Глава 21. Марионетка кукловода

— Шах и мат. Слова слетают с его губ практически неслышно, невесомо задевая покрасневшую мочку уха, и мгновенно теряются в ничтожной близости между их телами, опускаясь пологом мертвой тишины, отражаемой лишь сбившимся дыханием. Между ними нет больше пары сантиметров. Ямадзаки слышала каждый глухой удар его сердца, видела все черточки и крапинки на дне золотистых глаз, чувствовала разгоряченное тепло на своей коже от любого вдоха и выдоха. Ей ничего не стоило протянуть руку и коснуться чужого лица кончиками пальцев. Она могла бы запросто убить его сейчас. Подставить дуло пистолета к сердцу, отдающемуся ровным ритмом биения, чтобы выстрелить оставшимися пулями, отсчитывая каждый угасающий удар, пока оно не затихнет навсегда. Сделать это быстро, безболезненно и хладнокровно, как и Чишия на игре в зеркальном лабиринте. Ведь в тот самый миг, если вспомнить четкость его действий и ясность в карих глазах, ему ничего не стоило отнять жизнь другого человека, чтобы спасти свою собственную судьбу. Судьбы их обоих. Спасти не только себя, но и Ямадзаки. Это было бы практически трогательно, если бы она не знала одну единственную очень правдивую и отрезвляющую суть: не будь девушка его партнером на игре, на месте того мужчины оказалась бы сама Ямадзаки. И вряд ли его рука вздрогнула хоть на миг, делая этот окончательный выстрел. Он убил бы её, как ещё одну цель на своем пути к победе. Однако, разве Чишия не сделал это гораздо раньше? Казалось, что пистолет был в его руках с самого начала. — Ты знаешь, — иссохшими губами произносит Ямадзаки так же тихо, как и он, сохраняя это словно как секрет между ними. Мужчина коротко усмехается. — Знаю ли я о твоей памяти? Или, может, о кассете? Ответ будет — да. Я знаю все. И то, что говорил прежде, является лишь наполовину ложью. — Ты дал кассету Хаяси? — Нет, — качает он головой. — Хаяси-сан умнее, чем кто-либо может предположить. И знает гораздо больше, чем мы можем представить. Он сам забрал её. Даже записку оставил. С этими словами Чишия отодвигается от нее, засунув руку в карман белой кофты, чтобы вынуть оттуда смятую втрое белую бумажку и протянуть к ней, предлагая ознакомиться самостоятельно. Ямадзаки хмурится, забирая клочок из чужих пальцев и раскрывая его перед своими глазами, вчитываясь в неровные иероглифы, написанные черной ручкой: «Я знаю все, и она узнает тоже». Достаточно очевидно, что в этом сообщении ссылались на Ямадзаки, но это осознание лишь сильнее заставило девушку нахмуриться и тупо уставиться на строчки, перечитывая их по второму кругу. — Что он имеет ввиду? О чем, помимо игры, знает Хаяси? Взгляд Чишии твердеет. — Не знаю. Я не видел его больше. — Перед тем, как отдать мне кассету, он сказал кое-что, — вспоминает Ямадзаки, поджав губы. — Лисы нападают из тени. Янтарные глаза сужаются до крошечных точек, а меж бровей появляется хмурая складка, так четко отображая его замешательство, но это кажется лишь секундным отвлечением. Его лицо разглаживается, в уголках искусанных губ появляется дрожь растянутой ухмылки. Он что-то понял. Ямадзаки не торопится с дальнейшими словами, детально вспоминая слова Хаяси в тот вечер при передаче кассеты. Мужчина говорил таинственными загадками, но сумел в точности передать то, что она должна была узнать. Хотя, Акира была уверена, сказанное было не всей известной ему информацией. Об остальном она возможно узнает по истечении времени. Но прямо сейчас её волнует самое важное, сказанное напрямую. Она открывает рот, шепча одними лишь губами: — Меня ведь не должно было быть на той игре, да или нет? Ухмылка на чужом лице становится лишь шире, а в глазах проскальзывает мрачная пустота. — Да, — отрезает холодный тон. И что-то внутри от этой хлесткой истины, скрытой за одним коротким словом, вызывает целый вихрь эмоций внутри грудной клетки, отдавая болезненно режущими спазмами. Ямадзаки поджимает губы, опустив взгляд вниз, уперевшись невидящим взором себе под ноги. Сотни мыслей, воспоминаний и чувств проносятся перед ней, подобно длительной вспышке, заставляя вновь прожить ту злополучную ночь. Она помнит каждый цветок, украшающий ботанический сад; помнит жгучие капли крови на своих щеках; помнит струящуюся ткань платья покойной матери; помнит безликий силуэт с голосом отца; помнит гробы; помнит десятки крошечных тел; помнит красную нить, скрепившую две судьбы одного сердца; помнит боль; помнит безысходность; помнит глядящие на неё темные глаза; помнит страх и собственные крики, содравшие в кровь глотку; помнит леденящий ужас; помнит истерзанную спину; помнит все. Ее личный ад. Ямадзаки побывала в самой пучине преисподней и до сих пор не была уверена в том, что все таки смогла вернуться обратно. В реальный мир — или то, чем он казался. Она так долго бежала от этой реальности. Так долго пыталась забыть. Десятки выкуренных пачек сигарет, сотни бессонных ночей, тысячи атакующих мыслей изо дня в день — Ямадзаки так старалась, но все оказалось напрасным. И это было виной Чишии. Потому что ее никогда не должно было быть на той игре. Никогда. Но он собственными руками загнал Акиру в ловушку, откуда выбраться она могла лишь живым трупом. — Зачем? — неслышно произносит девушка, позволяя этому вопросу достигнуть пространства между ними, окутывая гробовым молчанием и остатками эха. Зачем? Зачем? Зачем? Почему она? Почему это всегда должна быть она? — Ты была полезной, — резкость в чужом голосе напоминала заточенный кинжал. Казалось, что этот самый клинок он собственноручно вонзил в её открытую грудь, прокрутив несколько раз, позволяя стекать густой крови по похолодевшей коже. Ямадзаки глубоко вдыхает душный воздух, сухо хмыкнув: — А сейчас уже нет? Ты, по видимому, очень разочарован мной. Он больше ничего не отвечает, но молчание звучит красноречивее любых слов. Это конец. Для неё, для него, для них, для их игры, для зародившейся связи, для чего-то, к чему Ямадзаки боялась прикоснуться. Это конец, начало которого было предрешено задолго до их встречи в этом мире.

Утром следующего дня Ямадзаки не выходит из комнаты, в которую буквально приползла на ватных ногах несколько часов назад, оставшись на стрельбище до тех пор, пока не закончились все найденные патроны, а на стене напротив не осталось ни единого целого кусочка. Она разбирает старые вещи, находя среди них совершенно бесполезное барахло, принесенное с прошлых игр. Глупая ручка, наручники с выгравированными иероглифами собственного имени и имени другого человека, окровавленная одежда и треклятая кассета. Ямадзаки сохраняет последнее на всякий случай, запрятав в нижний ящик прикроватной тумбочки, а все остальное отправляется в мусорку. Стоило избавиться от этого раньше. Однако, по каким-то причинам ручка так и не дошла до своего владельца, наручники так и вовсе остались для самой девушки чем-то непонятным. Может, каким-то шестым чувством она думала, что они могут пригодиться где-то. Теперь это уже не так важно, потому что, выкидывая все это барахло в огромный контейнер, где, слава богу, были обычные отходы, а не человеческие останки, Ямадзаки больше даже не задумается об этом. Из пригодных вещей у неё остается пара черных шорт, коричневая майка, белая рубашка и одна безразмерная футболка. Темная кофта, которую она носила практически постоянно на всех играх из-за удобства, неприятно отдавала запахом впитавшейся крови. Отстирывать не было смысла, поэтому Ямадзаки решила, что в случае, если выберется за пределы пляжа, просто найдет новую в ближайшем магазине одежды. Не то, чтобы деньги сейчас были проблемой. В реальном мире она нечасто могла позволить себе носить какую-либо роскошь или менять наряды, как перчатки. У неё было три варианта рабочей формы: летняя-весенняя, осенне-зимняя и парадная. На выходных, очень редких выходных, она имела две пары джинсов, несколько базовых футболок и рубашек, и, безусловно, теплые кофты. Скудно, серовато, однообразно, но Ямадзаки это вполне устраивало. Её зарплаты хватало для оплаты коммунальных услуг, потому что маленькую квартирку она сумела приобрести ещё года три назад; на еду, в основном заказную, так как готовить на несколько дней вперёд не было возможным - это просто переводило продукты и тратило время; на нужные вещи для себя и, конечно же, какую-то часть она сохраняла в банке под проценты. Учитывая, что косметикой девушка пользовалась редко, хотя краситься ей иногда даже нравилось. У неё просто не было достаточно времени для этого. Раньше Ямадзаки это нисколько не волновало. Она дышала и жила своей работой. Она была готова умереть на этой работе, не испытав ни капли сожаления. Однако сейчас, оказавшись в неизвестности, на грани между реальностью и иллюзией, Ямадзаки начинала осознавать, как мало делала для себя. И дело было вовсе не в косметике. Она собственными руками загнала себя в день сурка, проживая по кругу одни и те же события. Работа, работа, работа, работа, дом, работа, работа, дом, работа, работа, работа. Ямадзаки погрязла в этой пучине, скрепив на запястьях оковы, предоставленные удушающей системой, состоящей из лжи, коррупции, боли и постоянного повторения едкой мантры: «Все люди равны перед законом». Однако закон не был равен ни перед кем. И это знание стоило ей многого. Расплата была достаточно жестокой. Ямадзаки провела кончиком пальца по покрытой пылью кассете, где были запечатлены адские ужасы нечеловеческой игры, размышляя о Кацу Судзуки, наверное, уже в десятый раз. Этого мальчишку не успела закопать система. Прошло всего пару месяцев с начала его стажировки, но он не переставал уважать приевшиеся устои, правила и законы. Судзуки был похож на отдушину за те долгие годы работы, Ямадзаки словно вдохнула чистый воздух после долгого отравления ядом, позволяя этому проникнуть так глубоко, чтобы ещё надолго оставить теплое ощущение под сердцем. Он был для неё маленьким зеленым мальчишкой с горящими глазами и огромной душой, который оставался таковым до самой смерти. Что будет с его сестрой теперь, когда старший брат погиб? Узнает ли она об обстоятельствах жестокой смерти? Ямадзаки очень надеялась, что никогда в жизни этот светлый ребенок, по словам заботливого брата, не узнает такие страшные подробности. Она глубоко сопереживала родителям, потерявшим свое дитя таким юным. Но ничего не могла сделать со своей стороны. Ямадзаки была никем. Не раз девушка задумывалась о собственной судьбе, обо всех ошибках и решениях, принятых бездумно, и почему-то в этот момент ей так хотелось вернуться в прошлое и позволить Судзуки стать партнером Чишии на игре зеркального лабиринта. Потому что тогда он смог бы выжить. Они оба. Может, если бы её вовсе не было на этой игре, как и задумывалась изначально, Судзуки остался бы жив и имел возможность вернуться домой. К родителям и сестре. К своей семье. Людям, которые его ждут и любят. Судзуки всегда было к кому возвращаться вновь и вновь, а вот Ямадзаки — нет. Ей уже не к кому. Девушка отложила кассету подальше от себя. От неё тоже нужно было избавиться, но почему-то у Ямадзаки попросту не поднялась рука просто выкинуть вещь, хранившую в себе такое. Это было странно и противоречиво, поэтому она старалась особо не задумываться над этим, отставив предмет в сторону, переводя взгляд на открытое настежь окно, впускавшее в душную комнату легкое дуновение прохладного ветра. Ямадзаки глубоко вдохнула, поднявшись с нагретого места перед выключенным телевизором, и подошла к окну, схватив с подоконника смятую пачку сигарет и зажигалку. Запах никотина заполнил легкие, оседая горечью на языке со сладким вишневым послевкусием. Девушка задержала едкий дым, поигравшись с огнем на зажигалке и тихонько выдохнула, прикрывая глаза. Сколько бессонных ночей она провела в своей маленькой квартирке в специальном районе Ота? Сколько пачек уничтожала раз за разом вместе с литрами кофе и энергетиков на уютном балконе, вид из которого открывался прямо на маленькую речку. Ямадзаки глядела глубоко-глубоко вдаль, разглядывая синеватую гладь в свете Солнца и Луны, думая о том, как ей хотелось бы сбежать в глухой лес, жить где нибудь в горах, в просторном домике на поляне, иметь свой сад с различной растительностью и многочисленными видами цветов; завести собаку и кучу другой живности, составлявшей ей компанию в этом безлюдном и опасном месте. Однако, уходить в затворничество Ямадзаки попросту не имела возможности. Для такого шага нужно было иметь достаточно денег, чтобы в достатке прожить до конца жизни. Ей нужен был постоянный доход, чтобы оплачивать еду, кров, иметь возможность вообще приобрести такой домик и поддерживать хозяйство. Это стоило огромного труда и непосильных усилий; многое нужно было продумать заранее и всегда находиться на три шага впереди. Ямадзаки не спешила с подобными решениями. Может, дело было вовсе не в деньгах. Может она просто ждала того момента, когда её интерес к работе возрастет с новой силой и вдохнет в это мертвое тело новую жизнь, как в самом начале пути. Ямадзаки желала этого. Потому что не знала ничего, кроме этого. В чем состоял её смысл? Жизненный путь и дальнейшая судьба? Суждено ли ей было сделать что-то, что могло изменить ход страшнейших событий? Казалось, что нет, и этому были реальные доказательства. Она была просто женщиной. Сильной, непоколебимой, храброй и черствой. Такой, какой требовала быть система. Но слишком непокорной, приверженицей четких граней морали, не позволявшей себе прогнуться под властные языки. И это было проблемой, стоившей ей слишком многого. Ямадзаки из раза в раз наступала на одни и те же грабли, самолично убеждаясь в отсутствии каких-либо границ у вышестоящих лиц, творивших судьбу не только всего народа, но и ее собственную. Она не боялась их. Не боялась умереть за свои идеалы. Ямадзаки боялась умереть жалкой смертью, понимая, что от этого не изменится ровным счетом ничего. Её смерть будет такой же, как и тысячи других. Забытой, бесполезной, очерненной. Она так отчаянно старалась что-то изменить; пыталась бороться с испорченной системой, но Ямадзаки была лишь блеклой пешкой на огромной шахматной доске. Такой же, как и все. Не сосчитать и на пальцах одной руки сколько подобных пешек, мнивших себя Королевой, было сбито в самом начале. Не сосчитать на пальцах, сколько Ямадзаки оказывалась на тонкой грани, чтобы быть уничтоженной. Когда-то это должно настигнуть ее. Она лишь надеялась, что перед этим сможет сделать достаточно. Девушка делает последнюю затяжку, затушив окурок сигареты об импровизированную пепельницу. Она коротко выдыхает остатки теплого воздуха и, развернувшись спиной к окну, преодолевает расстояние от него до ванной комнаты, однако мгновенно замирает у самой ручки двери, услышав торопливые шаги в коридоре, стремительно приближающиеся к её номеру. Ямадзаки пытается различить в этих шагах нечто знакомое, как, например, уверенный стук каблуков Анн, но раздаются лишь неловкие шлепанья сандалями, которые носят практически все члены пляжа. Возможно, не стоит быть столь осторожной, ведь не единожды за день мимо ее двери проходит несколько десятков людей и ни один из них никогда не приходил к ней. Ямадзаки хотела бы проигнорировать это, но что-то внутри едко шевелится, не позволяя сдвинуться с места. Какое-то странное, предвещающее чувство. Ничуть не обманчивое. Стук в дверь, когда даже дыхание замерло на миг, кажется громким грохотом по барабанным перепонкам, заставляя девушку вздрогнуть и упереться взглядом в облупившуюся на стенах краску. Громыхание за дверью раздается вновь, а следом за ним, звучит и голос: — Ямадзаки-сан? — осторожно зовет юношеский мягкий тон и, не дождавшись ответа с обратной стороны, впопыхах продолжает вопрошать: — Вы здесь? Немедля девушка убирает сломанный ключ из скважины, — номера не имели замков в целях обеспечения полной свободы к любым действиям, но она была научена многолетним опытом подобных ситуаций, чтобы оставаться в безопасности хотя бы в четырех стенах, — и дергает за ручку, открывая дверь нараспашку. Прямо перед ней предстает невысокий молодой мальчишка лет семнадцати в тонкой сероватой рубашке, свободных шортах однотонного оттенка черного и причудливыми сандалиями красного цвета, выделяющихся ярким пятном среди скудных тонов одежды. Его совсем юный взгляд карих глаз, широко распахнутых и таких огромных, обращается прямо на неё, и тот, откашлявшись, важно сообщает: — Здравствуйте, Ямадзаки-сан, меня попросили сообщить вам о срочном собрании для всех исполнителей. Анн-сан просит немедленно всех пройти в номер Шляпника. Ямадзаки нахмуривается, поджав губы. Коротко кивнув на предоставленную мальчишкой информацию, она отправляет того восвояси, бесцеремонно захлопнув дверь прямо перед чужим носом. Тот, кажется, опешив от такой реакции, ещё несколько минут неловко топчется у входа, не совсем уверенный, стоит ли повторяться или пытаться сделать что-либо. В конце концов, он принимает решение просто проигнорировать негостеприимность и уйти; поручение свое парень выполнил, а все остальное — не его рук дело. Ямадзаки тем временем с хрустом заламывает пальцы и вставляет замок обратно в узкое отверстие, прокручивая в голове всевозможные варианты для организации немедленного собрания. К тому же посылает за ней не сам Шляпник, а Анн. Прошлой ночью был ещё один этап игр, в котором все силы были направлены на поиск карты десятки черви. Последней, которой не доставало в колоде, принесенной всеми членами Пляжа. Нахмурившись, девушка прошла в комнату, забыв о том, что хотела принять душ. Она замерла напротив маленького экрана телевизора, внезапно осознав: в этот раз на игру отправились не только руководители, но и три первых номера. Шляпник, Кудзурю и Агуни. Возможен ли исход, что кто-то из погиб на этих играх? Какой глупый вопрос. Конечно же, это возможно, они не были бессмертными и не имели никакого иммунитета в играх, даже несмотря на свой высокий статус. Потому что в этом заключался весь смысл этого странного, несправедливого и жестокого мира; в том, что неважно, кем ты был и будешь: все люди равны. Прямо как в реальном мире, только в отличие от привычных устоев, здесь это не было лишь словами. На играх все: от бедного до богатого, от ребенка до взрослого, от безработного до работника, имели одинаковые права и обязанности. Все они были людьми. И несмотря на то, сколько бы подобные Шляпнику лица не пытались воссоздать укоренившиеся устои иерархии в реальном мире, здесь они попросту не работали. Как бы им того не хотелось. Поэтому… ни у кого из этих трёх не было иммунитета. Кто-то из них мог погибнуть. Или же все трое уже мертвы. В груди болезненно кольнуло от этого осознания, когда Ямадзаки резко выдохнула спертый воздух и стремительно подорвалась, чтобы немедля покинуть номер и помчаться в конференц-зал. Она огибает многочисленные повороты и лестничные пролеты, переходя из одного крыла в другое, сменяя павильоны друг за другом, больше не удивляясь, как в первый раз, замудренной проекцией огромного здания, идя уже по привычному маршруту. Взгляд цепляется за знакомые очертания картин на белых стенах и идентичные узоры, вышитые золотом на кроваво-красном ковре. Ямадзаки доходит до нужной двери за считанные минуты, не встречая на пути никого, кого могла бы узнать из ряда исполнителей или обычных обывателей пляжа, предполагая, что ей, возможно, сообщили о чрезвычайно важной встрече одной из первых. Либо же наоборот, последней. Донельзя приятное чувство. Ямадзаки коротко вдыхает и выдыхает, а её тонкие пальцы с силой обхватывают элегантную ручку, сверкающую позолотой в искусственном свете ярких ламп, и дергает на себя, распахивая широкие двери конференц-зал. Она медленно проходит внутрь, встречая лишь гробовую тишину со всех сторон, несмотря на обильное присутствие новых лиц. Ямадзаки кажется, что она впервые видит в этом месте столько столпившихся без дела людей, помимо почти полного состава исполнителей пляжа. Хаяси почему-то среди них не было. Парочка новых ребят, коих девушка не помнила, чтобы видела прежде среди других, кроме одного, притаились в разных уголках зала, словно волки, наблюдающие из тени за своими жертвами. Все они, как один, носили при себе по одному виду оружия: от обычного огнестрельного пистолета в руках незнакомки до катаны, что сразу же относило их к группе военных. Обладатель последнего был ближе всего к Ямадзаки и именно его она мгновенно узнала. Это был высокий и худощавый мужчина, тело которого было полностью покрыто различными татуировками. Его она заметила ещё до потери памяти, в тот день, когда на Пляж пришли два новеньких игрока: девушка и парень. Однако Ямадзаки все же нашла удивительным то, что прежде никто из второй группы, кроме двух человек с разрешения Шляпника, не был посвящен в ряды руководителей. Это осознание заставило её подойти ближе, изо всех сил пытаясь унять собственное сердцебиение. Она не позволяла страху выбраться наружу от осознания, что, видимо, обстоятельства произошедшего были несколько более серьезными, чем предполагалась изначально. И причиной этому было нечто весомое. Дыхание сбивается внутри сухой глотки, когда девушка обнаруживает на идеально ровном покрытии длинного стола распростертое тело, ещё не выделявшее трупного запаха. Ямадзаки прикрывает глаза, с губ срывается облегченный вдох, видя кудрявые волосы черного цвета и оголенный торс. Это был не Кудзурю. Это было мертвое тело Шляпника. Их главного «диктатора» и основателя Пляжа. Их номера один. Исполнители столпились по всему периметру стола с различной гаммой эмоций, написанной на их лицах. Кто-то же вовсе не испытывал ничего, лишь скучающе следя за действиями других. Это и привлекает её. Ямадзаки замечает стоящих позади остальных руководителей Чишию и Арису. Выражение их лиц являются ужасающей противоположностью друг друга. Если первый выглядит скучающим и ничуть не удивленным таким исходом, то второй нервно сглатывает, заламывая пальцы рук, в глаза его выражают странный вихрь бушующих эмоций: от шока до полного непонимания. Уголок её рта дергается. Девушка склоняет голову набок и неслышными шагами ступает в их сторону, чтобы иметь возможность наблюдать за остальными руководителями и при этом оставлять свою спину закрытой для военных. Больше не смотря ни на кого из мужчин, она замирает на приличном расстоянии по правую руку от Чишии, от которого подобное приближение чужого человека никак не скрылось. Его цепкий взгляд обращается на неё, и, даже игнорируя это, Ямадзаки чувствует, как он проводит им от макушки головы до кончиков пальцев, словно сканируя её тело. Она сжимает руки, сглатывая вязкую слюну, но не отвечает ему взаимностью. Не тратит силы даже на едкую колкость, просто игнорируя. В конце концов, ему надоест. Или же, его отвлечет нечто более интересное, чем Ямадзаки. Тряхнув головой, девушка скользит взглядом по кучке исполнителей, разглядывая более увлекательных личностей. Ямадзаки мгновенно замечает одного единственного интересующего её человека — наставника. Он стоит рядом с Мирой, выглядя практически скучающим, взгляд из-под оправы квадратных очков направлен на настежь открытое окно, откуда доносятся громкие басы клубной музыки и разношерстные голоса обитателей пляжа. Его сутулые плечи скрыты под длинной синей рубашкой, а на ногах свободные штаны черного цвета. Ямадзаки не видела его таким простым с того самого разговора в её квартире. Кудзурю тогда выбрал обычную серую футболку и излюбленные брюки, на лице образовалась щетина, а волосы казались грязными и висели сальными патлами, напоминая девушке персонажа из книги. Такого же угрюмого и неприступного, только без горбинки на носу. Сейчас наставник выглядит лучше, чем в тот день. Более расслабленный, но тем не менее, ещё более закрытый и неприступный. Даже для неё. Особенно для неё. Пальцы покалывает от напряжения и доли неприкрытого желания найти в нём свое утешение вновь, как прежде. Почувствовать острый запах дорогого парфюма, ощутить тепло и вес чужого присутствия за своей спиной: защитного и сильного, не позволяющего никому подойти ближе, постоянно прикрывая девушку собой; вкусить горький вкус дыма от ментоловых сигарет. Акира скучала по нему. Но понимала, что ничто и никогда не будет так, как раньше. Ей больше не двадцать лет. Она была взрослой женщиной, и не должна старадать по тому, кто оставил её позади по собственной воле. Не должна, но не может себя остановить. Ямадзаки бессчисленное количество раз возвращалась в тот самый день во снах, желая обратить все вспять и вернуться назад, чтобы задержать его, накричать, выпытать всю правду, но не позволять уйти. Сделать все, чтобы наставник остался и сказал ей правду. Какую угодно: болезненную или облегчающую. Любую. Только правду. Ямадзаки сглатывает вязкую слюну, чувствуя жжение в сухой глотке, и с силой впивается короткими ногтями в мягкую кожу тыльной стороны ладони. Она единожды моргает, отводя взгляд от Кудзурю, ощущая его ответный взор в это самое мгновение, однако поднять голову себе не позволяет. Вместо этого девушка сосредоточивается на остальной комнате. Ямадзаки сомнительно оглядывается на распростертое по столу тело Шляпника, направленное головой к своей излюбленной доске с огромными фигурами зачерченных карт. У изголовья стола стоял высокий и широкоплечий мужчина, глядящий невыразимым взглядом в пустую стену поверх девушки. Она коротко прищурилась на его руки, глубоко затиснутые в карманы шорт, на оборонительную позу и спертый от напряжения воздух. Первые три номера вчера были на играх вместе, вспоминает девушка. А потому все это теперь казалось для неё чересчур очевидным. Она отдала больше пяти лет своей жизни, чтобы уметь мгновенно и успешно раскрывать дела, касающиеся уголовного права. Ямадзаки прошла через многое, зная, что большинство убийств и насильных действий совершаются не со стороны незнакомцев, а родных людей. Со стороны семьи. Семья убивает семью, супруг насилует супругу, родитель избивает ребенка, друг предает друга, все это было огромным круговоротом в аду, который никогда не заканчивался. Ямадзаки знала, понимала и осознавала, кто сейчас стоит перед ней. Убийца и враг, но никак не товарищ. И, возможно, понимала не она одна. Ямадзаки выдыхает. — Похоже, он н-не смог победить в и-игре, — дрожащим голосом говорит Тата, смыкая бледные пальцы в замок за спиной. — Мы п-поехали за бензином с утра, нашли его перед дверьми здания в Синдзюку. Он съеживается под пристальным взором Анн, направленным на него темными глазами, не скрытыми за оправой солнцезащитных очков. Девушка заметно хмурится, делая крошечный шаг поближе к телу бывшего лидера, внимательно оглядывая его с кончиков ледяных пальцев ног до грязной макушки волос. Она протягивает руку к чужой шее, резко встрепенувшись, однако дотронуться ей не позволяет дуло пистолета, замершего в ничтожных сантиметрах от оголенной кожи на талии. Анн не вздрагивает. Ни один мускул на её лице не дергается, наоборот, девушка кажется более расслабленной и безмятежной, чем минутой ранее. — Не распускай свои ручонки так быстро, хирург-маньячка, — пропевает Нираги. Ямадзаки чуть склоняет голову вбок, наблюдая как огнестрельное оружие на короткий миг с силой впивается в раз горяченную кожу, а его обладатель наклоняется ближе к своей привлекательной жертве, яростно что-то зашептав напоследок перед тем, как убрать пистолет в сторону и сделать шаг назад. Анн пусто глядит ему в спину, больше не пытаясь подойти. Вместо этого, девушка замечает: — У него пулевое ранение. В игре применялось оружие? Тата судорожно кивает. — Скорее в-всего. Те, кто был рядом с ареной слышали з-звуки выстрелов. — К-какой у-ужас! — притворно жалобно восклицает Нираги, подражая напуганному мальчишке. — Надо было вашему лидеру взять с собой военных, раз такое дело. Молчавший прежде Махиро мягко подает голос: — Что станет с пляжем? — Мы должны скрыть это, — отвечает Мира, махнув в сторону стола. — Иначе среди игроков начнется паника. — А как же! — поддакивает Нираги. — Но что-то мне это не нравится, ребята. Мы столько времени терпели правление вашего чокнутого лидера, чтобы что? Сидеть и отмалчиваться, пока его тельце тут гниет? Ну уж нет, так не пойдет! — Я займу его место, — перебивает парня Кудзурю, привлекая внимание Ямадзаки. — Как второй номер на пляже. Это будет по правилам. — Погоди-ка, очкастый. Разве в твоих тупых правилах не написано, что лидером должен стать сильнейший среди исполнителей? — «В случае смерти номера один, все номера повышаются» — таково правило. — Очнись, ваш эксцентричный диктатор умер, — миролюбиво напоминает он. — Баланс сил теперь поменялся. Поэтому, давайте решать объективно: проголосуем! Ну, кто за то, что Агуни должен стать лидером? Ответом ему, очевидно, служит лишь привычное молчание, что совсем не радует повеселевшего парнишку. — Ну-ну, это как-то совсем скудно. Мы же проводим демократические дебаты! Начнем, по-пожалуй, с т-тебя, м-м-малыш, — с издевкой и преувеличенной радостью бросается Нираги на сжавшегося парня. Тата бросает взгляд в пол, вздрагивая под напором чужих рук, но не открывает рта, чтобы дать свой ответ. Это вызывает долю восхищения. Несмотря на страх, он не стремится побыстрее услужить тому, кто сильнее его и физически, и морально. Он боится. Сильно, невыносимо сильно боится, но имеет в себе достаточно силы, чтобы выразить молчаливое непослушание. Тело мальчишки заметно вздрагивает, когда Нираги цокает, покачав головой, словно родитель, отчитывающий глупое дитя. Подошва его тяжелых ботинок, — Ямадзаки удивляется, как в такую жару можно носить что-то, кроме сандаль и кроссовок, — стучит по полу в направлению сжавшегося Таты, тихонько проговаривая: — Значит, никто не хочет по хорошему, да? Что ж, очень жаль. Я старался быть хорошим. Темноволосый мужчина останавливается на расстоянии вытянутой руки от запуганного мальчики и склоняет голову набок, словно хищник перед жертвой, готовясь растерзать её маленькое тельце на кровавые куски. Ямадзаки не отрывает взгляда от расслабленной спины, облаченной в черную рубашку с белыми пятнами, и делает крошечный шаг к нему навстречу, чтобы избежать каких-либо увечий на теле Таты. Потому что, несмотря на то, что она никогда не разговаривала с ним и не имела ничего общего, свежая рана от потери Кацу Судзуки, кого этот мальчик напоминает ей, заставляет девушку быть более осмотрительной и осторожной. Ямадзаки не может позволить себе вновь забыть о Судзуки, не после его жестокой и совершенно незаслуженной смерти. — Ласт босс, — мгновенно зовет Нираги насмешливым тоном, обращаясь к притаившемуся в углу татуированному мужчине. Девушка застывает, когда последний, как по приказу, одним взмахом вынимает из длинных ножен сверкающую серебряным лезвием катану, аккуратно, словно кошка, шагая вперёд. Но не к Ямадзаки, как та подумала, а другой девушке, замершей чуть дальше. Анн. Не сводя взгляда с неё, Ласт Босс подбирается ближе, острый наконечник парит в нескольких жалких сантиметрах от её оголенной кожи, аккуратно прослеживая свой путь от живота к подбородку. Девушка отклоняется от катаны, даже не взглянув на нападавшего мужчину, предпочитая вместо этого прожигать тело Шляпника, распростертого перед ней. — Я спрошу ещё раз, — примирительно проговаривает Нираги, коротко обернувшись к Анн, но не сдвигаясь с места перед другим мальчишкой. — Кто хочет сделать лидером Агуни? Заточенный кончик катаны у шеи Анн впивается в мягкую кожу, пуская тонкую струйку алой крови. Одинокая капля вытекает из мелкой раны, впитываясь в воротник белой рубашки, оседая на безупречной ткани уродливым пятном. Раздраженно взглянув на мужчину сбоку от себя, девушка аккуратно поднимает руку, проголосовав положительно. Ласт Босс медлит всего секунду, прежде чем убрать оружие от Анн, но в ножны оно не попадает, видимо, чтобы не медлить со следующим. — Это не большинство, — цедит сквозь зубы Мира. Нираги хмыкает. Тата перед ним с запозданием поднимает руку молча и взволнованно, позволяя другому мужчине хлопнуть его по плечу с глухим стуком и развернуться лицом к остальным. — Ты безусловно права, — проговаривает он, подходя ближе и обходя её тело со спины, специально проводя кончиками пальцев по оголенной спине. — Но ты все ещё можешь проголосовать. Помни: демократические выборы. Никакого давления. Дуло автомата прижимается к её подбородку, приподнимая вверх, словно Нираги желает, чтобы она взглянула ему в глаза. Мира не двигается, смотря невидящим взором прямо перед собой, чувствуя, как тело молодого парня прижимается к её собственному в непосредственной близости, а шершавый язык невесомо касается щеки. Вздрогнув, девушка поднимает руку. — Чудно, — сплевывает Нираги, стремительно обернувшись к мужчине рядом с Мирой. — А что ты думаешь, бывший номер два? Кого ты выбираешь? Ямадзаки вздыхает. Исход был очевиден с самого начала, но Нираги сам желал сыграть в эту игру: волчонок и ягнята, чтобы доказать перед всеми свою неприкосновенность и ужасающее превосходство. Наставник молча поднимает свою руку, сподвигнув всех остальных сделать тоже самое, словно по приказу. Нираги взволнованно кивает, и теперь, когда ничто и никто не может отвлечь его, он с наслаждением, словно оставив десерт напоследок, поворачивается к замершей у другого конца стола троице. Двум парням и одной девушке. — А вы, золотое трио? Он перехватывает оружие из левой руки в правую, направляя его дуло то на Ямадзаки, то на Чишию, предпочитая сосредоточить свое внимание на последнем, оставляя Арису в стороне. Дуло заряженного автомата врезается светловолосому мужчине прямо поперек груди грубо и болезненно, но Чишия не обращает на него внимания, чуть склонив голову вбок, словно каждый день сталкивается с этим. Ямадзаки краем глаза наблюдает за ними чересчур осторожно и внимательно, почему-то зная, что выстрела не прозвучит, но опасаясь серьезных последствий возможных действий импульсивного мальчишки с орудием в руках. — Чишия, — зовет Нираги, из его голоса исчезают все наигранные и напускные нотки, оставляя лишь искреннее раздражение. — Ты смотришь на нас свысока? — А как иначе, — выдыхает мужчина, продолжая с оскалом на губах. — Смотреть на тупиц? Звучит натянутый щелчок, но выстрела на происходит. — Меня начинают бесить твои глаза. Они всегда смотрят с пренебрежением. Чишия сужает глаза совсем по кошачьи, расправляя плечи и отклоняясь чуть назад от приставленного к груди автомата. Он кривит уголками губ и стремительно поднимает руки вверх, пробегаясь короткими ногтями по лицу, склонившемуся над ним, как в знак капитуляции. — Я за то, чтобы Агуни стал лидером. Ты же не собираешься терять ещё одного человека, который «за». Нираги усмехается. Автомат сильнее бьет Чишию по груди, а затем отнимается, словно ничего и не было. Темный взгляд скользит в левую сторону к новенькому мальчишке, на которого тот положил глаз ещё несколько дней назад, однако, видимо, в этот раз Арису привлекает его недостаточно сильно, чтобы отвлечься от действительно интересующей особы. Сухие губы расплываются в широкой улыбке, шершавый язык смачивает их, чтобы громко пропеть: — А ты, дорогуша? На чью сторону встанешь теперь? Он подходит к Ямадзаки так близко, что ее становится не видно за его широкой спиной. — Голосов большинства достаточно, чтобы остановиться на этом, — цедит знакомый голос наставника, заставив Ямадзаки опешить и попытаться взглянуть на него, но Нираги перехватывает её взгляд. — О нет, — тихо говорит он. — Не перебивай меня, второй номер. Важен каждый голос. Нираги склоняется к её лицу практически вдвое из-за разницы в росте, его горячее дыхание, смешанное с остатками дешевого алкоголя, опаляет мочку уха, вызывая тошнотворный привкус на кончике языка и колющие мурашки по всему телу, заставляя сделать шаг назад от этого неприятного, липкого чувства. — Напомни-ка мне, на чем мы остановились тогда, — его холодные пальцы смыкаются на чужом запястье, притянув ближе. — Не так быстро, зеленоглазка. Теперь, когда Шляпник мертв, границы между «чужими» и «нашими» стираются; теперь мы едины, в одной команде, да? Так и быть, я забуду о том, что ты сделала в тот день, считай это своей удачей. Отныне ты не сможешь скрыться от меня. Ямадзаки поднимает подбородок вверх, вглядываясь в темные, такие черные, не имеющие внутри ничего, кроме напускного высокомерия, жажды кровопролитного насилия и непреодолимой похоти, глаза и чувствует, как ярость разливается по её венам, подобно разгоряченному и расплавленную свинцу. Она имела дело с таким людьми, как он. Они жестоки, потому что ненависть внутри них затмевает разум, лишая здравого смысла. Такими словами оправдывали стрелка в инциденте номер четыре, когда бывший ученик растерял десятки детей из-за травмы, оставленной людьми, которые несколько лет уже не посещали данное заведение и имели взрослую жизнь. Он убил невинных детей, маленьких мальчиков и девочек, чьи крохотные тела были столь малы, что мешки оказывались втрое пусты. Его оправдывали так долго, так сильно, так яростно, что это лишь сильнее разжигало в Ямадзаки чувство несправедливости. И сейчас, Нираги напоминал ей того самого человека монстра, из-за которого погибли не только дети, но и их родители, похоронив пустые маленькие гробы. Костлявые пальцы с хрустом сжимаются, кровь стынет в жилах, когда мужчина наклоняется вплотную к ней, приоткрывая потрескавшиеся губы, чтобы высунуть шершавый язык и провести им по девичьей щеке, оставляя мокрый, грязный и отвратительный след. Ямадзаки больше не может сдерживаться. В ушах застывают крики и плач, перед глазами — усыпанная мешками земля. Она знает, что последствия будут жестокими, но ей больше нечего терять. Ямадзаки никогда не боялась наличия огнестрельного орудия в руках своего противника, влезая в драку с голыми руками и одним патроном в магазине. Сжав зубы, девушка резво отклоняется назад и, не сдерживая ни капли оставшейся в ней силы, замахивается для удара, оставляя красный след на чужой скуле, наслаждаясь характерным хрустом, чей звук разливается по венам, как сладкая нега. Громкий вскрик и яркий возглас собственного имени, произнесенного так знакомого и испуганно врезается в барабанные перепонки. Ямадзаки глухо выдыхает, коротко взглянув на склонившееся тело перед ней. Широкая ладонь зажимает покрасневшую скулу, а в глазах отражается жгучая ярость, перемешанная с глубоким удивлением. — Посмотрим, — выплевывает девушка, кривя губы в ухмылке. Её слова, произнесенные шепотом, звучат громче крика. Они отражаются от стен глухими отголосками и врезаются в барабанные перепонки, наполняя комнату устрашающим молчанием. Напряжение, витавшее в воздухе, трескается по швам, чтобы закружиться в огромном вихре смерча, когда все военные, до этого никак не показывающие свое присутствие, мгновенно наставляют свои многочисленные орудия прямо на Ямадзаки, словно решая, кто из них будет действовать первым. Она находила это лишь малость забавным, словно удар пришелся не на обычную шавку нерадивого лидера, а на самую важную фигуру на шахматной доске. Нираги был лишь пешкой. Стрелой внутри тетивы, чей лук был в руках Агуни. Своеобразной, волевой и непослушной стрелой, которую тот ценил, но не берег. Даже сейчас широкоплечий мужчина выглядит все также скучающим и незаинтересованным ни в назревающей драке, ни в прошедшем спектакле, который так старательно разыгрывала верная собака. Ямадзаки делает осторожный шаг назад, кинув взгляд на заряженное оружие, беспристрастно встречая ответный взор Нираги, наполненный жгучей ненавистью и яростью. Его скула покраснела на месте удара, но силы было недостаточно для того, чтобы там остался хотя бы синяк. Челюсть с противным хрустом встала на место, но он больше не выглядел позабавленным. Действительно, это ведь так унизительно проиграть девушке при таком огромном количестве свидетелей, включая его товарищей по команде, которые в тот же час потеряли весь страх перед ним. Ямадзаки ни о чем не жалеет, даже если осознает последствия этого секундного порыва злости. Ей ничуть не жаль. — Гребанная сука, — сплевывает он, пробегаясь тонкими пальцами по пульсирующему участку кожи. — Тебе лучше внимательнее следить за своей спиной. Ямадзаки усмехается. Это не угроза. Это обещание. Она осознает вес этих слов в полной мере. — Достаточно, — подает голос Агуни, хранивший молчание, когда Нираги выпрямляется. — Второй номер прав: голосов большинства достаточно. Я стану следующим номером один. Ямадзаки кидает последний взгляд на тяжело дышащего перед ней мужчину, ухмыляясь одними уголками губ, что никак не достигает её глаз, и, развернувшись, уходит первой.

***

Макушка головы касается кожаной обивки автомобильного кресла, а руки на руле кажутся несуразными и неловкими, словно вовсе не её. Ямадзаки выдыхает едкий табачный дым в раскрытое окно, свешивая локоть через бортики, пока взгляд парит над приборной панелью, глядя в каменные плиты, освещенные ближними фарами заведенной машины. Она не помнит, когда в последний раз имела возможность сесть за это место, причем, стоит заметить, совершенно незаконно, так как прав девушка до сих пор не имела, но базовые знания вождения ей пришлось зазубрить наизусть. Никогда нельзя будет сказать точно, когда тебе вынужденно придется сесть за руль чужой машины в погоне или из соображений безопасности, однако шанс не равен нулю. Наоборот, он даже больше одной десятой, ведь Ямадзаки приходилось делать подобное не единожды. Да и не только ей. Но училась вождению она не сама, а вместе с наставником. У него была старая, горячо любимая машина с механической коробкой передач. В ранние годы он сделал ее практически с нуля, вложил всю душу, чтобы иметь хоть одну отдушину в своей жизни. Он обожал этот автомобиль и не продал даже когда уехал безвозвратно. Ключи хранились у Ямадзаки дома, их она обнаружила лишь через несколько месяцев после его уезда, когда убиралась в шкафу. Они оказались рядом с многочисленными книгами, подаренными им же. Однако девушка так и не смогла набраться смелости, чтобы найти машину, — а та, скорее всего, была спрятана так, чтобы её нашла только она. Просто не хватало сил вновь сесть в этот салон, где запахи ментоловых сигарет и горечь его любимого парфюма могли задушить Ямадзаки. Может она просто была слаба. И труслива. Но даже это осознание не могло заставить девушку вновь увидеть родную машину или сесть за руль любого другого автомобиля. Ямадзаки просто не могла. Теперь же, сидя в одной из машин, оказавшихся на Пляже, она невидящим взглядом смотрела в слабо освещенные стены и зажимала меж губ фильтр сигареты, вспоминая нелепое выражение на лице молодого Таты при совершенно неожиданной просьбе дать ей ключи от любой машины по поручению второго номера, ибо просто так автомобили не могли даваться всем подряд из-за соображений экономии, если на пляже вообще кому-либо было до этого дело. Механики занимались именно этим. Они следили за транспортом, за экономией, за достатком масла и питания, за всем, что было их непосредственной обязанностью. Тата тогда лишь глупо моргнул на её слова, но беспрекословно выполнил просьбу Ямадзаки, буквально пойдя наперекор новому начальству, потому что теперь второй номер не имел никаких привилегий в этой иерархии. Девушка не могла ещё раз не восхититься чужому упрямству и непоколебимости. Мальчишка поставил ей лишь два условия: не рассказывать об этой просьбе никому и вернуться до рассвета, чтобы привести машину в порядок. Он будет ждать её ровно к двум. Ямадзаки могла лишь кивнуть и, забрав ключи, оказаться в этом салоне, слушая гудение прогревающегося мотора машины. Она не знала ни её марку, ни какие-либо особенности, но ей нравилось успокаивающее рычание двигателя и методичная езда по ровной дороге в никуда.

«— Мы можем поехать куда угодно?

— Куда угодно»

В никуда. Сигарета догорает до фильтра. Ямадзаки выдыхает, а дверь с пассажирской стороны резко распахивается, позволяя проникнуть горечи знакомого парфюма в салон автомобиля. — Ты пришел, — едва слышно проговаривает она, погрузив их обоих в привычную тишину. Кудзурю поворачивается к ней, глядя на прямые короткие локоны черных волос, некогда достающих до поясницы. Он позволяет этим словам остаться между ними до тех пор, пока одними лишь губами не произносит: — Ты звала, и я пришел. Я не думала, что ты это сделаешь, — думает Ямадзаки, но не озвучивает это вслух, прикрывая горящие глаза. Понимание просачивается сквозь неё подобно яду, смешивающегося с кровью. Ямадзаки знает, что не сможет молчать слишком долго, однако сейчас это кажется лучшим решением. Вместо этого, она сосредоточивается на гудении автомобиля под своим телом. Машина оборудована механической коробкой передач, которая была ей больше по вкусу, нежели автоматическая коробка. Ямадзаки достаточно быстро освоила азы трёх педаль и пяти передач, а поэтому сейчас действовала по мышечной памяти. Руки и ноги до сих пор помнили каждый урок. Пальцы сжимаются на коробке передач, подошва старых кроссовок сжимает сцепление до упора, она переключается на заднюю передачу и выкручивает роль в левую сторону, позволяя колесам тронуться, покатившись назад. Они выезжают с закрытой территории за пределы Пляжа, оставляя его и всех членов этого места позади. Они могут уехать куда угодно. Уехать. Сбежать. Исчезнуть. Что угодно только им. Кто будет их искать? Никто, очевидно. Это не реальный мир. Это ничто. Иллюзия, где, возможно, они все уже давно мертвы, но до сих пор так отчаянно пытаются вообразить все прелести прошлой жизни, недоступные и осуждаемые: азарт игр, секс, алкоголь, сигареты, наркотики, смерть. Может это всего лишь сон, чья-то глупая шутка, даже ее собственная. А может, этот мир действительно существует, как в сказке. Он похож, но при этом так отличается от их собственного. Здесь есть все, и нет ничего. Есть свои граждане и гости, свои правила и законы, свои создатели. И здесь они всего лишь гости, пришедшие самовольно. Ямадзаки не знает, есть ли вообще ответы на их вопросы? Она не верила Шляпнику и его словам. Как какая-то глупая колода карт может служить проводником для десятков людей? Может, даже сотен. Не всем известно о Пляже. Только некоторым. Не приведи Чишия ее сюда, скорее всего, девушка бы продолжила скрываться в той маленькой квартирке и искать арены, когда виза истекает. Только вот, стоило ли оно этого? Вряд ли. Ямадзаки прожила в одном дне долгие годы. День сурка, словно вечный круговорот Ада, который она была вынуждена проживать вновь и вновь. Осознание того, что именно этот мир и его игры разбили эти скрепляющие оковы, заставив её прожить целый вихрь новых эмоций, позволяя себе почувствовать что-либо, заставляет девушку вздрогнуть. Она сильнее нажимает на педаль глаза, судорожно выдыхая при мысли о том, что, будь у неё выбор, честный и справедливый, осталась бы она здесь, в этом неизведанном мире, или вернулась бы домой? Но разве что-то или кто-то ждет её там? Ямадзаки знала, что вернется обратно в этот круговорот ада вновь повторяющихся друг за другом событий с застоявшимся вечным привкусом вины на языке. Она понимала, что никто и ничто не ждет её. Ни тут, ни там. Автомобиль набирает обороты, они выезжают на ровную трассу моста над сверкающей в лунном свете реке, пересекая границы других районов. Ямадзаки аккуратно объезжает брошенные машины, наблюдая за пустующей территорией Токио, который прежде никогда не был таким отчужденным, тихим и темным. Даже ночью в нём царила жизнь. Всегда и везде, но не теперь. Лишь только пляж был единственным источником света в этой тьме, словно луч солнца в конце тоннеля. — Ты была более осторожна и осмотрительна раньше, — вскользь замечает мужчина, сидящий на пассажирском сиденье. Ямадзаки усмехается. Значит, они решили поговорить, и речь идет не о её вождении. — Нет смысла воевать с тем, кто хочет войны ради кровопролития. Он опасный, но просто мальчишка, которому в руки вместо игрушки дали оружие и сказали, что в этом мире нет законов, морали и правил. В отделе по делам несовершеннолетних таких на учете сотнями стояли со своими травмами и психозами из-за расшатанной психики. Сейчас Нираги думает, что может делать все, что пожелает, чего не мог раньше. В том числе — защитить себя. Отнимать жизни слабых, запугивать их и играться с ними, как кукловод, руководящий марионетками, потому что ранее это делали с ним. Однако он неопытен и юн, а ещё очень импульсивен. — Поэтому ты ударила его, — сухо заключает наставник. — Либо ты, либо тебя, — щелкает пальцами она, отняв правую руку от руля, уловив насмешливые нотки в чужом голосе. Наставник не осуждает ее, но и не поддерживает. Ямадзаки этого и не ожидала. — Ты должна быть осторожнее. Ты можешь быть сильна, опытна и умна, но выстоять против целой группы мужчин практически невозможно. Я думаю, ты понимаешь что они задумали. — Нираги вполне ясно сообщил мне о своих намерениях, — цедит Ямадзаки. — Не единожды. Тишина, как полог мягкой ткани, ложится между ними, разбавляемая лишь глухим рычанием мотора. Они едут ещё несколько минут, сменяя очертания города и его построек на густую листву, которой ранее, по памяти Ямадзаки, здесь не было и быть не должно. Девушка сбавляет скорость, съезжая на неровную тропинку с идеально ровного бетонного покрытия и останавливается перед глухой незнакомой местностью, окруженную деревьями. — Этого не было раньше, — говорит она, заглушив мотор. Наставник вздыхает, открыв дверь с пассажирской стороны автомобиля. — Потому что этот мир не твоя реальность, Акира. Он не выходит из машины, как она ожидала. Лишь только оставляет дверь открытой, позволяя прохладному воздуха проникнуть внутрь салона. Они так и остаются сидящими в машине, бережно охраняя тишину. Ямадзаки не помнит, когда молчание между ними перестало быть приятным, превратившись в это тяжелое, удушающее и незнакомое чувство. И началось ли это задолго до того, как наставник уехал без объяснений? Ну, точнее, с лживыми объяснениями? Когда он вообще начал ей врать? Началось ли это тогда, когда они вместе открыли дело по инциденту номер четыре или когда он украл её документы? Она не знает, но ответ, казалось, лежал на поверхности. Ямадзаки качает головой, прикусывая губу, не видя больше смысла в этих крутящихся на языке вопросах. Скажет ли он ей? Вряд ли. Сколько попыток уже было и всё канули в небытие. Она сменяет тему. — Чишия знает, — тихо проговаривает она, взглянув на него, наблюдая за чужой реакцией, не решаясь даже уточнить, к чему были сказаны эти слова. Мужчина, вопреки её мыслям, просто хмыкает. — Конечно знает, кто бы мог подумать обратное. Он знает гораздо больше, чем мог тебе рассказать, Акира, — взгляд темных глаз холодеет, взглянув на девушку. — Но и я знаю достаточно. Тебя никогда не должно было быть на игре восьмерки. Кто-то подменил твою команду. Где-то она это уже слышала. — Ты имеешь в виду Чишию. Кудзурю не отвечает, но утверждение витает в воздухе между ними. Молчание звучит красноречивее любых слов. Ямадзаки это понимает лучше, чем когда либо. — Зачем ему это? У него даже не получилось убить меня. — Он не стал бы убивать тебя, — он качает головой, поджав губы, а затем дополняет более подробно: — Чишия не мог знать концепцию игры, но предполагал, что вы можете отправиться на игру червей. Вероятно, он рассчитывал на твое доверие и партнерство между вами, образовавшееся с самого начала. Он хотел привязать тебя к себе через эту связь, чтобы использовать позже в своих интересах. Наставник оказался прав. Ямадзаки это знала задолго до всего произошедшего, понимала и принимала, с неким азаратом ожидая, когда игра между ними наберет иные обороты и станет еще интереснее, острее и опаснее. Это разжигало в ней давно потухший огонь, заставляя хотеть еще и еще, словно сумасшедшую. Однако она совершенно не рассчитывала, что ослабит бдительность так сильно, позволяя ему воспользоваться её единственной слабостью, а именно — доверием. Ямадзаки не могла знать, что потеряет память, да и Чишия, вероятно, сам не мог об этом даже думать, однако использовал он это с умом, умело втеревшись ей в доверие, используя лишь жалкие крупицы информации. Но это никак не могло объяснить девушке, каким образом ему вообще было известно о наставнике. Где послушал? Как узнал? Кто мог сказать? Ямадзаки не знала и даже предположений не имела. Однако кое-что она знала совершенно точно. — Он спас мне жизнь. Трижды. Кудзурю нахмуривается, его брови сдвигаются к переносице. — И тем не менее, именно он был причиной этой вероятности. По крайней мере в двух случаях из трёх. Ямадзаки не отвечает, отвернувшись от него. — Не говори мне, что привязалась к нему, — шепчет мужчина, но голос его звучит столь болезненно и обреченно, что Ямадзаки остается лишь сжать челюсть и промолчать, вызывая тяжелый вдох. — Акира. — Нет, — обрывает его девушка. — Нет, я этого не сделала. Я не привязываюсь. Это просто минутное помешательство, не более. Мне казалось… что он заботился обо мне, пока я была в беспамятстве. Что он знает меня; что когда-то я доверилась ему из всех людей после твоего ухода, а значит он значил для меня нечто большее. Он спас меня, когда я не помнила даже его имени. Однако это была лишь игра. И теперь, вспомнив все, что было до этого, я понимаю, что ошибалась. Мне лишь показалось. Ямадзаки заводит машину, сжав зубы, и выезжает из незнакомой местности, сворачивая обратно на трассу. — Акира, — зовет её наставник. — Ты не виновата в том, что доверилась не тому человеку. Она жестко усмехается. — Не тому человеку? Не тем людям. Я не забыла о том, что сделал ты. — Я тоже не забыл, — сухо чеканит Кудзурю. — И мне жаль. — Тебе не жаль! — вскрикивает девушка, резко нажав на педаль тормоза и сцепления так, что их обоих отбрасывает вперёд. — Если бы в тебе была хоть капля жалости ко всему этому, ты бы не стал повторять это вновь! Ты снова делаешь это! Думаешь, я вновь поверю в искренность твоих слов и действий, как в прошлый раз? Нет! Ты уходишь, даже не имея сил попрощаться, как настоящий трус! Ямадзаки тяжело вздыхает, чувствуя жгучие капли, стекающие по щекам. Оторопело моргнув, она медленно поднимает пальцы к лицу, вытирая тыльной стороной ладони мокрые дорожки, глядя на оствшиеся капли слез с неким удивлением. — Да, я трус, — тихо подтверждает Кудзурю, повернувшись к ней. — Но это не умаляет того, что мои слова искренние. Я никогда не врал тебе. Мне пришлось многое скрыть, и это причинило боль не только тебе, но и мне тоже. У меня… у меня никогда не было и не будет семьи. Но и не нужно. Потому что у есть ты. Ты стала моей семьей. Моей дочерью, моей ученицей и гордостью, моим всем. Я не твой отец, Акира… я знаю, я никогда бы не попросил тебя об этом, но… Он замолкает. Ямадзаки до боли зажмуривает глаза, безжалостно стирая остатки слез с лица, словно пытаясь содрать вместе с ними и свою кожу. — Ненавижу тебя, — шепчет она. — Ты был для меня всем. Ты был моей семьей. Я любила тебя, ждала тебя, боялась за тебя, искала тебя и скучала по тебе все это время. Ты стал для меня примером отца, того, которого, я думала, уже не заслуживаю. Я так долго боялась, что ты возненавидишь меня за любую оплошность, так долго боялась, что ты уйдешь, пострадаешь из-за меня, как мама! И только мне показалось, что все стало лучше, ты ушел. Оставил меня одну, наедине с кучей вопросов и сожалений. Девушка коротко выдыхает, вновь заводя машину, чтобы доехать обратно до чертового пляжа до рассвета. — Поэтому нет, не смей говорить, что тебе жаль, когда мы оба знаем обратное. Ямадзаки заглушает машину, крепко схватив ключ зажигания в правой руке. Дверь со стороны пассажирского сидения стремительно открывается и захлопывается сразу же, как второй человек покидает салон, ступая по каменным плитам длинной дорожки, направляющей ко второму входу в здание отеля на пляже. Девушка поджимает губы, не торопясь выходя из машины, глядя вслед удаляющейся фигуре. Вокруг царит кромешная тьма и удушающая тишина, прерываемая лишь шелестом листвы на густых деревьях при порывах холодного ветра. Не слышится даже громыхающих грохотов попсовой музыки и не видно лучезарных лучей светодиодов, которые всегда преследовали территорию пляжа, особенно возле танцпола и барной стойки. Со смертью Шляпника изменится многое. Власть, разделение, диктаторство, лидерство, правила. Все, что удерживало людей в этом месте и объединяло воедино, позволяя притвориться, словно никах игр вовсе не существовало, — исчезнет. И тогда им всем придется окунуться в реальность. Страшную, болезненную, печальную и такую невыносимую. Ямадзаки ненавидела это все до глубины души. Белые стены комнаты в отеле, громкие голоса за окном, заразительные смешки, стоны и скрипы, слышавшиеся с укромных уголков и нижних этажей; всю эту чушь про рейтинги и старшинство. Ненавидела глупый браслет на запястье. Ненавидела смотреть за удаляющейся фигурой единственного родного человека. Лишь стоит ему пройти больше десяти шагов, как Ямадзаки не выдерживает. — Наставник, — хрипло окликает она его, прожигая невидящим взглядом застывшего мужчину. — Ты ведь не вернешься? Он не оборачивается. Молчание звучит красноречивее любых слов. Ямадзаки это понимает. Тик-так. Тик-так. Тик-так. Отсчитывая каждый стремительный удар собственного сердца, девушка считает секунды длившегося молчания между ними, казавшегося удушающей веревкой на глотке. Она оторопело моргает, не получив ответа. Однако это и было ответом на её вопрос. Мужчина возобновляет шаги, стремительно двигаясь к отелю, и не останавливается до тех пор, пока не скрывается за густой листвой аккуратно постриженных кустов. Ямадзаки склоняет голову вниз, свешивая подбородок, желая подорваться и догнать человека, ставшего для неё отцом, чтобы никогда больше не отпускать от себя, но ноги словно приросли к твердой земле, не позволяя сдвинуться ни на дюйм. Ногти впиваются в мягкую кожу тыльной стороны ладони, а жгучие дорожки горячих капель стекают по девичьим щекам, спадая остатками на воротник белой рубашки. Сиплый выдох срывается с побледневших губ, отчаянный крик застывает где-то внутри стянутых стенок глотки. Ямадзаки молчит, сглатывая горькую слюну. Молчит секунду, две, минуту, три, часы. Ведь молчание звучит красноречивее любых слов. Акира это понимает. Он больше не вернется.