Глава 16. Восьмерка черви: Зеркальный лабиринт, часть 3

«Стараться забыть кого-то — значит все время помнить о нём»

Чужеродный голос, звучащий ничтожно жалко и глухо, вырывается из недр её глотки, словно крик истязал кровавые стенки на протяжении мучительных часов без остановки. Ямадзаки не в силах даже понять, кому он принадлежит: ей или незнакомцу, упавшему перед едва живым телом. Мелкая дрожь пробирается точечными мурашками под кожу, вызывая колющую боль и пульсирующие спазмы, отдающиеся жжением в посиневших от холода конечностях и усталых мышцах. Тело разрывало от боли: крик застрял в лёгких. Казалось, ещё совсем чуть-чуть, и все внутренности повалятся наружу сквозь раны, напрочь разрывая мягкие ткани кожи, позволят душному воздуху добраться до самых костей и оставить на них свои грязные отпечатки. Едкий запах крови забился в носовые пазухи, вызвав кислый привкус на кончике языка. Кривясь от противного запаха, Ямадзаки чувствует, как по коже стекают тонкие и стремительные струйки багровой жидкости, оседая липкими пятнами и впитываясь в мертвые земляные корни. Кровь была повсюду. Она подталкивала мерзкие позывы к рвоте, заставляя с усилием сглатывать вязкую слюну с примесью горького яда. Казалось, что в голове поселился целый рой пчёл, который разрывал барабанные перепонки жужжащим строем. Все мысли перепутались. Они ходили ходуном, бегали и не давали уцепиться хотя бы за одну. Ямадзаки качает головой, крепко зажмурив глаза, будто отгоняя неприятных насекомых, и сжимает пальцы на мягких краях чужой кофты. — Прекрати. Дыхание учащается, она хватает ртом воздух, кашляя от резкой сухости, чувствуя, как холод на пальцах покалывает от резкого контраста с теплотой широкой ладони. Ямадзаки удивленно распахивает веки, дрожь пробирается по телу, когда взгляд сталкивается с глядящими прямо на неё янтарными глазами. На самом дне, в их отражении, разливаются умеренные волны вод, которые можно сравнить с бушующей бурей зеленого огня в её глазах. Он не сводит с неё взгляда даже на секунду, очерчивая каждую черточку лица и окровавленного тела, словно запоминая, чтобы позднее расписать целую карту ее организма. Ямадзаки же, ведомая его зрачками, прослеживает чужие движения по ней, чувствуя себя донельзя голой рядом с ним. Открытой, уязвимой, слабой и глупой. И это до ужаса пугающе, ведь, как она понимает, этот человек знает ее. Его взгляд знающий, но не изучающий. Он знает её тело. Знает её. Но она его — нет. Глухой выдох срывается с её губ, когда он тихо произносит: — Не помнишь. Ямадзаки замирает, а отчаяние кровью бурлит в кипящих венах от понимания. Эти два слова заставили окунуться в прошлое и вспомнить то, чего никогда нельзя было спрятать или забыть, как страшный сон. Несколькими годами ранее, после многочисленных повторяющихся черед приступов и кратковременной потери памяти, наставник заставил её пройти обследование в клинике. Врачи выявили диагноз, связанный с потерей памяти на неопределенные временные промежутки после эмоционального приступа, спровоцированного страхом, тревожностью или травмой, психологический или физической. Это не было таким проблематичным, пока Ямадзаки теряла только частичные фрагменты прошлого, а не целую хронологию событий. Частично эти отрезки могли вернуться, просто в размытом и бессмысленном состоянии. Поэтому Ямадзаки не сильно волновалась об этом. До сего дня. В этот раз, все, кажется, было немного иначе. — Число, — хрипло просит она, оторвав от него свой взгляд. — Какое сегодня число? — Двадцать третье, — бесцветно отвечает он, дополняя с секундой заминкой: — Двадцать третье августа. Когда-то давно, в разгар жаркого лета, будучи маленьким, несмышленым ребенком, Ямадзаки сбежала из дома к берегу моря и сидела там на протяжении нескольких часов, пока про неё не вспомнили няни. Она была там одна, наблюдая за переливами разноцветной палитры солнца на волнах чистых вод, слушая щебетание птиц и смех мальчишки, отдыхавшего с родителями неподалеку от палубы. Мужчина учил ребенка плавать, пока стройная, красивая девушка, его жена, загорала под согревающими лучами. Она невольно засмотрелась на них. На то, как отец поддерживает своего сына, аккуратно и плавно держа над водой. В каждом их действии, слове и улыбке искрилась настоящая любовь, словно Ямадзаки наяву видела прекрасную сцену из любимого сериала старшей няни, над которыми та иногда плакала, аккуратно вытирая слезы шелковой тканью. Любовь — чуждое понятие для неё. Доверие и привязанность тем более, но тогда, будучи ещё совсем малышкой, она не могла отделаться от знойной мысли, что если это все и правда была любовь, почему отец не делал такого же с ней? Почему же никогда не прикасался, никогда не говорил? Ей казалось, что, может, стоило дать ему шанс проявить эту любовь. Сделать первый шаг и попытаться. Может, если Ямадзаки тоже захочет плавать, отец научит её. Но надежда была глупа, а с ней — и она сама. Для своего возраста девушка поняла это слишком рано. И чертовски болезненно. Потому что реальность оказалась такова: отец вообще не пришел. Никто не пришел. Не было никого, кто мог спасти её. Она умирала там, под глубинами темных вод, чувствуя, как в легкие проникают соленые капли, не отрывая взгляда от лучей и удавящихся очертаний Солнца. И сейчас, вернувшись в настоящее, Ямадзаки вновь ощутила себя маленькой и несмышленой девочкой, которую спасли няни. Казалось, она снова прыгнула под воду в ожидании, чтобы на неё хотя бы кто-то обратил внимание и помог, пока легкие стремительно задыхались в плотных тисках смертельных вод, а волны чуть мягко обволакивали тело, утягивая на самое дно, разрывая пульсирующие виски и перемешанные в кучу мысли на гнетущие, уже далеко забытые воспоминания.

«Глотку рвет от сухого кашля, а глаза жжет из-за летящего слоя пыли, поднимающейся из-под грязных мешков, разлетающихся на мелкие полоски ткани. Ямадзаки обхватывает лакированную рукоять ножа, чувствуя очертания мягкого дерева под пальцами, аккуратно выглядывает из своего массивного укрытия, переглядываясь с юным напарником. В углу склада, спрятанный за коробками мальчишка лет двенадцати жмется ближе к забрызганной кровью стене, прижав крошечную ладонь к трупу матери, прямо глядя заплаканными глазами на дуло черного пистолета, хладнокровно направленного в его лоб, и отсчитывая секунды до выстрела. Яростное пламя разливается по её венам, когда Ямадзаки машет напарнику, нутром чувствуя, как смерть с излюбленной косой заносит свое орудие над головой ребенка, практически достигая кожи. Поддавшись вперёд, она замахивается ножом, отвлекая внимание стрелка, чтобы быстро перебежать разделяющее их расстояние и прикрыть тело мальчишки своим, успевая сделать это ровно за долю секунды. Ямадзаки спасает чужую жизнь взамен на свою собственную, заключая кровавый договор с рядом стоящей смертью. Острая боль пронзает бок, а пистолет с грохотом падает из ослабших рук мужчины, пока его тело плашмя валится подле её ног. Ямадзаки ощущает под собой маленькие ручки, придерживающие ладошками спину, слышит детский лепет, теряющийся на фоне пронзительных криков, и проваливается под треснувшее дерево прямо в глубокий залив. Прижимая грязные пальцы к кровоточащей ране, она не различает очертаний лица, нависшего над ней, но помнит звуки сирен и тяжесть кислородной маски. А затем — пустота. Глухая, спокойная и долгожданная»

Хотелось взвать от отчаяния. Это было более двух месяцев назад. Тогда, в начале июня, им с недавно закончившим стажировку совсем ещё юным напарником поручили дело о пропаже супруги и отпрыска депутата, занявшего свою должность тремя месяцами ранее. Похитители вышли на связь, чтобы потребовать выкуп и выдвинуть условия, связанные с непорядком в рыночном бизнесе, ровно через сутки, когда полиция и ФБР уже наткнулись на их след и установили местоположение. Разработав план захвата, ночью второго числа, они окружили заброшенный склад и начали его выполнение, успев спасти только ребенка ценой жизни и здоровья более десяти сотрудников. Ямадзаки, по собственной глупости, оказалась среди этих людей. Таким образом, Ямадзаки должны были доставить в больницу ближе к утру. Как и всех остальных, однако, учитывая, что сейчас она тут, в непонятно какой глуши, рядом с парнем, которого видит впервые, дает некий толчок к пониманию, что потеря памяти в этот раз была определенно внушительная. Причина, которая этому всему поспособствовала, тоже. Ямадзаки прикрывает глаза, глухо выдыхает и лишь на секунду задумывается, позволяя себе представить холодную и одинокую больничную палату, в которой царили бы запах порошка от свежих простыней и медикаментов, противный писк мониторов наравне с волнительной суетой за дверьми в темных коридорах. Может, это всё глупый сон. Или жизнь после смерти. Или кома. Хотелось бы, чтобы это было хоть что-то, кроме злосчастной памяти. Глупо надеется, когда ты уже по горло в воде, задыхаясь от отчаяния. Ямадзаки никогда не была той, кто убегал от реальности, но сейчас, как никогда прежде, ей хотелось нарушить это. Ощущая прикосновение чужой ладони к своей руке, чувствуя мороз, охватывающий пальцы, она медленно открывает глаза и вновь, тихим шепотом, повторяет первоначальный вопрос. — Кто ты? Этот человек — незнакомец для неё, но под его грубым и крепким обхватом кожа теплеет, а не покрывается зудящим ядом, желая содрать её с себя и сжечь, словно грязный мусор. Ямадзаки глядит прямо на него, различая в глазах мелкие крапинки красных оттенков, так и не находя в них ни единой эмоции или детали, которые могли указывать на непосредственную привычность его личности к её жизни. Будто в них нет ничего, кроме глухой пустоты и апатии, до дрожи знакомых, напоминающих о тех, что она вынуждено видела каждый чертов день в отражениях зеркал. Ямадзаки не помнит, но определенно знает его. Она отводит взгляд чуть ниже, рассматривая вздымающуюся грудь, только сейчас замечая, что тепло, создаваемое кофтой и унимающее дрожь, исходит от чужой одежды. От, черт возьми, его кофты, которую он небрежно накинул на её плечи. Из-за чего сейчас сидит наполовину голый. Какой кошмар. Его кожа бледная, чуть красноватая на разных участках, словно от лёгких ожогов огня, а тело, пусть и худое, но не тощее. Ямадзаки слышит запах пота и едкого дыма, перебитых ледяным ароматом мяты. Ощущается так знакомо и привычно; тепло, словно волны под солнцем, обволакивают её легкие, завлекая на самое дно. И это пугает. До чертиков ужасает. Ямадзаки выдыхает, аккуратно освободив руку из ослабшего захвата, наспех срывая кофту с дрогнувших плеч, пряча притупившийся взгляд на своих коленях. Отпрянув подальше к стене, она внезапно чувствует, как холод проникает под собственную тонкую кофту черного цвета, заставляя засунуть кисти под рукава и сжаться, прислонив колени друг другу. Прикосновение холодной и твердой поверхности отрезвляет, но легче от этого все равно не становится. — Никто, — низкий голос, такой спокойный и размеренный, с небольшой хрипотцой, звучит отрешенно, будто безразлично, разливаясь по венам, как свинец. — Мы никто друг другу. Если это правда, то почему ты продолжаешь искать во мне кого-то другого? Ямадзаки хмыкает, давя подступившую к горлу тошноту, продолжая высматривать землю под ногами. Хотя, может быть, он прав. Кофта с её колен исчезает: она слышит звук застегивающейся молнии, не понимая, почему внезапно стало так отвратно от одной мысли, что он солгал. Кожа от его прикосновения в миг покрылась волдырями и жжением, стоило этим словам достигнуть её. Ямадзаки сжимает похолодевшие пальцы, морщась от ощущения зуда, стекающего по разгоряченной коже, сжигая её вместе с костями, словно лава. — Но, — невозмутимо продолжает он, а уголок его рта дергается в подобии ухмылки, — Это не значит, что я не знаю тебя, Ямадзаки-чан. Вот теперь, пожалуй, ей действительно стоит по хорошему насторожиться. Обращение, что он использовал, неформальное окончание к её фамилии говорило о многом. Подобное не используют между незнакомцами: это просто неуважительно. Да что там, даже коллеги по работе и люди, которых можно было назвать больше, чем приятелями, но не дотягивающие до звания друзей, — если таковые вообще у неё имелись, — так не обращались. Все всегда сохраняли вежливую и нейтральную форму, не переходя границы. Уверенность в его тоне и играющая на тонких губах улыбка, заставила ее нахмуриться и сухо уточнить: — И почему я должна доверять тебе? Выделив окончание «чан» он подчеркнуто дал ей понять, что они больше, чем знакомые, но не желает напрямую говорить об этом, намекая скрытыми посланиями. Ямадзаки не верит ему и уж точно не доверяет, но дает шанс, чтобы убедить себя в чужой правоте, что тот, по видимому, улавливает. — Не должна, — отмахивается мужчина, пожав плечами, однако в его взгляде сквозит нечто такое, что она в силах расшифровать. — Но если хочешь выжить, то тебе придется. Ты уже сделала это однажды, поэтому можешь или попытаться повторить, или остаться дожидаться неминуемой смерти. Решать тебе. Великолепная перспектива. У неё и правда нет иного выхода. Действовать в одиночку в глуши без памяти и адекватного восприятия — глупо даже для такой упрямицы, как она. Выбора не было изначально, и он понимал это и использовал в свою выгоду, чтобы расположить поближе. И если, конечно, взглянуть с другой стороны, то это даже мило, что он искал её, а не бросил в чертогах, спокойно двигаясь в одиночку без тянущего его вниз груза. Благородно, только может ли она быть уверена, что парень не бросит её на полпути? Может ли знать, что её тело не нужно только ради жертвы? Может ли вообще уверена в нём? Крайне сомнительно. Ямадзаки выдыхает, оглянувшись по сторонам, замечая, что находятся они в довольно узком и темном пространстве с высокими каменными стенами, сужающими помещение до крошечных размеров. Вокруг нет ничего: только кромешная тьма и пустота. Звон разбитых осколков стекла под ногами и мертвая почва, впитывающая в себя кровавые капли, стекающие с рук. Глушь, да и только. Ни леса, ни гор, ни неба. Ничего. — Где мы? — Я все ждал, когда ты спросишь, — заявляет он чересчур довольным тоном, очерчивая все пространство вокруг них кончиком пальца. — Мы, Ямадзаки, на игре. На игре жизни и смерти, знаешь такую? Взгляд, которым она одаривает его, несравним ни с чем, что было раньше. Ямадзаки подобным образом смотрит только на умалишенных или в край обезумевших преступников. Тот факт, что она ненароком ставит его и их на одну ступень, даже забавен. — Я даже имени твоего не знаю. — Нет, — отрезает он. — Ты знаешь его. Если выберемся отсюда, я помогу тебе вспомнить. Ямадзаки аккуратно кладет ладонь на сухую холодную поверхность стены, морщась от боли, возникшей на мелких ранках, уточняя: — А если нет? — Ну, если нет, — вздыхает он, поднимаясь на ноги. — То тебе оно уже не понадобиться. — Мило. Запуская пальцы в спутанные светлые волосы, мужчина с трудом расцепляет влажные клубки, а Ямадзаки молча, терпя жгучие спазмы в теле, приступает к крошечным и, вероятно, довольно жалким попыткам встать на ноги. В целом, она всегда была чересчур упертой, — прекрасный плюс, особенно в ее сфере деятельности, между прочим, — и полагалась только на свои силы, поэтому у неё даже мысли на возникло, чтобы попросить его о помощи. До тех пор, пока у неё перед глазами не возникла ладонь, протянутая сверху вниз. — Мы потратили много времени, — отвечает он на непонимающий взгляд, словно разъясняя ребенку очевидный факт. — Больше у нас его нет. Глядя прямо на него, ощущая знакомый запах, Ямадзаки казалось, что происходящее прежде случалось. Это так странно. Отголоски тонких нитей утерянных воспоминаний были недалеко от неё, нужно было лишь только ухватиться за них и дать толчок, но каждый раз её попытки оказывались тщетны. Ямадзаки тянула руку к самым маленьким, незначительным, но безумно важным фрагментам, однако те, подобно ветру, ускользали из костлявых пальцев, образовывая туманную дымку из глухих картинок, как будто через толщу воды, отталкивая её все дальше и дальше, не желая делиться сокровенным. Может, это и глупо, и, вероятно, она пожалеет об этом, но позже. Сейчас Ямадзаки выдыхает и аккуратно вкладывает свою руку в его ладонь, ощущая прикосновение теплых пальцев к её холодной коже, царапая грубыми отметинами, позволяя в очередной раз принять его помощь. Это сложно, практически невыносимо, пускай и лучше с чужой помощью. За то время, что они потратили, сообразив, как им лучше двигаться, чтобы обоим было удобно, прошло пятнадцать минут, отсчет которых Ямадзаки вела упорно и нудно в своей голове, отвлекаясь от вспышек болезненный спазмов. Она игнорировала тот факт, что, вероятно, всем весом опиралась на другого человека, но, пожалуй, тут им обоим очень повезло: за последние два месяца тело сильно исхудало, так что не причиняло особых проблем. Спасибо и на этом, господи. За четверть часа они не продвинулись дальше пары метров, но теперь, по крайней мере, она лучше понимала, где находится. В здании, а если быть точнее — чертовом лабиринте, под массивным и старинным помещением. Лабиринте под землей. Все казалось странным. Абсолютно все. Она не переставала представлять себя на больничной койке и, вероятно, уже не просто в городской лечебнице, а психушке. Иначе объяснить этот бред достаточно затруднительно. Хотя, если же рассматривать концепцию игр жизни и смерти с той перспективой, что это испытание после или перед смертью, то звучит увлекательно.

«… Может, границы между реальным миром и миром иллюзий стерлись, и мы просто блуждаем. Не существуем ни во времени, ни в пространстве. Это как в сказке, которую я читала в детстве»

— Как в сказке, — эхом повторяет Ямадзаки. Когда ей было семь, она, будучи одиноким и нелюдимым ребенком, вышла на прогулку с младшей няней и потерялась, когда внезапно отпустила её руку, заметив на витрине одного книжного магазина красочный экземпляр той самой сказки. «Алиса в стране чудес» — так называлась та самая книга, которую купила ей няня после того, как нашла и отругала. Тогда Ямадзаки было не стыдно за свой порыв. Она прижимала новую книжку к груди, не желая выпускать её из рук, в предвкушении истории о маленькой Алисе и волшебного мира. Впервые ей казалось, что счастье разливается негой по венам, заставляя мягко кривить губы в улыбке. Ну конечно. Конечно, это должна быть глупая сказка из детства. — Сказка? Его голос, ворвавшийся в её мысли приводит к реальности. Той самой: темной, серой и глухой, не такой, как двадцать лет назад. — «Алиса в стране чудес». Я вдруг вспомнила об этом. Как читала её в детстве, — поясняет она, не сразу замечая, что на ее губах вновь, будто возвратившись в прошлое, играет едва различимая улыбка. Ямадзаки быстро стирает ее, отвернувшись от него, успев увидеть тот же непонятный блеск в его глазах, что и раньше, который оказывается ей не под силу. Это немного раздражает. — Я знаю, — заявляет он, оставляя её в легком смятении, не понимая, говорят ли они все ещё о сказке или о чем-то другом. Однако, решает не уточнять, почему-то заранее зная, что ответ ей точно не понравится. Она возобновляет счёт времени, рассматривая пустые лабиринты. Эти стены и их громоздкие потолки, этот дом поведали немало родов и поколений, сменивших друг друга, имевших за спиной целые богатства, купающихся с самого рождения в роскоши и родившихся с золотой ложкой во рту. По этим землям, коридорам и бесконечным туннелям, насыщенным лучами Солнца и Луны, обвитым ветвями деревьев и цветущих почв с расцветающими бутонами на стеблях, что устилали землю лепестками цветов, шествовали прежде особы, в чьих жилах текла чистокровная голубая кровь. Но сейчас от прекраснейшего особняка и его глубокой истории не осталось ничего, кроме мертвой земли, лежащей разбитыми клочьями, голых стен и запаха сырости. Достаточно прискорбно. Ямадзаки переступает через разбитые осколки камней, спадающих пылью с потолка, не особо понимая расположение лабиринта, потому что её партнер молчит, невозмутимо ведя по ним, а она просто отсчитывает минуты. Тем не менее, стоит отдать должное её партнеру, потому что за те полчаса, что они петляют по лабиринту, ещё ни разу не зашли в один и тоже коридор дважды, а это действительно успех, учитывая, что наравне с просчетом ходов, он также за ручку помогал Ямадзаки идти в размеренном, но чуть быстром темпе, чтобы не отставать и не теряться где-то в углах. — Какой здесь алгоритм? — интересуется она. Он молчит какое-то время, вероятно, думая над тем, как в пару слов уложить весь смысл. — Я обошел несколько путей. От начала и до конца лабиринта, — начинает мужчина. — Но не нашел более действенного, чем этот. Ведь другого и вовсе нет. Лабиринт построен рядом с обрывом, поэтому остальные ходы ведут или туда, или в тупик. Поэтому, чтобы выйти, нужно идти в обратном направлении. К началу.

«— Ответа нет. Выход там, где вход»

— Выход там, где вход, — бормочет Ямадзаки, резко вскинув голову к нему. — Это твои слова, не так ли? Он кивает, продолжая идти. — Мои. Лабиринт, по всей видимости, огромен. Однако, задержкой их ходьбы также являются травмы Ямадзаки, увеличивающие время вдвое, но, как бы она не старалась пересилить боль в мышцах и идти быстрее, её партнер одергивал каждую подобную попытку, мгновенно замедляя свои шаги, заставляя обоих топтаться на месте. Он, не произнеся ни слова, не выказывая никакого раздражения по поводу их медлительности, все продолжал петлять сквозь лабиринт в тихом и размеренном темпе, а она усердно старалась не думать о том мягком инородном чувстве, что колючим клубком скрутилось на груди. Ямадзаки выдыхает, больше не предпринимая бесполезных попыток ускориться, и идет дальше вместе с ним, проходя более двух поворотов в ничем не отличающиеся друг от друга коридоры. Отсчет достигает тридцать семь, когда вдалеке вдруг раздается пронзительный женский крик, а за ним — выстрел. Голос неизвестной замолкает, пока глухой стук продолжает отскакивать от толстых стен, врезаясь в подсознание. Почему-то она не удосужилась уточнить: есть ли в лабиринте другие люди. Очевидно, что да, но на одного — или больше — меньше. Это, вероятно, должно стать проблемой. — Последний. Ну конечно, это чертовски большая проблема. Мужчина, идущий с ней под руку, застывает, а она следом за ним, аккуратно прислушиваясь к возникшей мертвой тишине, после выстрела в которой не было слышно ничего, кроме их смешанного дыхания. Ямадзаки захотела его спросить, что случилось, но попросту не успела. За их спинами, в непосредственно опасной близости, раздается внезапный грохот, отражающийся глухими ударами от кирпичных стен, врезаясь оглушающим эхом в барабанные перепонки. Её тело напрягается, кровь в венах стремительно разжигается, когда она инстинктивно сжимает чужую ладонь в своей руке, чувствуя ответное прикосновение теплых пальцев. Ямадзаки не смотрит на него, но из-за близости отчетливо слышит всего одно единственное слово: — Бежим. Это твердый и неоспоримый приказ, но не то, чтобы она собиралась спорить с ним. Несмотря на горящие мышцы, разливающийся огонь по телу и горящее дыхание, раздирающее горло, Ямадзаки бежит следом за ним, понимая, что, если бы не все эти многочисленные ранения и психологическая усталость, она давно перегнала бы его. Грохот, как раскат грома среди ясного неба, становится лишь сильнее, ближе и яростнее. Лабиринт раскалывается на части под натиском разрушенного здания. Он осыпается мелкими осколками пыли и камней с потолка, заставляя отчаянно глотать земляную пыль и горечь, не оглядываясь назад. Перед её глазами мельтешат очертания белой кофты, забрызганной алыми каплями крови, а внутри всё разрывается, ломается и сжигается под натиском всплывающих забытых воспоминаний прошлого, словно они повторяются вновь. Она морщится, мотая головой из стороны в сторону, когда окружающие вокруг коридоры начинают резко расплываться, а их виды заменяет нечто другое, более живое. Ямадзаки чувствует, как прижимает к груди что-то теплое, оглядываясь на рельсы и прутья под голыми ступнями.

«— Не смей отпускать меня!.. Выход изначально был там, где вход. Он есть всегда»

Голоса раздирают помутненный разум острыми когтями, сливаясь воедино. Костлявые пальцы ледяной смерти, дышащей в затылок, медленно пробираются по коже, насильно вырывая ее из адских пучин утерянных воспоминаний. Глотку обжигает горячим пламенем, слезы стекают по стянутым щекам, оставляя мокрые дорожки на коже. Ямадзаки качает головой, проясняя взор перед глазами. Ей нельзя отвлекаться. Они не имеют права останавливаться, даже если силы, казалось, были на исходе. Они обязаны выбраться. Обязаны выжить. Проглатывая горечь едкой крови, следя за движениями своего напарника, она, ведомая им, ловко уворачивается от летящих сверху разрушенных каменных глыб, благополучно избегая неминуемой смерти. Цепляясь мертвой хваткой за широкую ладонь, Ямадзаки переплетает их окровавленные пальцы, скрепляя данное себе обещание выбраться из этого кошмара. Вместе с ним. Она надеется не потерять его и не отстать от стремительного бега, застряв позади. Казалось, это продолжается целую вечность, но девушка даже жаловаться не имела права. Он не соврал ей: без него она погибла бы там, среди глухих стен, чьи осколки погребли бы её тело под собой. Однако как раз таки из-за того, что он искал её, спас из пучин глуши, а затем повел дальше, Ямадзаки чувствовала себя обузой. Потому что, не будь девушки, тянущей его за руку назад, он смог бы выбраться наружу и победить в этих глупых играх. И, возможно, успел бы даже до разрушения лабиринта. Ей так хочется спросить его. Вытащить правду, несмотря на то, какой горькой и едкой болью она может отозваться внутри неё. Плевать, это не так важно, главное — услышать. Узнать её из его уст и перестать мучить свое сознание подозрениями. Ямадзаки глухо выдыхает, глотка разрывается от изнеможенной сухости и рваных вдохов, но они бегут дальше, достигая узкого коридора с крутой развилкой через пару метров, дав шанс выбрать собственный путь: либо найти выход, либо свалиться в обрыв или каменный тупик. Продвигаясь дальше, замедлив шаги, чувствуя, как содрогаются стены от тяжелых грохотов и ударов разрушения, понимая, что в любой миг выход с другого конца может завалить осколками камней, отрезая ничтожные попытки на спасение. Однако, по крайней мере, это будет быстрая смерть. Малейшая секундная заминка могла стоить им жизни, если бы Ямадзаки заметила летящий на их головы огромный камень чуть позже. Она со всей силой, которая ещё оставалась внутри неё затухающим пламенем, дернула крепкое тело мужчины на себя, прижимая к вздымающейся тяжелыми вдохами груди, спасая его от неминуемой смерти. А он тем временем прикрывал тело девушки своим собственным, крепко обхватив дрожащие плечи. — Нет! — крик вырывается из глотки прежде, чем она вообще это понимает. Отголоски пронзительного эха отражаются от стен, впиваясь иглами в барабанные перепонки Ямадзаки. Осколок с грохотом падает подле их ног, задевая загородившую фигуру, и разрезает толстую ткань кофты, полоснув острыми углами по белоснежной коже, оставляя кровоточащие раны. Чужое тело дрожит в её руках, гримаса боли застывает на лице, но изо рта вырывается только глухое мычание, смешанное с рваным дыханием, Ямадзаки и звуком стекающих алых капель крови, впитывающихся в землю. — Ты… — Не сейчас, — выдавливает он, перебивая. Постукивая большим пальцем по ребру ладони девушки, унимая бесконтрольно бьющуюся по её рукам дрожь, он молча пытается призвать Ямадзаки отпустить его и двинуться дальше, будто они только что не были в чертовой секунде от смертельного удара. Он мог умереть, пытаясь спасти её, когда она отчаянно прикрывала его. Ямадзаки судорожно выдыхает, до боли сжимает его руку, понимая: им просто повезло. Чудо, не иначе. Им нужно быть быстрее, ловче и умнее, но как бы они не старались, этого все равно оказывалось недостаточно. Остановившись меж двух огней, на перепутье разваленной судьбы, она глядит прямо вперёд, ожидая его решения, ведь сама Ямадзаки сейчас абсолютно бесполезна. Боль от каждого движения течет по венам, словно яд, от знания, что её партнер ощущает сильнейшую боль, находясь в малейшем шаге от заражения ран и потери крови. — Левый, — хрипло произносит он, уводя её в сторону второй развилки. Она более узкая, ведущая в самую гущу тьмы, но Ямадзаки почему-то доверяет ему, уже не удивляясь этому, и послушно идет следом, надеясь, что, даже если они выбрали неверно, смерть настигнет их стремительно, больше не мучая. Их шаги значительно замедляются из-за ранений, поэтому она, игнорируя собственные болезненные спазмы, перетягивает ослабшую руку, липкую от пятен крови, через свое плечо, обхватывая чужой торс, помогая идти дальше, как он делал для неё несколько минут назад, даже не слушая рвущихся возражений. — Заткнись, — тихо выдыхает она. — Ты ранен. Кончики пальцев касаются спины, ощущая под подушечками заметное напряжение. — Ты тоже, — язвительно парирует он в ответ, будто она забыла. Ямадзаки закатывает глаза. Придурок. Какой же он идиот. Это не соревнование. Она до сих пор видит взгляд, брошенный им, когда он закрывал ее тело собой от удара. Мрачный, холодный и невыносимо тяжелый, скрывавший на глубине что-то такое, распознать которое девушка была уже не в силах. Никто из них не может знать, что их ожидает в конце, даже её напарник, казавшийся чересчур болезненно бледным, что заставляло кожу Ямадзаки покрыться палящим зудом, двигующийся вперёд. Но больше десяти шагов они сделать попросту не успевают, слыша, как проход, некогда давший им пройти, заваливает камнями, отрезая их от лабиринта. Казалось, будто это конец, потому что, если их выбор оказался неверным, тут они и погибнут. — Сука, — ругается Ямадзаки, ускоряя шаги. По крайней мере, стоит сначала проверить. Им требуется ровно четыре минуты, чтобы достичь конца короткой тропы, застыв в шаткой стойке напротив высокой двери с вычурной ручкой. У Ямадзаки нет времени медлить, но её пальцы задерживаются в непосредственной близости от металла, чувствуя мягкие прикосновения холодного мороза на кончиках. — Давай, — болезненный голос её партнера уверенно подталкивает девушку к действию. Она выдыхает весь запас кислорода из лёгких, прикрывая глаза, движимая его словами, чтобы резко дернуть ручку, заглушив раскат грохота за спиной. Скрипучая дверь отъезжает с тихим скрежетом вовнутрь, а внезапный тусклый свет от зажженных на перилах фонарей освещает длинную, тянущуюся вверх лестницу. — Выход, — слабо выдыхает голос мужчины. — Поднимайся. Ямадзаки зажмуривает глаза, смахнув липкие пряди темных волос с потного лба, и тихонько кивает, снова беспрекословно подчиняясь его приказам. Это раздражало бы её, не будь она столь сильно уставшей. Наоборот, Ямадзаки чувствовала облегчение, ноющее в костях. Опираясь на плотные перила левой рукой, придерживая второй напарника за тело, девушка переступает через ступеньку, проверяя её прочность. Довольствуясь тем, что та стоит достаточно крепко, они тратят более четверти часа на длинный путь вверх, прежде чем замечают ещё одну дверь, ждущую их там. Пространство, отделенное лестницей, было маленьким, узким и душным, с двумя толстыми стенами по бокам. И, что удивительно, сколько бы раз Ямадзаки не вздрагивала от резких звуков, они спокойно стояли на земле, ничуть не задетые разрухой снаружи. Поразительно, конечно. Вторая дверь не похожа на первую. Она была будто светлее, чище и приятнее. Даже ручка у неё была не такая вычурная, как внизу, а обычная, легкая и лакированная. Ямадзаки дергает за неё чуть увереннее, чем раньше, зная, что пути назад у них нет. Яркий свет, пробивающийся к ним, заставляет крепко зажмуриться от резкого жжения из-за долгого нахождения в темноте. Моргнув пару раз, смахивая острые слезинки с щек, девушка озирается по сторонам, поближе прижавшись к хрипящему мужчине, не проронившему больше ни слова. Комната, представшая перед ними, была не такая большая, но и не маленькая. Потолки у неё низкие, а голубая краска на участках стен крошками осыпалась подле них. Не то место, куда Ямадзаки хотелось попасть, — она просто желала вдохнуть в легкие свежего кислорода и убраться куда нибудь подальше, — но может сойти за убежище на время. Или пристанище. Однако, её партнер не разделяет этих чувств и решает поступить иначе. Отрываясь от неё, — Ямадзаки упорно игнорирует чувство холода, окутавшего тело резким порывом, стоит теплу его кожи покинуть её, — он проходит в самый конец комнаты, на другую сторону, к круглому столику, слившемуся своим небесным окрасом со стенами. Над ним расстилался черный экран, на котором красным цветом мигал отсчет, а на самом столу, в середине, стоял проигрыватель, что зазвучал мелодичной трелью, стоило мужчине подойти немного ближе. Отсчет на экране тут же гаснет, а вместо него загорается ярчайшим зеленым светом надпись, отражая глухими ударами от прочных стен мягкий женский голос:

«ИГРА ОКОНЧЕНА»

«Поздравляем, команда номер 4, вы прошли игру! Пожалуйста, заберите свой приз из проигрывателя»

Тонкие разноцветные иероглифы, пестрящие кислотными красками, вырисовываются следом за голосом до тех пор, пока из прямоугольного отверстия в самом низу не выезжает панель с кассетой внутри. Аккуратно, боясь разломать хрупкую вещицу, мужчина вытаскивает её из проигрывателя, зажимая меж пальцев, крутя и рассматривая с обеих сторон. Подойдя ближе, сглатывая от вида его изуродованной спины, Ямадзаки смутно замечает выведенные черным маркером на пластике цифру восемь и мелкое, почти незаметное, сердечко рядом. — Что это? — непроизвольно вырывается у неё. Он не отвечает. Щелкает кассетой, постучав по ней подушечкой большого пальца и убирает её в карман потрепанных шорт. Он оборачивается к ней с болезненно бледными губами и пустым взглядом на дне янтарных глаз, тон, которым он говорит с ней, остается сухим, как и земля, растоптанная их ногами. — Поговорим, когда ты вспомнишь. Ямадзаки решает не спорить. У неё нет на это никаких сил. Она лишь жадно глотает воздух, когда покидает душное помещение, больше не задавая вопросов. К чему, если ответов на них она не получит? Сегодня уж точно нет. Тем не менее, несмотря на сквозящее напряжение они не отходят друг от друга, держась рядом, идя рука об руку, чтобы помочь. Они обходят всё здание, которое, как она понимает, является верхушкой лабиринта, которое выглядит вполне неплохо, будто и вовсе не тронуто, не считая пары заметных трещин. Ямадзаки издалека замечает пустующую местность, на которой стоит одна единственная машина коричневого цвета с тонированными стеклами. А рядом, опираясь на открытую дверь водительского сиденья, застыл невысокий тучный мужчина, крутящий в руках пластиковую банку спиртного. Его взгляд был прикован к высокому зданию, а пальцы сжимались на хрупкой вещице. Меж бровей образовалась тонкая складка, а взгляд, плывущий в никуда, внезапно обратился на медленно хромающие к нему две фигуры. Он поджимает губы, хмурясь. Взгляд, которым мужчина окидывает их обоих с ног до головы, красноречивее любых слов. Махнув рукой, решая тактично промолчать, он тихонько, напоследок, интересуется: — Сато? Ямадзаки понятия не имеет, о ком он говорит, но мужчина обращается не к ней. Её партнер (или уже нет) кивает в подтверждении. Маленькая доля надежды, горевшая на дне чужих глаз, затихает так быстро, словно резкий порыв ветра к чертям отбросил всё, на чем оно держалось. Чужие пальцы с силой сжимают мягкую пластмассу в руках, превращая её в неприятное массиво, отбрасывают её в сторону, не заботясь о том, куда она упадет. — Поехали, — бросает мужчина, садясь в машину. Ямадзаки тут же прошибает напряжением. — Куда мы едем? — Садись, — бесцветно бросает светловолосый парень, открывая дверцу пассажирского места, пропуская девушку вперёд. Но теперь слушаться его она не собирается так беспрекословно. Пускай, там, в лабиринте, где у них не было ни единого шанса разделиться, она потакала ему, сейчас, когда ситуация стала совсем другая, девушка не готова была так легко соглашаться с незнакомцем. Ямадзаки смотрит на него, раздумывая над двумя вариантами событий: убежать сейчас и скрыться в лесу, который был всюду вокруг здания, либо поехать с ними и выведать, куда именно они направляются. Вероятно, он, как и мужчина-водитель знают её достаточно, чтобы один пожертвовал собой, загородив от осколков камня, а другой ничуть не удивился присутствую девушки рядом с другим парнем. Ямадзаки не забывала, что потеряла большую часть фрагментов, важно связанных с чем-то, что происходит здесь, поэтому старалась не действовать импульсивно. В конце концов, она всегда сможет позже уйти, если увиденное или услышанное ей не понравится. Ямадзаки уже сейчас, почему-то, уверена, что будет права. Не понравится. — Если вздумаешь сбежать — не получится. Его хриплый голос прерывает её мысли, а едва заметный оскал губ озаряется на лице впервые с момента ранения. И вот в который раз она задается вопросом, насколько хорошо он знает её, раз наперед предугадывает её мысли, даже не успев уделить должное внимание. Почему он обращается к ней столь неформально, словно они близкие друзья, хотя он сам ясно дал понять, что нет. Они знают друг друга, но не так. Но что-то интригующее, влекущее и темное было скрыто под пустошью его маски. Хотелось узнать его ближе, разгадать спрятанные под маской секреты и чувства. И это пугало. Ужасно, до дрожи. Потому что никогда она ещё не испытывала такого отчаянного желания кого-то узнать, прочитать, раскрыть, словно книгу. — Ты хорошо знаешь меня, — выдыхает она в конце концов, зная, что снова согласится пойти с ним дальше. — Я тоже так думал. Ямадзаки хмыкает, не ожидая большего. Скачущие табуном внутри нестабильного воя эмоции, затихают, даруя и позволяя почуствовать долгожданную тишину. Она слабо выдыхает, пока в груди развевается знакомое ощущение пустоты и небытия, разливающихся по венам, словно нега. Ямадзаки знает, что память вернётся в скором времени, ведь некоторые фрагменты, пусть и расплывчато, но всплывают на поверхность сознания. И когда они соберутся воедино, дав сложить пазл в её глазах, она сможет понять, какой именно смысл заложен в каждых его действиях и словах. Но пока можно было дать себе осечку и на время забыться, сесть в машину, чтобы вернуться туда, где находится отправная точка к началу. Её главному ответу. Ямадзаки вспоминает ухмылку на губах мужчины, почему-то только сейчас проводя параллель с наглым и хитрым, словно лис, котом из волшебной сказки об Алисе. Чеширский кот. Вот кем он являлся. «Чишия». Ему бы чертовски подошла эта фамилия.