознании, воспоминания о злосчастном дне вдруг вернулись и беспричинные слёзы, что доставали её долгие месяцы, обрели новый смысл. Кику охнула и пошатнулась, едва не упав. Мадара подхватил её, сжав в своих объятиях, она снова уткнулась головой в его грудь. Кику могла слышать, как бьётся его сердце — взволнованно, быстро, где-то на периферии сознания она слышала его голос.       — Теперь ты будешь меня ненавидеть, — будто с сожалением сказал Мадара.       Кику хотела поднять взгляд на него, но силы ей изменяли. Она могла только беспомощно хвататься за кимоно мужа, вслушиваться в его голос и слабо качать головой.       — Как вы можете так говорить? После всего, что было… — тихо проговорила она. — Какие бы техники вы не использовали на мне, я любила вас ещё до того.       Гендзюцу, про которое она давно забыла, было снято. Последние годы жизни вдруг показались Кику обманом. Она должна была ненавидеть Мадару, он был прав, но в её душе не было даже злости: в браке с ним она знала счастье, даже если оно было иллюзорным. Пусть всё это было обманом, она рада была этому обману.       — Теперь ты вольна делать всё, что пожелаешь, — чуть тише начал Мадара, — но выполни последнюю мою просьбу. После того, как я покину Коноху, оставайся в клане Учиха, — и слова его действительно звучали как просьба, а не привычный приказ.       Голос Мадары доносился откуда-то издалека, из общего шума, что раздавался в её голове, но звучал чётко и ясно.       — Вы говорите, что я должна вас ненавидеть, но просите остаться в доме, где всё напоминает о вас, — её собственный голос звучал очень тихо, надломлено. — Вы снова меня мучаете, зачем?       Мадара сильнее сжал её в своих объятиях, его ладонь гладила её волосы.       — Так нужно. Тебе может быть тяжело, но в клане тебя никто не тронет. Ты будешь в безопасности, — спокойно ответил он.       Это было последнее, что услышала Кику, прежде чем шум полностью поглотил его голос, он слился с птичьими криками и звоном и Кику потеряла сознание.       Мадара почувствовал, как ладони его жены, что всё время сжимали ткань его одежды, расслабились и всё её тело обмякло в его руках.       — Милое, милое создание! — прошептал он в исступлении.       Мадара в последний раз поцеловал её губы, и наконец покинул дом. Он вовсе не сожалел о принятом решении: Учиха всё ещё считал его единственно верным, но какая-то тяжесть на сердце сопровождала его до самых ворот Конохи.       Кику очнулась только на следующий день в своей постели. Всё произошедшее накануне вечером показалось ей страшным сном, ужасным кошмаром, и она судорожно стала оглядывать комнату, ища доказательства того, что Мадара не покинул её. К несчастью, его постель была холодна, части оружия не оказалось на своих местах. Кику вскочила и выбежала из спальни, она стала распахивать фусума, разделяющие комнаты, но нигде ей не удавалось найти ни Мадару, ни каких-либо доказательств того, что весь их последний разговор был выдумкой.       Не обнаружив его, Кику быстро собралась и побежала к резиденции Хокаге: если Мадары не было в доме, значит, вернее всего, он был там, думала она. Кику совсем не замечала, как люди из клана Учиха провожали её сочувствующими взглядами. В своём дорого расшитом кимоно — один из подарков Мадары — она выделялась среди толпы людей, все её узнавали и смотрели вслед, досадливо качая головой и приговаривая:       — Бедная!       Птицы, которые встречались ей на пути, улетали в тревоге, боязливо пища. Воробьи и те будто знали, что произошло, одна только она не хотела верить, держалась за последнюю надежду.       Кику добралась до резиденции непривычно быстро, но вместо обычной тишины обнаружила переполох: шиноби из разных кланов ходили из комнаты в комнату, то и дело хлопали створки фусума. Никто не обращал внимания на встревоженную женщину, что среди бесконечных, как ей казалось, дверей искала ту самую. Кику не знала, какой из кабинетов принадлежал Мадаре, просто искала, будто найдя нужный, она сможет это почувствовать.       Её поиски прекратились, когда кто-то вдруг схватил Кику за руку и окликнул по имени. Она встревоженно обернулась и тут же облегченно вздохнула: это был Хаширама. Только он не был привычно весел, Сенджу смотрел на Кику с тем же сочувствием, что и остальные люди, встреченные ею на улице. Что-то неладное таилось в его образе.       — Хаширама-сан, какое счастье! — надломленным голосом воскликнула она. — Скажите, Мадара-сама ведь здесь? Я с самого утра не видела его…       Хаширама, к её ужасу, не ответил сразу, поджал губы, обдумывая, как сообщить ей неприятную весть.       — Кику-чан, давай пройдём в мой кабинет, там мы сможем спокойно поговорить, — сказал он, стараясь сохранять бодрый тон голоса. Давалось ему это плохо.       Хаширама не был таким мастером в искусстве притворства, каким была его жена, он всегда был по-простому открыт с людьми, и такие моменты часто могли выбить его из колеи: слова, как назло, не находились. Он мог утешить и поддержать, но как начать беседу о плохих новостях, не задев чужих чувств, он не знал.       — Нет-нет, я всего лишь зашла узнать, здесь ли Мадара-сама, мне больше ничего не нужно, — ответила Кику, вымученно улыбаясь.       Она отказывалась верить, что её сон был вовсе не сном, но ответ и поведение Хаширамы пугали её. Он выглядел не как обычно: вместо опрятного кимоно Хокаге, он был в походной одежде, разве что доспехов не хватало. Сам Хаширама казался каким-то помятым, встревоженным и смотрел на Кику с сожалением и, кажется, виной. Она сама, думала корзинщица, после плохого сна выглядит не очень опрятно. И вправду Кику была бледна, встревоженность и следы усталости делали её лицо измученным, усиливали застывшую на нём тревогу.       — Кику-чан, нам нужно поговорить, — настойчивее сказал Хаширама, — пожалуйста, пойдём со мной, — чуть мягче добавил он.       Кику не сопротивлялась, доверилась старому другу, но в душе её оставалась хрупкая надежда на то, что всё обойдётся. Горькое отчаяние скреблось в душе.       Хаширама привёл Кику в свой кабинет, где их уже, кажется, ждали Мито и Тобирама. Узумаки, стоило Кику зайти, с сочувствием посмотрела на старую подругу, но быстро отвела взгляд. Тобирама, увидев жену Учихи, только сильнее нахмурился. Кику осталась стоять посреди комнаты, смотря то на одного, то на другую, она искала поддержку в глазах Мито, но та лишь коротко поздоровалась с ней, ни одна эмоция не читалась на её лице. Кику вдруг ощутила, как ей не хватает Мадары: в такие минуты он всегда загораживал её от чужих взглядов, никогда не позволял смотреть на свою жену с осуждением — он принимал только уважение и в её, и в свою сторону. Сейчас Кику была абсолютно беззащитна, и, понимая это, она опустила глаза в пол, будто осуждённый, ожидающий приговора.       Никто не спешил начинать разговор, все чего-то ждали, переглядывались, решали, чья это будет участь: убить чужую надежду. Наконец Тобирама поднялся со своего места и сделал шаг в сторону Кику, намереваясь начать свой допрос, но Хаширама не дал и слова сказать брату:       — Тобирама, выйди, — строго сказал он.       Тот застыл, думая, не послышалось ли ему:       — Старший брат, что ты… — начал он, но Хаширама снова его прервал:       — Выйди, — его голос прозвучал твёрже.       Тобирама сжал кулаки и подошёл к брату. Он злился: Хаширама редко командовал им, а Тобирама терпеть не мог эти минуты. Такое отношение Хаширамы казалось ему чересчур опрометчивым.       — Что ты делаешь? А что, если она с ним заодно? — гневно спросил он, но Хаширама и бровью не повёл.       — Я разберусь, — твёрдо ответил он, — оставь нас. Пожалуйста.       Хаширама строго посмотрел на брата, и Тобираме ничего не оставалось кроме как повиноваться. Кику не видела разыгравшейся сцены, она всё ещё смотрела в пол, но вздрогнула, когда позади неё громко хлопнули фусума.       — Это всё из-за моего мужа? — тихо спросила Кику, когда Тобирама ушёл.       Надежда в её сердце почти совсем угасла, и она обняла себя руками в попытке хоть как-то удержаться от того, чтобы не разрыдаться. В голове продолжало звучать одно: она жена Учихи Мадары, она не должна унижаться, она должна держать лицо.       — Да, — глухо отозвался Хаширама.       Мито молча наблюдала со стороны за разыгравшейся сценой, раздумывала, стоит ли ей присоединяться к трагедии.       — Он ушёл из Конохи? — спросила Кику.       Хаширама ответил не сразу:       — Кику-чан, прослушай… — начал он, но она его прервала.       — Скажите: он ушёл? Это так? — настойчиво повторила Кику свой вопрос.       Хашираме ничего не оставалось, кроме как кивнуть:       — Да, это так.       Его голос звучал непривычно тихо и уныло. Ни малейшей капли привычной радости и энергии в нём не было.       — Значит, это всё-таки был не сон… — прошептала Кику, слёзы потекли по её щекам.       Ноги сами собой подкосились, и Кику, пошатнувшись, упала на колени. Мито не смогла сохранить свой спокойный образ и бросилась к подруге, чтобы помочь. Тут же рядом оказался Хаширама.       — Кику-чан! — встревоженно воскликнула Мито, взволнованно звякнули украшения у неё в волосах и зашептались шелка одежды.       Она, придерживая Кику за руку, помогла ей подняться и, не отпуская, смотрела сочувствующим взглядом на бледную корзинщицу.       — Это ничего, не беспокойтесь, Мито-сан, мне просто нужно отдохнуть, я этой ночью плохо спала, — пролепетала Кику, слабо улыбаясь.       Мито поджала губы, смотря на неё, но не отпустила руки подруги, игнорируя уверения той, что всё в порядке. Кику поспешила выпрямиться и твердо стать на ноги, стараясь не позволять себе предаваться эмоциям. За выученной гордостью Мито видела душевный надлом, спрятанные в рукава дорогого кимоно руки тряслись — Узумаки чувствовала это сквозь ткань одежды.       Хаширама, наблюдавший за всем этим, не смел вмешиваться. Он стоял поодаль, задумавшись. Уход Мадары оставил осадок и добавил проблем ему как Хокаге: теперь необходимо было доверить те обязанности, что раньше выполнял Учиха, кому-то другому. Нужно было решить и то, что делать с самим Мадарой: долг говорил о том, что оставлять такую вольность без внимания он не мог, но и никаких зацепок о том, куда Мадара ушёл и что собирался делать дальше, у него не было. Подобные вещи считались в Конохе предательством, но Мадара оставался другом для Хаширамы, мог ли он тогда подписать смертный приговор Учихе? Хаширама никогда не задумывался, что законы, которые они вместе придумали, должны распространяться и на них самих, он никогда не думал, что настанет минута, когда один из них эти законы нарушит.       Из мыслей Хашираму вывел слабый голос Кику:       — Хаширама-сан, вы хотели со мной о чём-то поговорить? — спросила она.       Она больше не плакала, пусть глаза её оставались красными, и стояла твёрдо, не шатаясь, но Мито всё ещё аккуратно придерживала её за руку, пытаясь утежить.       Хаширама опустил взгляд и тяжело вздохнул.       — В другой раз, я не хочу тебя мучить, Кику-чан, — ответил он хмуро. — После того, что случилось, возможно, ты захочешь вернуться в свой прежний дом. Ты можешь это сделать: после твоей свадьбы я распорядился, чтобы он оставался незанятым, — добавил он погодя и поднял взгляд на Кику.       Услышав его предложение, она опечаленно опустила взгляд, но быстро выпрямилась и натянула подобие улыбки, в уголках глаз снова блеснули слёзы. За окном, удобно устроившись на ветке стоящего рядом с окнами резиденции дерева, каркнула ворона.       — Спасибо, Хаширама-сан, вы очень любезны, но я останусь в клане Учиха, — твердо сказала Кику.       Мито удивленно посмотрела на неё, будто пытаясь найти, что та не в себе, не понимает, что говорит, но взгляд Кику был ясен.       — Ты уверена? — недоверчиво уточнил Хаширама.       Такое решение и ему показалось странным, но Кику, нисколько не колеблясь, кивнула:       — Абсолютно.       Хаширама угрюмо кивнул и не стал больше донимать Кику своими расспросами: на это ещё найдётся время. Он и без этого понимал, что она вряд ли имела понятие о планах Мадары или о том, где его следует искать, а даже если и знала, то едва ли могла бы сказать. Тобирама не одобрял такое беспрекословное доверие и мягкость старшего брата, но Хаширама был убеждён в том, что даже в таких делах нельзя забывать о человечности.       Всю заботу о Кику в эту минуту негласно взяла на себя Мито. Она, продолжая поддерживать под руку, повела её к выходу.       — Дорогая, если тебе нужна будет какая-то помощь, ты всегда можешь обратиться ко мне, — мягко сказала она перед прощанием.       Кику с благодарностью посмотрела на неё и поклонилась:       — Спасибо, Мито-сан, я вам очень признательна, но сейчас мне хотелось бы побыть одной, — сказала она нарочито спокойно.       На том они и расстались. Мито поручила провести Кику до дома одному из служак, которого они встретили по пути к выходу. Он был старым знакомым Мито, часто передавал ей записки от Хаширамы, когда тот где-то долго задерживался, ей он был так же верен, как и самому Хокаге.       Спровадив Кику, Мито поспешила вернуться в кабинет мужа, где Тобирама уже отчитывал брата. После ухода Мадары из деревни Мито решила во что бы то ни стало занять если не его место в управлении деревней, то хотя бы получить к нему доступ. Хашираме так или иначе нужны были помощники, и Мито надеялась, что в этот раз он не станет игнорировать её.       К её несчастью, стоило ей зайти в кабинет, как Хаширама тут же придумал ей занятие:       — Мито, душа моя, тебе сейчас стоит позаботиться о Кику, — мягко сказал он.       Но Мито, к его удивлению, не стала привычно покорно выполнять указание. Она нахмурила брови и грозно посмотрела на мужа:       — Не смей меня отсылать! — рявкнула вдруг Мито. Хаширама удивленно поднял брови, в недоумении смотря на свою жену. — Кику-чан следует хорошо отдохнуть, и, если она пожелала остаться одна, моя компания будет ей лишь в тягость. Я хочу помочь тебе, — в последней её фразе будто прозвучала мольба.       Мито не хотела больше оставаться в стороне, она готова была проглотить свою гордость и пойти на любые уступки, лишь бы Хаширама перестал держать в секрете все дела, касающиеся Конохи.       — Я прекрасно справлюсь и сам, к тому же есть Тобирама… — начал было Хаширама, но Мито его вновь прервала:       — Ты уже не справился! — воскликнула она гневно.       Тобирама, никогда не вмешивающийся в их размолвки, решил вступиться за брата, но Мито остановила его, не дав сказать и слова:       — Разве это не так? Или не потому Учиха Мадара внезапно ушёл из деревни? — строго спросила она.       Ни Хаширама, ни Тобирама не нашли, что ответить. Мито была права: что-то ускользало от их взгляда всё это время. Хаширама впервые уступал своей жене в этом споре, сейчас любая помощь казалась незаменимой.       — Я не понимаю, что могло пойти не так, — честно признался Хаширама.       Мито обрадовалась своей маленькой победе и снисходительно улыбнулась. Тобирама такому исходу событий доволен не был, но, на радость Мито, промолчал.       — Хаширама, дорогой, ты один из самых проницательных людей, кого я знаю, но, право, порой ты бываешь так слеп! — мягко сказала Узумаки.       Обычно она не позволяла себе отпускать такие фразы в адрес мужа, но полученная ею крупица власти несколько расслабила её бдительность.       — Политика Мадары всегда отличалась от твоей: в нём не было той мягкости, которая свойственна тебе, он не шёл на компромиссы, не слушал тех, кто ему перечит и не делал исключений из правил, — заговорила Мито, выдержав театральную паузу. — Когда Учихи воевали с Сенджу, клан беспрекословно слушался его, потому что другого лидера у них не было, и пока Мадара помогал им одерживать победы, они ему подчинялись. Но в Конохе дело обстоит иначе: Хокаге стал ты, у шиноби появилась альтернатива. Выбирая между угрюмым своенравным лидером и таким добряком, как ты, они отдали предпочтение тебе. Мадара начал терять власть, а те решения, что принимал Хокаге, его не устраивали, они не сходились с его представлениями, и вот его терпение иссякло, — закончила она.       Хаширама слушал её рассказ, нахмурив брови. Он долго молчал, когда она закончила, обдумывал её слова. Мито упускала в своём рассказе много деталей: всей правды она сама не знала и знать не могла: слишком далека она была от Мадары. Узумаки ведала лишь о том, что шептали улицы, что она читала на лицах людей и в их поведении — это Хаширама часто упускал.       В тот день Хокаге не отдал никакого приказа. Ему нужно было обдумать всё хорошенько, но оставлять без внимания выходку своего некогда советника он не собирался.       Мито не стала полноценным советником после ухода Мадары из деревни, его места она занять не сумела, но Хаширама перестал скрывать он неё часть тех дел, что творились в Конохе. Мито могла помочь ему советом, дать в руки карты, которых Хашираме порой не хватало. На этом заканчивалась её власть в деревне — судьба готовила ей другую роль, требующую спокойствия и силы воли. Мито предстояло ещё усерднее играть холодную и строгую лисицу.       Следующие несколько недель в деревне не угасала молва об Учихе Мадаре, некогда уважаемый шиноби, один из основателей Конохи, вдруг стал отступником. Люди говорили, что к тому всё и шло: Учиха всегда был чересчур жесток и скрытен, такой никогда бы не смог возглавить деревню, такому нужно сидеть в тюрьме или вовсе его нужно казнить за предательство, и скоро Хокаге этому поспособствует. Другие, наоборот, качали головами и вздыхали: не так уж и плохо шли дела, отчего такое могло случиться им казалось непонятным. Шёпот сплетен носился по Конохе точно жужжание пчёл в полях.       Для Кику все слова сплетников сливались в один сплошной шум, напоминающий карканье ворон. Она старалась не слушать, о чем они говорят, но отдельные фразы доносились до её сознания, раздражая слух. Кику осталась в клане Учиха, в доме, куда не так давно её ввели, как жену Мадары; она всё ещё носила подаренные им кимоно с изображением герба Учиха на спине, всё ещё держалась уверенно, гордо, как наказали ей — так подобало вести себя Учихе, пусть она была ей только номинально. Жене Учихи Мадары не подобает падать кому-то в ноги, её должны уважать, не жалеть. Только стоило появиться женщине в дорого расшитой одежде на улицах, как шёпот утихал и все провожали её сочувствующими взглядами. Едва она уходила, как шёпот с новой силой начинал гудеть: вот прошла покинутая жена, бедная канарейка без хозяина. Никто не смел заговорить с Кику, кроме старых друзей, никто не смел ей посочувствовать, хотя молодая женщина, недавно живая, веселая, теперь болезненно бледная и печальная, вызывала жалость.       Мито всячески пыталась воскресить её прежнюю, то же старалась сделать и Мадока, и дамы из клана Учиха, но покинутая жена была безутешна. Первые месяцы разлуки дались Кику тяжело. Несмотря на снятое гендзюцу, её мучали головные боли, ночные кошмары. Мито, замечая её бледность и болезненную худобу, пыталась отвести Кику к лекарю, но та никак не давала: отмахивалась, что всё хорошо, нужно только подождать и всё пройдёт. О том, что мучило её, Кику никому не говорила.       Только к концу зимы, когда уже начали таять снега, старания её друзей дали свои плоды. Кику всё ещё хранила печаль, но уже не плакала ночами, её больше не мучили боли и не пугал вороний крик в саду, она снова стала бывать весела, и имя её почти совсем пропало из шёпота сплетен. Кику снова стала простой корзинщицей, только живущей в большом доме в районе Учиха, а не маленькой хибарке на краю района Сенджу. Она смиренно ждала, когда Мадара вернётся за ней.       Однажды на краю лета, Кику плохо спалось и, ворочаясь в кровати, она никак не могла успокоиться: сердце металось, будто предчувствуя что-то, встревоженно хлопали крыльями птицы в саду. Лишь к полуночи ей удалось ненадолго задремать, пока вдруг не привиделись ей шаги по коридору. Не зная, снится ей это или нет, Кику прислушивалась к скрипу пола, вздрагивая каждый раз, когда звук вдруг раздавался ближе. Когда шаги послышались совсем рядом — за фусума, что вели в её спальню, Кику зажмурилась и взмолилась, чтобы кто-то за дверью пощадил её. В своих мольбах она обращалась нисколько к богам, сколько к оставившему её мужу, чьей защиты ей так не хватало.       Скоро некто оказался у самой её постели, он, кажется, опустился рядом с ней и легко дотронулся до её волос, что закрывали её лицо. Кику вздрогнула, почувствовав прикосновение и тут же услышала где-то рядом смешок.       — Милое создание, ты так боишься! — воскликнул до боли знакомый голос.       Кику тут же распахнула глаза и села на постели: этот голос она не могла ни с кем перепутать. В темноте комнаты она разглядела мрачную фигуру: перед ней сидел Мадара, внимательно рассматривающий её испуганное лицо, как когда-то, когда он приходил к ней, простой корзинщице, беседовать по вечерам. Он был совсем таким, каким она видела его в последний раз: так же длинные волосы тенями падали на лицо, внимательно по-соколиному смотрели глаза, и рука была такой же тёплой.       — Это вы? Это правда вы? Или это мне просто снится? — удивленно пролепетала Кику, протягивая ладонь к его лицу, чтобы убедиться, действительно ли это он сидит сейчас перед ней или это просто плод её воображения, издёвка измученного сердца.       — Да, это я, — просто ответил Мадара.       Он перехватил её руку и оставил на ней короткий поцелуй. Кику готова была броситься в его объятия, но всё её тело будто сковало: ни двинуться, ни произнести слова не выходило. Она молча смотрела на мужа — или тень, что приняла его облик, — и не могла поверить своим глазам.       — Если вы видитесь мне в сновиденье, никогда бы я не хотела просыпаться! — воскликнула наконец Кику, когда голос вернулся к ней.       Мадара снисходительно улыбнулся и немного сжал руку жены в своей. Что-то недоброе почудилось Кику в его жесте, но обрадованная внезапной встречей она не предала этому значения. Весь мир перестал для неё существовать, только его образ замечала она, только его голос слышала.       — Не оставляйте меня больше! Прошу, я больше этого не вынесу! — взмолилась Кику.       Оцепенение прошло и теперь эмоции волной накрыли её. Кику хотелось смеяться от радости, рыдать навзрыд, хотелось броситься в объятия мужа и с гневом обрушиться на него, умолять никогда больше не покидать её и выгнать его из дома за то, что бросил. Кику не знала, куда себя деть, поэтому она улыбалась и плакала, тянулась руками к Мадаре и тут же отдергивала себя, сжимая ладони в кулаки.       — Вы останетесь теперь со мной? — с надеждой спросила Кику, взяв себя в руки.       Мадара, к её удивлению, отвёл взгляд и нахмурил брови. Кику выжидающе смотрела на его задумчивое лицо. Ночные тени делали его серьёзнее, в отблеске лунного света он сам казался подобием каменной статуи.       — Пока не могу. Осталось ещё одно дело, — хмуро проговорил он.       Кику хотела вырвать из его рук свою ладонь, но он не позволил. Ей оставалось только опустить голову и сжать губы. Судьба снова оказалась к ней немилосердна.       — Не горюй так, милое создание, — ответил Мадара, он взял обе её ладони в свои и крепко сжал. — Я обещал, что мы ещё встретимся. «В бесчисленных перерождениях мы будем вместе навек».       Кику ничего не оставалось, кроме как поверить ему. Было это последствием гендзюцу или просто её сильного чувства, но она всё ещё не могла ему перечить, не могла не доверять. Она со вздохом прижалась к его груди, устало прикрывая глаза.       — Зачем вы каждый раз оставляете меня? — прошептала Кику.       Мадара стал гладить её по волосам. Кику совсем расслабилась, поддавшись своей усталости.       — Так нужно, — безэмоционально ответил Мадара.       Он говорил что-то ещё про идеальный мир, девятихвостого лиса и деревню, но до Кику слова доносились будто из-под воды, она медленно проваливалась в сон, пока совсем не уснула. Долго ли пробыл с ней Мадара она не знала, как и не знала была эта встреча навеяна усталостью или её муж действительно приходил к ней. Ей хотелось верить, что это не был сон: встреча казалась ей такой правдивой, но ни одного доказательства, что она была в действительности, Кику не находила.       На следующий день Кику с ужасом узнала: той ночью Учиха Мадара сражался с Сенджу Хаширамой. Говорили, он хотел напасть на Коноху, но Хокаге остановил его. Сам он был ранен, его бывший советник — убит. Ей рассказала об этом Мадока, с которой они столкнулись на улице: та бежала сообщить ей дурную весть, пытаясь опередить слухи, Кику же просто шла на рынок, ни о чём не подозревая. Мадока применила всю свою деликатность, чтобы сообщить о событии, но даже это ей не помогло: только Кику услышала о том, что Учиха Мадара, её дорогой муж, убит, она потеряла сознание.       Следующие несколько дней Кику не вставала с постели, Мито пришлось лично выхаживать молодую вдову.       — «Я теперь одинока, никому не нужна на свете…», — повторяла Кику, как в бреду, первые дни. Те, кто находились обычно рядом, ничего не отвечали, печально отводя глаза.

***

      Вопреки стараниям Сенджу Хаширамы и слухам, которые уже давно просочились за пределы Конохи — весь мир шиноби говорил о смерти Учихи Мадары — сам герой сплетен остался жив. Старая техника в последний момент забрала его тело и душу у смерти, и вот он оказался в пещере. Странна история о том, как появилось в этой же пещере чёрное существо, но отныне оно прислуживало Мадаре, докладывало о том, что творится в мире шиноби, теперь закрытом для него самого.       Странное существо как-то завело разговор о жене Учихи, но тот равнодушно прервал его: пусть говорит ближе к делу.       — Разве вам не интересно узнать, как поживает ваша дорогая жена? — удивлённо спросило существо кривым голосом. — Вы так её любили.       Мадара задумчиво посмотрел в сторону. Любил ли? Чем было то помешательство, которое заставило его жениться на столь слабом создании, он не знал, не понимал. Когда-то что-то заставило его добиваться любви безродной девицы, что появилась в деревне из-за доверчивости Хаширамы; она была вне его власти — Мадару это злило. Но что стало после? Он сам уже, кажется, не помнил, будто кто-то и на него наложил иллюзию, затуманил рассудок. Только теперь он мог понять: она была единственным верно преданным ему созданием во всей Конохе, даже после того, что он с ней сотворил, она продолжала ему доверять, она продолжала ждать его.       Чёрное существо не стало больше донимать Мадару, но через несколько дней снова принесло вести о Кику. Мадара уже не возражал. Скоро оно доложило ему: Кику покинула дом в клане Учиха и вернулась в своё прежнее жилище.       Всё это время она носила белое кимоно и не сменила его, покинув дом погибшего мужа. Она продолжала гордо носить одежду с вышитым гербом Учиха, но сама уже никакого отношения к клану не имела: Кику сложила все свои обязанности перед ним, прежде чем покинуть дом Учихи. Она снова стала безродной корзинщицей, только взгляды, что провожали её были уже не любопытными, недоверчивым, на неё смотрели с сочувствием и жалостью.       Мадара впервые за всё время проявил перед существом эмоцию: рука Учихи сжалась в кулак, брови нахмурились. Эта весть то ли злила его, то ли расстраивала.       — Несчастная кукушка! — пробормотал он.       Существо напряглось, оно не понимало, что означали его жесты и слова, а Мадара думал, какое-то давно остывшее чувство вновь дало о себе знать: последний верный ему живой человек от него отвернулся.       Слухи говорили, вдову замучили птицы, что постоянно вились в саду и мешали спать по ночам, оттого она покинула дом в клане Учиха — там в саду вороны навили гнёзд и не давали Кику покоя. Это была осень, когда они единственные оставались в деревне, их голоса слышались и днём, и ночью, они бесцеремонно бродили везде, где им только вздумается. Кику не могла найти на них никакой управы, потому единственным верным решением ей показалось вернуться в свой прежний дом.       Вороны никогда не были ей милы.