Глава 17. Обман небытия, часть 1

«Сны — это что-то волшебное и необъяснимое для меня. Я всегда считала, что они лишь длительная сказка, которую кропотливо пишет подсознание, приукрашивая осязаемый мир, делая его живее и красочнее или, наоборот, мрачнее и холоднее. Однако, спим ли мы на самом деле, находимся ли в другой реальности, переживаем ли чужой опыт или просто видим отражение собственных страхов и желаний — я, к сожалению, не знаю. Но кажется, что сны — это обман небытия. Обман реальности, которой быть не может. Мне хочется узнать больше. Смогу ли я найти ответы на свои вопросы после смерти?»

Ощущение глухой пустоты, давящей режущим писком на барабанные перепонки, отзывается болезненными спазмами пульсации в висках и уставших мышцах. Горящий пот струйками искрящегося пламени пробирается по дрожащему телу, стремительно прожигая кожу и кости. С немалым усердием девушка разлепляет сухие искусанные губы, издав ничтожный стон, вырвавшийся из недр изнеможенной глотки. В ноздри мгновенно врываются громкие запахи лечебной мази и медикаментов, вызывая отчаянное желание выбраться из душного капкана и глотнуть свежего прохладного кислорода. Легкие сдавило в плотных острых тисках: хотелось с плотью вырвать их из собственного тела и лишить себя всех чувств обоняния, лишь бы никогда больше не слышать этой треклятой ядовитой вони. Ямадзаки зажмурилась и аккуратно, приложив собранные в хилый кулак силы, сжала свои побледневшие пальцы на мягкой, поразительно нежной ткани, похожей на воздушное одеяло или теплый плед. Вонзаясь короткими ногтями в чуть влажные от капель пота ворсяные покровы, она распахнула веки, упираясь расплывчатым взором зеленых глаз во тьму. Кромешную, пугающую и совершенно пустую, без единого проблеска света. Не было ничего, кроме мрака. Лишь только тусклый цвет старого, обшарпанного потолка, белого, словно запятнанное кровью полотно. И эта ассоциация, спровоцированная, казалось, непримечательной деталью, ударяет по сознанию девушки сильнее, чем что-либо другое. Потому что Ямадзаки, — с замиранием сердца понимает она, — не знает ни того, где находится, ни того, как вообще сюда попала. Тогда, захлопнув изнутри дверцу задних сидений машины, вглядываясь в исчезающие среди голых деревьев очертания ужасающего, но ломкого здания, под которым продолжал на крупные осколки разваливаться таинственный лабиринт, она лишь единожды спросила их о дальнейшем пути. На что получила косой взгляд, кинутый через лобовое стекло водителя и слегка приоткрытые бледные губы, изогнутые в полуулыбке от молодого мужчины, который ответил одним коротким словом, не удосужившись объясниться подробней. Пристанище. Они направлялись к месту, которое именовалось убежищем для отчаянных и обездоленных. Отголоски незнакомых голосов, стоило ему произнести это, внезапно возникли в сознании, будто кто-то пытался докричаться до неё из самых глубин похороненных воспоминаний.

«… Он означает принадлежность к пляжу.

— Пляжу?

— Месту, где собирается большинство игроков. Пристанище для отчаянных»

Верно, пляж. Она так и не решилась спросить, что это значит. Ямадзаки судорожно ловит сухими губами рваные вдохи, игнорируя ползующий, словно змея, зуд в подрагивающих пальцах. Казалось, кроме них у неё больше ничего нет. Ноги онемели, тело не слушалось. Её просто парализовало. Она пыталась подняться со спины, чтобы сесть, но это оказалось непосильной задачей. Девушка просто не могла пошевелиться. Липкий страх сковывал цепями, глазные яблоки нещадно жгло под гнетом сухого пламени, а кислорода в лёгких казалось катастрофически мало. Ямадзаки аккуратно, стараясь успокоить саму себя, считая до тридцати в обоих порядках, ведет мутным взором по помещению вокруг неё. Она оглядывается, чтобы изучить и вникнуть в каждую неприметную деталь. Комната небольшая, непохожая на квартирную, или больничную, или, что ещё хуже, подвальную. Вокруг ничего, кроме низкой тумбочки с лежащими на ней невидимыми из-за тьмы предметами. Стены широкие и белые, тянущиеся высоко к потолку. Левая сторона как голая поверхность, а на правой — узкое окно, задвинутое шторами. Те просвечивают лишь тоненькую полоску лунного света, освещающего дальний угол помещения. В целом, ничего необычного или странного. Только вот, посмотрев в этот угол, Ямадзаки уже не может отвести от него свой взгляд. Даже прикрыть глаза было невозможным. Будто зачарованная, она, не моргая, глядела только в одну точку, больше не считая секунды. И в какой-то момент, очарованная легким светом в кромешной темноте, который кому-то мог показаться долгожданной тропинкой к выходу из вечного мрака, Ямадзаки замечает нечто иное. В искорках лучей плещется чужеродная тень, преобразовавшаяся в силуэт худощавого и высокого, — высокого настолько, что его макушка задевала потолок, — человека с тоненькими руками-щупальцами и безликой головой. Медленно, словно рассчитывая каждый шаг, он плавно подбирался к ней, нависая сверху. Дыхание участилось, а ребра сдавило, будто на грудь рухнула целая тонна кирпичей. Безликий находился прямо над её собственным лицом, дыша морозным холодом в шею. Ямадзаки чувствовала, как обжигает от сухости глаза, но, как бы она не желала их закрыть, у неё просто не получалось сделать это, словно кто-то насильно держал её веки открытыми. Она так и глядела прямо в белое полотно вместо лица, видя, как на месте глаз, в его безупречном чистом холсте, пропекались две тонкие линии, образуя два больших зрачка ярко-голубых глаз. Густая багровая кровь стекала с лопнувших капилляров вниз, на её обмороженные щеки и белые простыни, окрашивая пространство вокруг отвратительно горькими каплями. Ямадзаки не могла сказать точно, сколько времени прошло, но в какой-то момент чудовище безликого начало исчезать, как будто тот состоял из черного дыма, облепившего сажей потолок. Зудящая боль текла по телу горячей кровью, а пульс забился в столь бешеном ритме, что отчетливо чувствовался на костях. Глухое хныканье вырывается из стянутой глотки, когда она, не выдержав, насильно порывается вперед всем телом с влажных простыней и жадно глотает ртом липкий воздух, зажмурившись до яркой боли в висках. Как бы сильно Ямадзаки ни хотелось отмыться от этого кошмара и вновь провалиться в беспамятство, она не могла этого сделать. Не могла находиться в этом месте, осознавая собственную беззащитность и слабость. Ей нужно было уйти. Спрятаться куда-то. Неважно куда. Главное, чтобы кошмары снова не настигли её там, облепляя пальцами сонного паралича. Распутывая облепившую ноги ткань одеяла, Ямадзаки спрыгивает с матраса и, не взяв ничего, покидает комнату, а точнее, номер, стремительно захлопывая деревянную дверь за своей спиной, потому что, по-видимому, у них нет ни замков, ни задвижек. Она глухо выдыхает, не понимая, куда ей идти дальше. В памяти было пусто. Казалось, после того, как их машина выехала из территории лабиринта и покинула лес, девушка забыла обо всём: как вышла из машины, как пробиралась через неизвестный ей пляж, как добралась до этого номера. Ямадзаки ничего не помнила. Опираясь всем телом на твердую поверхность, девушка сползает вниз, обхватив голову руками, чувствуя, как неприятно прилипает ткань к коже, становясь чуть ли не вторым слоем. Это ужасно, но привычно. Даже смешно, что изводящие её душу призраки прошлого казались единственной знакомой вещью сейчас. Кошмары посещали сны чаще, чем красочные рисунки, и обычно такие ночи заканчивались тем, что она сидела в своей квартире на балконе, выкуривая сигареты одну за другой, молча наблюдая за восходящим солнцем, пока не наступали рабочие часы, чтобы забыться в очередном деле и забыть о раздирающих разум картинках. Но теперь… теперь Ямадзаки не знала, что ей делать. Не было ни родной квартиры, где она чувствовала себя в безопасности, прячась от окружающего мира, ни горячо любимых вишневых сигарет, ни привычной пачки ментоловых, которая так и продолжала лежать на балконе, напоминая о последнем присутствии своего хозяина. Ей так не хватало его. Она не признавалась в этом никому, но иногда, получая особо сложное дело, Ямадзаки подолгу сидела в собственном кабинете, который раньше принадлежал наставнику, смотрела на их совместную фотографию с её выпускного и просто думала. О том, что он мог бы сказать, что сделал бы на её месте. Она скучала по нему, как скучал ребенок по родителю. Но все это было глупостью. Идиотской мыслью большого ребенка. Ямадзаки выпутывает пальцы из влажных волос и окольцовывает голые колени, притянутые к груди. Спокойствие, ложное и шаткое, льется по венам, словно нега. Пульс постепенно приходит в норму и, кажется, уже не пытается разорвать её изнутри бешеными стуками сердца. Кошмар перед глазами все так же свеж. Его можно было бы сравнить с открытой раной, к которой приложили спиртовую марлю в попытке хоть чем-то остановить без конца льющуюся кровь. Она прикрывает глаза, не заботясь о людях, которые могут невольно стать свидетелями этой сцены, потому что сейчас ей было плевать на посторонних. Все, чего она хотела — это знакомой пустоты в душе, которая всегда приходила на смену такому всплеску резких эмоций. Нужно лишь немного подождать. Дать себе время. Сконцентрироваться на чем-то. Например, на том, что она, черт возьми, одета в совершенно другую одежду. Ямадзаки помнит ощущение прилипшей от горячей крови кофты, помнит, как соскребала с ногтей грязь, пока они ехали по кочкам на узкой тропе. Помнит свои спутанные от багровой жидкости волосы и пыль, оседающую дорожками на коже, мелкие камни от разрушенных стен и противный запах плоти. Она помнит многое с игры, что довольно-таки радует в её плачевном положении. Однако факт того, что Ямадзаки не помнит, как отмывалась от этого, как меняла одежду на более чистую, — и, не трудно заметить, большую ей на пару размеров, — как залечивала мелкие и глубокие раны. И это пугает до безумия. Потому что она прекрасно знает, кто мог проделать это всё с ней. Только один человек с момента осознанности на игре был рядом с ней. По своей воле или, возможно, только из-за наличия «партнерства». Сейчас его, к сожалению или к счастью, рядом не находилось. И даже если бы Ямадзаки захотела его отыскать, она не знала, где тот мог быть. Он все ещё оставался неизведанной фигурой для нее, тянущей глубоко на дно в попытке разгадать, что кроется за его четко продуманными словами, сумасшедшими действиями и взглядами. Мужчина смотрел на неё так, словно глядел сквозь тело и душу, насквозь сканируя. Ямадзаки помнит, как страх охватил её разум, когда его лицо исказила гримаса отчаянной боли от полоснувшего по спине осколка камня. В тот миг всё внутри неё будто застыло. Замерзло, подобно льду. Она была уверена, что эта рана оставит уродливый шрам на белоснежной коже, служа вечным напоминанием об этом дне. Тогда Акира хотела уберечь их обоих от неминуемой смерти, но он… он спас её. И, казалось, даже не думал об этом решении дважды. Словно её жизнь действительно что-то значила для него. Ямадзаки помнит тот момент, когда вынырнула из глубин охвативших её сознание страхов и впервые взглянула ему в глаза. Темные, почти черные, без единого проблеска света, они прожигали её от макушки головы до кончиков пят, внимательно следя, будто отсчитывая, каждый рваный подъем груди. И тогда… Тогда это казалось её спасением. Прикосновения, не оставляющие ожогов. Дыхание, опаляющее кожу. Запахи мяты и хвои, въевшиеся в легкие. В его взгляде она нашла свое убежище. Мирно ласкающие морские воды, которые сумели унять огненную бурю внутри неё. Никому, кроме наставника, это не удавалось прежде. Но даже Кудзурю потребовалось немало практики, чтобы прийти к этому пониманию. Однако… он, он не делал ничего. Только одно слово и неразрывный контакт их взглядов. И это понимание оседало ядовитым зудом в костях ребер, постоянно напоминая об уязвимости внутри неё. Оно заставляло её хотеть сбежать, исчезнуть и запереться в собственной клетке. Оградить себя от внешнего мира, людей, плывущих в нём, словно рыбы в воде, от взглядов, раздевающих прилюдно, от обжигающих прикосновений. Забыть обо всём, включая собственное имя, напоминающее только о грехах прошлого. Ямадзаки не могла избежать ненавистной реальности, но иногда — только иногда — ей хотелось сбросится в самую пучину обмана небытия. Только это была не она. И, честно, Ямадзаки понятия не имела: радоваться подобной черте стойкого характера или нет. Пока она просто выдыхает весь запас углекислого газа, откинувшись затылком на твердое дерево позади себя, чтобы мазнуть ленивым взглядом по коридору, в котором сидела. Учитывая, что была глубокая ночь, вряд-ли кто-то захочет бродить по отелю в поисках чего-то или кого-то, если на то пошло. Большинство нормальных людей уже спят. Потирая лоб двумя пальцами левой руки, девушка мысленно пытается сконцентрироваться на памяти и потерянных фрагментах, которые могли бы хоть как-то направить её. Однако всё было тщетно. Она ничего не понимала. Стены длинного коридора, окрашенные в грязно-белый цвет, были совсем голыми, за исключением пары неприметных картин, висящих через каждые пять метров друг от друга. Причудливый красный ковер покрывал лакированный пол, а безвкусные узоры украшали грубый ворс ткани. Очевидно, что на территории пляжа был достаточно огромный отель, который служил пристанищем для отчаявшихся людей — точнее, игроков, как позже обмолвился их водитель. Он сказал немного: с ним связались трое исполнителей и сообщили о новоприбывших игроках. Ямадзаки была достаточно умна, чтобы не выказать огромной заинтересованности к этим словам, однако, когда она решила бросить взгляд на другого мужчину, тот уже смотрел на неё. Будто пытался отыскать в ней что-то. Или кого-то. Или, может, он ждал, когда она спросит его о чём-то, но девушка этого не сделала, стремительно отвернувшись в сторону. Тогда то воспоминания и оборвались. Может быть, в этом была суть: на самом деле она никогда не просыпалась, а находилась в долгом и беспрерывно продолжающимся кошмаре, который давал ей маленькие осечки, позволяющие думать, что у неё будет возможность выбраться. Он давал обреченную надежду. Пулевое ранение лишило её рассудка и сознания, заставило поверить в обман. Может, ничего из этого не было реальным. А этот парень… парень в белом, спасший её, просто врач. Она начинала сходить с ума от потока вопросов и предположений. Ямадзаки не привыкла не знать чего-то. В силу своей профессии ей всегда нужно было заранее четко знать ответ на любой вопрос от своих клиентов. Работать с преступниками, их мыслями и действиями, чтобы предугадать любой возможный сценарий. Эти знания помогали ей, но сейчас, когда большая часть важных фрагментов воспоминаний утеряны, начиная от попадания в совершенно иной мир, где грань между жизнью и смертью стерта, игры с сумасшедшими условиями, появлением новых людей, знавших её, и, конечно, заканчивая чертовым пляжем и прочей чепухой, она не понимала, что ей делать. Ямадзаки чувствовала себя, как пойманная в клетку птица, на которую таращились хищные звери, подступая ближе или, наоборот, отдаляясь подальше. А она, как идиотка, смотрела на них, раздумывая: стоит ли насильно выбраться из оков, перегрызя зубами проволоку или подождать, когда память вернется, чтобы вновь войти в привычное русло. Мыслей было столь много, что виски уже начинали зудеть от напряжения. Ямадзаки взмахнула кистью руки, массируя кончиками пальцев тонкую кожу в надежде хоть немного сбавить неприятную боль и дать себе возможность расслабиться. Ей стоило бы подняться на ноги и проветриться, желательно, на улице. Длинный выдох срывается с её губ, когда она оглядывается на свои босые ступни, решаясь вернуться ненадолго в номер. Рывком поднимаясь с пола, девушка слышит, как щелкают суставы и ноют затекшие мышцы, поэтому с минуту стоит на одном месте, опираясь ладонью на стену, чтобы восстановить циркуляцию крови в теле. Ямадзаки тянется к лакированной ручке на двери, аккуратно распахивает её, оставляя заметную полоску света из коридора, чтобы тот поступал в комнату, пока она ориентируется по комнате. Не требуется много времени найти белые сандали, лежащие на полу у ближней стены, и тут же нырнуть в них, закрепив замками на обеих лодыжках. Однако девушка не собирается уходить сразу, окидывая внимательным взглядом кровать и низкую тумбочку. Только сейчас, при тусклом свете, Ямадзаки различает предметы, лежащие на твердой поверхности: это полупустая бутылка антисептика, клочок марлевой ткани, завязанные ниткой бинты и их разорванная пачка. Медицинские остатки после перевязки, но не это интересует её. Она, не заботясь о грязной обуви на ногах, шлепает прямо по ковру вглубь комнаты и, огибая кровать, хватается за знакомую пачку вишневых сигарет. Целую и нетронутую. А рядом лежит зажигалка черного цвета. Ямадзаки такую у себя не помнит, но, если говорить честно, она вообще ничего не помнит, поэтому с легкостью подхватывает вещицу. Девушка перешагивает через порог, захлопывая входную дверь, и идёт вдоль вычурного коридора, ступая по мнущейся ткани. Она знает, что на всех этажах расположены лестницы и лифты, а также эвакуационные выходы при опасных ситуациях и схематичные карты здания, расположенные везде, где может увидеть человек. Ей только нужно найти их. Ямадзаки оглядывает идентичные друг другу двери по обеим сторонам от себя, вчитываясь в номерные таблички, чтобы обратить внимание на первую цифру трехзначного номера. Три. Значит, она находится на третьем этаже. Сколько всего их в здании? Свет, проникающий через прозрачные раздвижные двери, как она замечает, подойдя ближе, намного ярче, чем в коридоре. Прозрачные стекла плавно разъезжаются перед ней, пропуская в открытое и чуть прохладное пространство. Это не похоже на лобби, потому что оно, очевидно, этажом ниже, но Ямадзаки не собирается туда спускаться. Поэтому девушка быстро осматривается, замечая подальше от себя лифт и узкую лестницу в метре от него. А вот возле ближайшей стены висит та самая карта-схема отеля, к которой Ямадзаки прикрывает всё внимание, тщательно осматривая. По видимому, территория отеля не такая большая, как обычно бывает. Она делится на два корпуса: южный и северный. В здании четыре этажа и отведенный цокольный этаж под ними. Лобби располагается на первом, где также есть спортзал, зона отдыха и выход на террасу, чтобы пройти к бассейну. Есть по крайней мере десять аварийных выходов, один из них — в противоположном конце коридора её этажа, который она, по видимому, не заметила. На первом этаже также отведены места для столовой, кухни и библиотеки. Они находятся недалеко друг от друга, но наличие библиотеки удивляет её. Она ни разу не встречала в отелях нечто подобное. Ямадзаки планировала выйти на крышу. Вряд ли в такой час там найдется кто-то, кроме неё, поэтому она сможет побыть одна на свежем воздухе и изучить территорию, расстилавшуюся перед ней. Девушка сворачивает к лестнице, снимая глянцевую пленку с пачки сигарет, чтобы вытащить тонкую палочку и сразу же услышать запах никотина, смешенный с ароматом вишни. Минуя четвертый этаж, Ямадзаки взбирается по ступенькам выше, пока не достигает конца, застыв возле металлической двери. Замка у неё, что странно, нет. Похоже, она открыта. И, возможно, здесь уже кто-то есть. Девушка отталкивает тяжелую дверь и морщится от скрежета, режущего стальным лезвием по ушам. Ямадзаки сжимает между пальцев фильтр сигареты, вдыхая опаляющую легкие прохладу свежего воздуха так глубоко, словно это было единственной отдушиной за всю ночь. Она устремляет взгляд вперёд себя, замечая темный силуэт, стоящий прямо на краю за высокими перилами, ограничивающие крышу от пропасти внизу. Единственным, что отличает его в кромешной тьме, свернувшейся клубком на небе, это волосы. Светлые, достающие до шеи ровными прядями, развивающимися у затылка в хвостике, и мягко поблескивающими при лунном свете, словно маячок. Белая кофта, запятнанная собственной и чужой кровью, а также, очевидно, разорванная грязными осколками камня, сменилась обычной черной футболкой с короткими рукавами, открывая вид на линию широких плеч и обтянутый худой торс. Это мгновенно заставляет её вспомнить, как несколькими часами ранее, когда смерть висела над ними, он сидел перед ней полуголым, укрывая чужие плечи единственной верхней одеждой, дабы та согревала дрожащее тело, пока запах дыма и огня окутывал легкие, возвращая в реальный мир. — Тоже тут, — звучит его хриплый голос, отвлекая от фрагментов воспоминаний. Ямадзаки сглатывает, позволяя скрипучей двери закрыться, и аккуратно шагает к нему, подходя ближе, чем рассчитывала, но сохраняя дистанцию в несколько метров. Прокрученная между пальцев сигарета останавливается у приоткрытых губ, она щелкает зажигалкой, поднося вспыхнувший огонь к кончику, наблюдая, как пламя поглощает его. В легкие проникает горький дым никотина, на языке остается горечь, напоминающая о лабиринте, его тайнах и секретах. Даже любимая сладость вишни, пришедшая после, не может затмить их. — Не спится? — спрашивает она, склонив голову набок, чтобы выдохнуть дым в противоположную от мужчины сторону. Это происходит быстро, будто на инстинктивном уровне, словно она знает, что ему не понравится этот запах. Его мычание доносится до её слуха, но тем не менее, он не оборачивается лицом к ней, и Ямадзаки находит это странным. Ей казалось, что он именно тот человек, который никогда не прерывает зрительный контакт первым и, не моргая, всегда смотрит собеседнику в глаза, говоря либо сладкую ложь, либо горькую правду. Сейчас же он будто всячески этого избегает, а напряжение в его теле столь ощутимо, что она вполне может протянуть руку и коснуться наэлектризованного воздуха. Удивительно. — Почему ты пришла сюда? Ямадзаки пожимает плечами, не раздумывая: — Хотела сменить обстановку. И с этими словами она сдвигается с места, шагая чуть ближе, сокращая метры расстояния между ними, не упуская, как натягивается темная ткань чужой футболки на плечах, когда напрягается спина её собеседника. — Как твоя рана? — спрашивает девушка, потому что это, помимо прочего, действительно волнует её с того момента, как они выбрались из игры, а чужая кофта насквозь пропиталась кровью. Ямадзаки не может видеть его лица, но даже так она слышит отчетливый оттенок усмешки в чужом тоне, когда тот отвечает: — А твои? Ты, кажется, имеешь большую тягу к травмам. — Это не соревнование, — она едва давит в себе порыв закатить глаза, шагая чуть ближе, чтобы находиться к нему вполоборота и указать на парня кончиком сигареты. — И это не ответ. — Я в порядке, — сдается мужчина, соизволив взглянуть на неё. И его взгляд… возвращает ее обратно под чертоги лабиринта, в тот момент, когда сознание только вернулось к ней и она впервые посмотрела ему в глаза. Они были темными, почти черными, ничуть не похожими на те янтарные, глядящие насмешливо. Этот взгляд, эти глаза скрывали пустоту и глубокую тьму, отражающуюся подобно эху. Дыхание спирает, и Ямадзаки вновь давит в себе порыв отшатнуться. Вместо этого, не моргая, она затягивается дымом, прослеживая глазами путь от его лица к телу так, будто запоминает каждую деталь, чтобы позже по памяти расчертить целую карту. Челюсть крепко сжата, а кадык подпрыгивает, когда мужчина туго сглатывает, выдыхая через нос. Руки скрещены на груди, прикрывая её словно в защитном жесте. Чужие плечи подрагивают, по коже пробегаются точечные мурашки, но уже не от напряжения. И, когда лёгкий порыв ветра окутывает их тела, она видит, как он вздрагивает, понимая. — Тебе холодно, — замечает Ямадзаки, подняв взгляд прямо на его глаза. — Но ты стоишь здесь. Зачем? Она не спрашивает почему. — Хотел сменить обстановку, — мужчина даже не пытается скрыть надменность в своем тоне, когда отвечает ей. Это паршивая попытка скрыться от неё. Ямадзаки обучена долгим опытом в работе с самыми разными типами людей, поэтому с легкостью может уловить отголоски чего-то недоговоренного и скрытого в чужом голосе. Тем не менее, несмотря на это, она также хорошо понимает, когда не стоит указывать на то, что человека читать легче, чем книгу, ведь это не работа. Поэтому она позволяет тишине, как и тьме, опуститься между ними, хотя никто из них не отводит взгляда друг от друга. И это кажется ей чем-то знакомым. Правильным. Таким, словно она помнит об этом. Но это не так. Ямадзаки ничего не помнит. Даже его имени. — Ты сказал, что поможешь мне вспомнить, — тихо бормочет она, отвернувшись от него. Сигарета догорает до фильтра, и тогда, затушив её об лакированное покрытие перил, девушка хочет выбросить её, но тут, непонятно зачем, поддается ближе, перегибаясь через них, выглядывая каких-нибудь людей, ходящих внизу. Удостоверившись, что никто не станет случайным свидетелем, она со щелчком швыряет окурок вниз. А затем, копируя его движения, складывает руки на груди. — Сделай это. Помоги мне вспомнить. Он всё ещё молчит, из-за чего ей кажется, что он сейчас просто уйдет, так и не раскрыв рта. Что-то при этой мысли неприятно шевелиться в ее груди, но она не обращает на это внимание, когда его голос, размеренный и тихий, обволакивает тело с ног до головы, разбавляя тишину: — Когда-то ты сказала мне, что этот мир похож на сказку, которую читала в детстве: «Алиса в стране чудес». Здесь не существует границ между жизнью и смертью, реальностью и иллюзией. Небытие. Мы существуем в нём. Игроки равны в своих судьбах и возможностях, потому что никто из нас не может быть спасен от смерти на играх. Никто и ничто, — на минуту он замолкает, обдумывая сказанное, а когда начинает говорить, голос звучит тверже. — Ты специалист по бубнам. Твоя сила — интеллект, а не чувства. Ты умна, но тебе просто не повезло оказаться в этой игре. Ты исполнитель пляжа и занимаешь двадцатое место в рейтинге среди всех пришедших. Это безусловно полезная информация для неё, но, на самом деле, не то, что ей нужно. — А что ты знаешь обо мне? — она намеренно делает акцент на обращении. Потому что он понимает намек. Его расплывчатый взгляд, обращенный в никуда, возвращается к её глазам. — Правда хочешь узнать? — тон чужого голоса заставляет насторожиться, но Ямадзаки только кивает. — Мы познакомились на игре, когда ты впервые попала сюда, а затем стали партнерами. Я был тем, кто привел тебя на пляж. Ты полезна для Шляпника, но это не было главной причиной. В тот день, когда ты впервые доверилась мне, я узнал о человеке, который тебя предал. О твоем наставнике, Ямадзаки. Кажется, будто весь воздух резко выбили из неё. Будто замахнулись огромной битой, швырнув в её голову. Девушка шагает назад, подальше от него, словно он собственными руками сдирал слои кожи с её тела, оголив эту правду, как нечто грязное. — Ты солгал мне, — голос срывается, когда она сжимает пальцы. — Сказал, что не знаешь меня. Ямадзаки пообещала себе забыть. — Нет, — он вдруг поддается назад, копируя ее движения, и качает головой. — Нет, Ямадзаки. Я сказал: думал, что знал тебя. Ты не она. И никогда ею уже не будешь. Глухой выдох срывается с её губ, легкие сдавило, словно в глотку протолкнули камень. Его острые края царапали, пускали кровь по нежной коже и не давали даже сглотнуть скопившиеся сгустки. С усилием девушка заставляет себя раскрыть рот и спросить: — Если это так, то почему ты пошел за мной после лабиринта? Ты мог оставить меня там, это ничего бы не изменило. Тишина впредь кажется удушающей. Незнакомой. Однако, в тот момент, когда он говорит, Ямадзаки понимает, что лучшим решением было молчание. Ей не стоило спрашивать, а ему — отвечать. — Может, я должен был. Чужой голос схож с мертвенным холодом. Он сует руки в карманы шорт и, бросив взгляд на перила, обходит её застывшую фигуру. Кажется, будто ей разом насильно запихнули заточенные лезвия и заставили проглотить. Ямадзаки поджимает губы, пуская кровь по искусанной кожице, слыша его удаляющиеся шаги и молча отсчитывая каждый глухой удар подошвы о каменный пол, звучный с биением собственного сердца, готовящегося вот-вот вырваться из грудных оков, чтобы лезвия раскромсали его на тысячи кусочков. Ненависть пробирается по костям, как пламя, за слабость и за то, как ничтожно она выглядит перед ним. Глупо было вообще затевать весь этот разговор, потому что, по необъяснимым причинам, это ранит сильнее, чем громкие проклятия в спину в залах суда и тихих непрекращающихся шепотов забытых голосов в кошмарах. Ямадзаки опирается локтями на перила. Дыхание замирает, когда она запрокидывает голову к небу, замечая очертания мелких звезд, а вместе с ней затихают и чужие шаги. — Кажется, я ошибся, — выдыхает мужчина так тихо, что ей приходится поддаться назад, чтобы услышать. — Мы ни капли не похожи. Ты не так сильна, как я думал. Горечь скапливается на кончике языка, как кровь. Казалось, ничто и никто не сможет сломить то, что было разбито и склеено десятки раз, но, видимо, Ямадзаки ошиблась. Она ошибалась много раз за свою жизнь. И есть те ошибки, которые ей никогда не искупить. Однако в доверии ничьей вины, кроме собственной, нет. Вместо слез внутри неё зарождается смех. Он, вероятно, прав. Как благородно, что даже решил сообщить об этом вслух. Фырканье слетает с её губ, но оно тут же прерывается усталым, будто пораженным, тоном: — Но знаешь, — дополняет он. — Я тоже не такой умник, каким себя считал. Ямадзаки застывает. Его голос прозвучал далеко, будто и вовсе ей послышался. Она моргает, а затем резко оборачивается, чтобы взглянуть на него. И видит, как тот замер перед закрытой дверью в двух метрах от побега, до боли сжимая кулаки по бокам от бедер. Вместо того, чтобы исчезнуть, как будто ничего не было, мужчина расправляет плечи и с тяжелым выдохом разворачивается к ней. Взгляд ещё больше нечитаем, чем прежде, но от этого не веет тревогой. Наоборот… в его глазах нет ничего. Ни напряжения, ни веселья, ни тьмы. В них пусто. Так, словно она смотрит на тело без души. Куклу или марионетку. И вот теперь все словно вылетает из головы. Она не знает, что должна сказать. Да и требуется ли это? Ямадзаки никогда не была любительницей говорить и развивать бессмысленные диалоги, но что-то в нём до этого момента буквально заставляло её открыть рот. Сейчас же — нет. Девушка во второй раз тянется рукой за пачкой сигарет, которую недавно успела засунуть в глубокий карман шорт, вытаскивая сигарету из неё вместе с зажигалкой. Никотин вперемешку с вишней успокаивает, заставляет огородиться от всего и вспомнить о доме. Учитывая, что большую часть времени Ямадзаки проводила на работе, там у неё была довольно скучная жизнь. Она даже не думала завести какое-либо животное, хотя хотела этого ещё в детстве. Акира мечтала о кошке, однако, повзрослев, поняла, что не сможет справиться с такой ответственностью. Кошке было бы одиноко без хозяйки или друга. Но тем не менее, иногда она все же думала об этом, представляя, как по приходе её встречает комок мягкой шерсти, чтобы та подала еды и погладила по животу. Может, ей стоило воплотить эту мечту в реальность, когда она вернется. Точнее, если она вернется. Ямадзаки поджимает губы, докуривая сигарету до фильтра. Она четко ощущает чужое присутствие рядом с собой. Два метра между ними. Прохладный воздух приносит слышимый аромат мяты, исходящих от тела, заставляя глубоко вдохнуть и выдохнуть дым из лёгких, сбрасывая окурок вниз. — Не хочу туда возвращаться, — тихо признается девушка, но не имеет ввиду дом. Нет. Это тяжелое признание того, что она не хочет возвращаться в запертые и душные стены комнаты и вновь поддаться кошмарам. Это признание, что она, вопреки прежним желаниям, не хочет остаться одна. Ямадзаки наблюдает за растущим в чужих глазах пониманием и туго сглатывает никотин со сладостью на языке. — Тогда не надо, — спокойно говорит мужчина. — Пошли. Внутри разливается непонятное тепло и, как бы Ямадзаки не пыталась его согнать, у нее ничего не получалось, поэтому она молча следует за ним, когда он резко разворачивается и уходит. Дверь скрипит за ними; они спускаются вниз по лестнице, но сходят уже на четвертом этаже, проходя через идентичный её собственному вычурный коридор с картинами для услады глаз гостей и безвкусным ковром. Следя за его спиной, более расслабленной, чем прежде, она замечает, что ведет он её к номеру, находящемуся в самом конце возле раскрытого окна. Ямадзаки с неким удивлением останавливается позади, когда мужчина дергает за ручку двери и проталкивает вовнутрь номера, отходя в сторону, позволив ей пройти первой. Она скептически глядит прямо на него, а затем на табличку, закрепленную на стене, с трехзначным номером четыреста двадцать восемь, и снова на него, но тот остается непроницаемым, молча ожидая действий. Честно говоря, у неё не было никаких мыслей по поводу того, куда они идут, однако теперь, застыв посреди чужой — точнее, его — комнаты, она не совсем понимает, что ей нужно делать и какого черта они пришли именно сюда. Здесь все ещё была библиотека, они могли пойти туда. Мужчина выгибает бровь, насмешливо глянув на неё, словно прочитав её мысли. — Ты сказала, что не хочешь возвращаться туда. Или что-то изменилось? Ямадзаки смотрит на него с целую минуту, качая головой, потому что нет, правда в том, что ничего не изменилось и она все ещё не хочет оставаться одна или возвращаться обратно. Может, дело в ней и в том, что Акира просто устала быть одна. Устала самостоятельно вытаскивать себя из ямы, собирать по костям, как пазл, и игнорировать боль. Может, дело было не в ней, а в чем-то другом. Или в ком-то другом. Она не знала и устала думать об этом. Ей надоело изводить себя догадками. Эти игры, этот мир, собственная память. Ямадзаки не знала, что вообще делает и где находится. Может, она давно уже мертва. Может, спит. Может, нет. Плевать. Девушка проходит внутрь, осматривая комнату, которая по сути ничем отличается от других. Здесь две комнаты вместо одной, и есть широкая кровать, которая может уместить сразу троих человек. Впереди кровати, на стене, висит маленький телевизор, а под ним – длинный стол белого цвета, на котором стояли медицинские мази, спирт и парочка пачек бинтов, лежал там и шокер или что-то похожее на него, а рядом с ним была тоненькая книга. На балконе небрежно висела заляпанная кровью кофта, которую было видно через открытые раздвижные двери. Аромат хвои, исходящих как от благовония или свеч, приятно висел в воздухе, окутывая легкие цветами. Все в этой чертовой комнате кричало о нем. Почти удушающе кричало. — И как это будет работать? — интересуется она, остановившись у кровати. — Ты можешь остаться здесь, — отвечает он. — Поспи, мне нужно заняться кое-чем. Ямадзаки задумывается, поджимая губы. Последний раз, когда она засыпала в чужом присутствии, было год назад, после многочисленных судов над делом о терроризме. Тогда наставник заставил её оставить работу и отдохнуть дома, а сам остался с ней, приготовив еды. Однако наставника к тому времени девушка знала несколько лет и доверяла больше, чем самой себе. Поэтому сложно сказать, сможет ли она сделать это с незнакомым, — ну, не совсем правильная формулировка, он дважды спас ей жизнь и девушке, очевидно, почему-то не плевать на него, — человеком, но, с другой стороны, насильно ее никто сюда не тащил, так что попробовать стоит. Не получится — уйдет к себе. Ямадзаки ложится на кровать, не снимая ничего, и накрывает тело мягким пледом, лежащим клубком на краю. Изначально это кажется неправильным. Чужая кровать пропиталась запахом мяты и хвои, и это немного сводит её с ума. И успокаивает. Это странно, до жути, но это работает. Внутри неё нет никакого отвращения или зуда, желания содрать с тела кожу и сжечь её к чертям. «Хорошо, на самом деле, все хорошо», — понимает она. Взгляд прикован к мужчине, наблюдая, как тот, помедлив немного, хватает со стола ту самую книгу и присаживается рядом с ней на пол, опираясь спиной о матрас. И Ямадзаки приходится задержать дыхание. Чужие пальцы ведут вдоль корешка, раскрывая страницы книги, чтобы перейти к чтению. Невольно, но она не знает, сколько времени проводит, наблюдая за ним и его действиями. В какой-то момент взгляд начинает скользить снизу вверх, очерчивая худые, бледные запястья, тонкие пальцы, широкие плечи, аккуратную шею и останавливается на затылке. Ей интересно, чувствует ли он это внимание на себе, — Ямадзаки бы почувствовала, потому что это всегда казалось слишком липким на коже, — однако его тело остается расслабленным. Может, он настолько заинтересован написанным, что ничего не замечает. Она уже хотела отвернуться от него, повернувшись на другую сторону кровати, но тут, будто по щелчку пальцев, замечает прядь, которая неровно лежит на общем беспорядке чужих волос. Прежде, чем девушка понимает, что делает, её рука уже взлетает вверх и, едва дотронувшись, просто замирает с глупо протянутой кистью в воздухе. Мысль о том, что она собиралась так нагло просто поправить их, будто бы вообще имела права на это, заставляет ужаснуться. Зажмуривая глаза до боли, сжимая пальцы в крепкий кулак, она резво убирает руку, прижимая запястье к груди, словно это необдуманное действие насквозь раздробило кости. Что, сука, с ней не так? Она ведь никогда никем не интересовалась. Никто не привлекал её. Ни мужчины, ни женщины. Даже о красоте других людей Ямадзаки никогда не задумывалась. Да, она замечала многие факторы во внешности, но всегда рассматривала их профессиональным взглядом: например, у кого-то кривой нос в результате неправильно сросшегося перелома или есть горбинка; у кого-то сожженные несколькими этапами краски волосы; у кого-то шрамы на некоторых местах, имеющие трагичную или забавную историю; у кого-то тонкие сухие губы, напоминающие складку. И все это складывалось либо в комплексы, либо в достоинства человека. Однако там, где люди видели уродство, Ямадзаки находила обычный факт, присущий людям. Его же внешность была, пусть и острой на глаз, но достаточно миловидной, приятной и красивой. Он состоял из острых концов, насмешливых ухмылок и едкого веселья в глазах. В этом человеке было что-то притягательное и интригующее, заметно выделяющее его среди остальных. Он вызывал в ней адское желание узнать о нём все, прочитать и вывернуть наизнанку всю правду, понять чужую мораль. Она хотела узнать его. Разобрать его на части, рассмотреть каждую деталь, чтобы… что? Разочароваться? Понять, что на самом деле все эти первоначальные мысли были ложью, успокоиться и идти дальше? Понять, что он не так интересен? Нет, это не будет так просто. Ямадзаки перекатывается на спину, прикрывает глаза и тихо выдавливает: — Почему ты это делаешь? Почему тебе не все равно? Её голос, разносящийся в тишине, звучит эхом, отскакивает от стен и висит между ними долгими минутами. Она слышит, как он захлопывает книгу и с тихим выдохом, отвечает: — В этом мире мы не больше, чем игроки. Наши жизни не ценнее бумажных карт. Каждый игрок имеет своего партнера, чтобы побеждать. И их жизни, их победа, их конец зависят друг от друга. Твоя жизнь зависит от моей, а моя — от твоей. Я не могу позволить тебе умереть.

«— Не должна, — отмахивается мужчина, пожав плечами, однако в его взгляде сквозит нечто такое, что она в силах расшифровать. — Но если хочешь выжить, то тебе придется. Ты уже сделала это однажды, поэтому можешь или попытаться повторить, или остаться дожидаться неминуемой смерти. Решать тебе»

Он сказал ей это в лабиринте. Он дал ей выбор. И пускай тот был очевидным, он это сделал, несмотря ни на что. Но в таком случае, если от её жизни зависит его собственная, не значит ли это, что он, дав ей право голоса, обрек себя на самоубийство? — Тогда, в лабиринте, ты не думал, что я могу отказаться от попытки довериться кому-то? — её голос звучит грубо. Неправильно. — Ты не так глупа, — качает он головой спустя несколько секунд тишины. Его затылок касается мягкого матраса, когда он откидывает голову. — И я это знаю. Пускай у тебя есть нездоровое влечение к саморазрушению, ты не пытаешься намеренно убить себя. Горечь скапливается на кончике языка. Понизив тон до едва различимого шепота, она спрашивает: — В таком случае, если бы я решила умереть, что было бы с тобой? Она знает ответ. — Ничего, — пожимает мужчина плечами, ничуть не смутившись вопросу, а затем говорит то, что напрочь выбивает весь воздух из её лёгких. — В таком случае я остался бы с тобой. Ямадзаки не может ответить ему. Он только что своими руками кинул её под несущийся поезд и оставил бездыханно умирать. Ей кажется, что она падает в темную глушь, безнадёжно пытаясь зацепиться пальцами за камни и прутья. Он так.. так легко говорит об этом. О смерти, которая должна была ждать его там, вместе с ней в лабиринте, если бы она просто сказала нет. Почему он это делает? Почему так опрометчиво доверяет свою жизнь в её руки, если они никто друг другу? Но нет. Это не так. Это неправда. Если он знает о наставнике, значит, та Ямадзаки, та, которой уже никогда не будет, достаточно доверяла ему для этого. Она доверила ему свой секрет. Она позволила ему переступить через возведенные границы. Но почему? Что в нём заставило её сделать это, если ещё недавно он говорил, что сожалеет о том, что спас её? Где в его словах правда, а где ложь? И есть ли в них вообще истина? Прежде, чем она открывает рот, чтобы спросить что-либо ещё, он прерывает её: — Ты раздражающе разговорчива сегодня, не думаешь? — в голосе сквозит веселье. Ямадзаки смотрит на него, но чужие глаза закрыты, и девушка опять не может понять, о чем он думает. — Спи. Поговорим, когда ты вспомнишь. И снова он продолжает это повторять. Вспомнишь. А сможет ли она вообще вспомнить?