Глава 8 — за гранью правил

Это же время. Телеграф-Фенкелл, Детройт, штат Мичиган. Гэвин Рид — пожалуй, испорченное звено в обществе работников полицейского участка. Он знает, что так думают все, даже те, с кем хорошо общается, но эта всеобщая вера так и не достигла его, Рид предпочёл бы вечно приспосабливать свою репутацию в шутках, нежели действительно принять. Он не боялся предстать перед правдой, но она как-то необъяснимо претила, иногда Гэвин буквально “взрывался”, услышав лишний раз сплетни коллег по поводу его персоны, хоть сам он и любил вставлять в диалогах несуразные фразы о негативном восприятии всех полицейских отдела касательно его присутствия. Да, сплетни никто не любит, если, конечно, они о тебе, но у этого детектива взгляды извращены, и здесь, в простом примере, просматривается такие особенности очень хорошо. Детектив отправился к дому последней жертвы загадочной “Чумы”. Обычно к нему подставляют одного или двух офицеров, реже с ним работает Бен Коллинз, но в этот раз он был один. Такие случаи одиночных расследований — не по протоколу. Это опасные выезды, в которых у тебя нет ни помощи, ни защиты, ни того, чьё присутствие автоматически бы подтверждало каждую твою зацепку, находку, да и всё происходящее. Всё началось сегодня утром. Только явившись в отдел, детектив Рид сел за свой стол. И долго сохранял тишину в своей голове. Ничего не делал, ничего не ел, ни на кого не обращал внимание. Смотря на лежащие бумаги одного дела, даже не разбирая, что в них написано, — строки слились в большие черные линии и скакали по всему периметру листа, — ему казалось, что он болен. Через стену, на ресепшене работал телевизор, опустевший отдел был до того поглощён в молчание, что единственным источником звука был только он, ещё пару человек, капающихся на своём рабочем месте и пиликанья техники. Но у Гэвина от этого только разболелась голова, и он был уверен, что от привычного шума этого произойти не могло. Бесцельно и глупо просидев так, по меньшей мере, где-то две четверти часа, он поднялся и медленно прошёл до кабинета капитана. Тот, держа телефон под ухом, делал поправки в книге учета заявлений и сообщений о преступлениях, административных правонарушениях и о происшествиях, и не сразу заметил, как зашёл детектив Рид. — Капитан, можно на пару слов? Фаулер посмотрел на детектива и покачал головой, по-прежнему разговаривая с кем-то по телефону. — Да... Нет, сразу. Это приоритет, — какое-то время капитан слушал, что говорят ему по ту сторону трубки. — Хорошо. Тогда звоните прямиком ко мне... Да, на связи. И бросил трубку, вздохнув. Лоб у него покрылся нервными полосами, и, с нескрываемым беспокойством, еле выдавил: — Что случилось? — Мне нужно разрешение на выезд к последнему месту смерти в моём деле. Одному. Капитан Фаулер не изменился в лице, но всё равно было видно, что он стал более спокоен. — Вы совсем все страх потеряли? Капитан отчитывал сотрудников своего отдела часто, но всегда конструктивно и справедливо, и об этом знали все, многие на собственном примере. Гэвин Рид, вот он точно был не исключением. Порой, глаза у Фаулера повылетают из орбит, раза два плюхнется слюна ему на стол, а он и не заметит, лоб у него в этот момент покроется морщинами и залоснится на ярком свету его настольной лампы — зрелище не для слабонервных провинившихся. Голос у капитана строгий, чёткий, уверенный, не терпит препирательств; любого оратора чему-нибудь да научит. За это качество его особенно побаивались, но перед капитаном не грех показать свою слабость. Потому что он уважал каждого, и жил он с сердцем большого медведя. И никогда не таил от своих сотрудников все, что у него на душе, но крылось здесь некое чёрное пятно. Все страшно нервничали, когда капитан утеривал все перечисленные качества и вдруг замолкал или, как в данном случае, говорил через чур медленно и увесисто: неуместно мирно. — Я понимаю всю проблематичность просьбы. — Понимать проблематичность просьбы — это, конечно, хорошо, — снова этот невозмутимый тон. Руки Фаулер сложил друг на друга и пристально глядел Риду в глаза. — Но немаловажно учитывать ещё и невозможность вопроса. — Поверьте, я прекрасно осознаю о чём прошу. После нескольких секунд молчания капитан хлопнул ладонью по столу и закричал, как только ему было возможно: — Я сижу здесь неделю, как Папа Карло, разбираю за вас беспорядок на почте! Начальство затягивает галстуки, будто мы здесь прохлаждаемся! На телефоне целые сутки! Весь отдел пустует, а толку то? Нас завалили обращениями, всякими, от пропажи людей до похищения в аптеке лекарств на шестьдесят семи долларов, от жестоких убийств до краж авторских прав, от утери имущества до многочисленного отравления в забегаловке в нескольких кварталах отсюда. И они не заканчиваются. Словно апокалипсис, ей Богу. Но знаешь, что самое страшное? Вовсе не то, что я тут наговорил. Мы держимся, все держатся, я держусь, потому что нам выпала малая доля. Непонятная хрень забирает человеческие жизни, губит похлеще чумы, а неизвестный Мориарти выкрал самую опасную на сегодняшний день технику для всего сущего на земле — всем эти занимаюсь не я и отнюдь не все те, кого сейчас нет на рабочем месте, а ты и Хэнк, которые не сдались. И вот, казалось бы, на вас такая ноша ответственности взвалилась, я-то думал вы будете осмотрительны... А вы просто с ума сошли! Как можно вообще подумать о чем-то таком нелепом. Тем более вам обоим. Мой ответ нет. Детектив хмуро выслушал оглушительную триаду. Почуяв, как ситуация заходит в тупик, ответил почти сразу: — В этом и суть. Сейчас я башка важной стратегической системы расследования. То, насколько быстро я доберусь до правды может означать не только конец дела, но и предотвращение очередной смерти. Нельзя сейчас запрещать мне работать. Я имею в виду то, что это дело требует от меня таких действий. — Почему бы тебе не взять с собой офицера? Или дело, которое я тебе поручил, оказалось слишком сложным для тебя, что ты решил действовать наобум и при том, весьма безрассудно?! — Господи, — взревел Рид, махая руками, — я же не на целые сутки уеду в конце концов. Что может случиться? — Что, если ты погибнешь, а меня приведут к ответственности за превышение должностных полномочий? Детектив Гэвин почесал затылок и выдал такой обречённый смешок, расхаживая по кабинету, что, услыхав его собственными ушами, придал разговору ещё более патовый вид. В одни ворота. Фаулер глядел на неугомонного подчиненного: и что только у него в голове? Конечно, аргумент капитана несколько... неординарный, но не лишён смысла. Никто не знает будущего, а на сегодняшний день неизвестно даже настоящее, и эту философию в полиции знают со всех сторон, как мантру, которую никогда не произносили вслух, но попробуй скажи, и все тотчас согласятся. Пожилой мужчина, к которому так и норовит поехать Рид, последний, на данный момент, потерпевший от неизвестного биологического воздействия. Полиции передали работу, дело под кодовым названием “Чума”, под строгим запретом на разглашение общественности, со стороны властей. Самым удивительным для капитана показалось то, что изначально всё прояснение обстоятельств по этому делу вела медицинская лаборатория Детройта, она и сейчас продолжает исследовать трупы и вещдоки с биологическим составляющим, принося не посредственный вклад в расследование со своей стороны, однако, такой случай: включение полиции после медицины — первый раз на его практики, тем более в засекреченном виде. А всё потому, что с самого начала на эти смерти смотрели, как на естественное распространение неизвестной болезни, пока, через время, не стало понятно, что кто-то прикладывает к этому прямую помощь. Фаулер добавил: — И чего ты пытаешься этим добиться? — Не знаю. — Немыслимо. — Нет, конечно, я понимаю: риски есть, и они огромны. Но это дело само по себе не стандартно, здесь нужно нажимать по-другому. То есть... Да, я сознаю и опасность, и нарушение регламента. Я мог сказать полный бред, но я честен. И если я говорю тебе, что мне нужно поехать на место происшествия, чтобы продвинуть расследование дальше мёртвой точки, то я поеду туда и уберу черную точку к херам собачим. — Давай без выражений. Джеффри откинулся на спинку стула и потёр веки, детектив так и остался по середине кабинета, куда его занесла, и весьма удачно, неожиданная тяга к похождениям от стены до стены. Повисла настоящая бурная обстановка, как бы давая понять своим тихим видом, что она и решит заключительный вердикт их спора. По большей части так думал Рид, потому что ещё на середине хотел закончить весь их неудачный диалог, зная, что в таком случае он всё равно поедет туда один, вопрос только в том, насколько будет правомерным его характерный толчок в расследовании дела. Но Джеффри... Ему было не по себе. Что-то в словах Гэвина и было... Но с другой стороны — позволено ли ему так легкомысленно согласиться? Разумеется нет. Приняв нормальное положение, капитан поймал взгляд Рида. Вот оно: лицо безмятежного прощания с более-менее привычной тревогой в его мыслях. — Ситуация вынуждает найти компромисс, — сказал Фаулер. Гэвин внимательно слушал, что сейчас он ему скажет. — Главная причина, по которой я не хотел бы тебя отпускать, это возможность подцепить в том доме заразу, которая скосит тебе ноги прям там, а в округе нет никого, кто мог бы оказать тебе помощь. Хоть там и вылизано всё до ковровых ворсинок, я не исключаю такую ужасную мысль, поэтому ты возьмёшь специальную противоэпидемическую униформу. Вторая причина не имеет такой процент возможности, но мне она кажется не менее радужной: не будем забывать, что у твоего дела есть преступник, личность которого до сих пор не выявлена, и всем известная фраза “преступник всегда возвращается на место преступления” имеет пристрастие вечно сбываться, поэтому давай-ка не будем лениться осматривать территорию и округу, оставаясь всё время на чеку, даже когда ты с этим закончишь. Ты меня понял? — Само собой, Джеффри, какие разговоры? — И давай-ка это останется между нашими глупыми головами. Телефон зазвонил, и капитан моментально ответил: — Да?.. Это точная информация? Телеграф-Фенкелл — старый и практически заброшенный район. В годы реновации, когда по всей стране начали штамповать высотные бизнес-здания и как один в один частные дома, на этот район подписали петицию: “никакого рукоприкладства со стороны застройщиков”. Не трожьте раритеты старины. Город задыхался. Задыхался от стекла и бетона, от однообразных высоток, которые, словно грибы после дождя, вырастали на месте изящных особняков, уютных лавочек и тенистых скверов. Архитектурное наследие, гордость города, безжалостно уничтожалось ради прибыли. Люди помнили, как в детстве бегали по этим улицам, как любовались лепниной на фасадах, как слушали истории, которые, казалось, шептали старые стены. Подписи собирались быстро. Люди приходили, делились своими воспоминаниями, выражали свою боль и надежду. В воздухе витала атмосфера единения. Петиция была услышана. Городские власти, под давлением общественности, приняли решение о запрете сноса зданий в историческом центре. Ликование было всеобщим. Казалось, что город вздохнул с облегчением. Но радость оказалась недолгой. Прошли годы. Высотки продолжали расти за пределами исторического центра, а старинные дома в этом районе, спасенные от сноса, стояли заброшенные. Инвесторы потеряли к ним интерес. Реставрация требовала огромных вложений, а прибыль от сдачи в аренду старинных зданий не могла сравниться с прибылью от современных офисных центров. Дома ветшали. Краска облупилась, штукатурка осыпалась, окна заколочены. Сады заросли бурьяном. Улица, когда-то полная жизни, превратилась в призрак прошлого. Безусловно здесь, хоть и не к месту по первому взгляду, были и жилые дома, безусловно здесь есть и магазины, а на расстоянии меньше километра уже сновала обыденная жизнь, кишащая людскими заботами. Шла двадцатая минута одиннадцатого часа, погода стояла жаркая, небо раскинуло синеву. Когда Гэвин Рид доехал до нужного адреса, сильно взмок. Он вышел из машины и огляделся с таким видом, будто приехал к себе домой.