Глава 20. Королевский гамбит

«На обеих сторонах шахматной доски есть один победивший и один побежденный. И тем, кто сделает последний ход, всегда становится тот, на чьей стороне находится самый сильный элемент в игре. Фигура, перед которой преклоняется даже Король. Потому что победителем всегда будет Королева»

Экран телевизора померк ровно сто двадцать минут назад, больше не отрезая от девичьего слуха нарастающее тиканье кроваво-красных стрелок циферблата, которое с каждым мигом звучало все агрессивнее и яростнее, пока часы сменяли друг друга в маленьком окошке, разрушая их на крошечные частицы. Видеокассета с глухим щелчком выехала из узкого отверстия, хлипко покачиваясь на тоненькой поверхности дырявого проигрывателя от легкого дуновения холодного воздуха из раскрытого нараспашку окна. Погруженную в мертвую тишину комнату окутал мрак темной ночи, нарушаемый лишь приглушенным дыханием и размеренными выдохами никотинового дыма из лёгких. Зажав сломанный фильтр сигареты между фалангами левой руки, Ямадзаки вытягивает вторую кисть вперёд, проигрывая пальцами в невесомости лучистой полосы, образуемой блеклым лунным светом. Раскатистый смех, отражающийся эхом от стен, и игривые голоса, опьяненные от дешевого алкоголя и приторных коктейлей с немалой дозой лёгких наркотиков, раздражают её слух. Между бровей образуется хмурая складка, когда девушка склоняет голову набок и подтягивает колени к груди, окольцевав их в своей хватке. Босые ступни проехались по лакированному покрытию широкого подоконника, а спина вплотную прилегла к холодной стене. Ямадзаки ведет помутненным взглядом вдоль открытого окна, грудью поддавшись ближе к краю. Она прикрывает глаза и всего на несколько долгих секунд позволяет себе представить ощущение бьющего в лицо ветра, завывающего на крыше здания. Вообразить, как болтаются ноги между пропастью и твердой землей; как трепещут локоны волос, щекоча кончиками оголенную шею; как покрывается мурашками кожа; как сердце гулко стучит, разгоняя горячую кровь по венам; как холод проникает прямо внутрь. Это дает обманчивое чувство небытия. Будто девушка не находится на краю перепутья, не зная куда ступить следующим шагом. Словно внутри неё не догорают последние остатки былой надежды. Сигарета в заледеневших пальцах догорает до фильтра, касаясь тлеющим кончиком обожженных подушечек. Подавляя порыв сбросить окурок на сухой асфальт прямо под собственными окнами, Ямадзаки открывает веки и вытягивает руку вперед, подкидывая его к остальным бычкам, скопившимся небрежными кусками в импровизированной пепельнице из пластикового стаканчика. На прозрачном дне видны сероватые остатки некогда кристально чистой воды. Она даже не пыталась сосчитать количество выкуренных сигарет за два часа с лишним, однако, взглянув на открытую пачку возле своих ног, обнаружила, что там остались лишь две тонкие палочки, отдающие запахом горелой вишни. Ямадзаки и не заметила, как бездумно курила сигареты одну за другой, напрочь уничтожая легкие и гортань, которую теперь при глотании просто стягивало, и едва ли оставалась возможность хотя бы вдохнуть немного пропитавшегося дымом и никотином воздуха. Девушка поморщилась от неприятного и болезненного ощущения, но не первичного. Такое уже происходило однажды. Полгода назад. А до этого ещё полгода назад, в тот самый момент, когда наставник, её родной и доверенный человек, научивший всему, что знал сам, предал не только Ямадзаки, но и свои собственные моральные принципы. Он оставил Акиру совершенно одну среди стаи голодных и разозленных волков, которые тайно выжидали, когда их жертва останется беззащитной, чтобы наконец напасть. В отличие от некоторых своих коллег, которые занимали тот же статус, что и она, девушка не собиралась словно бездомное животное ластиться к руководству в поисках любого съедобного огрызка, что ей могли дать за несколько купюр. Находясь под попечением Кудзурю, — драгоценного адвоката сразу по двум специализациям: международное право и по делам несовершеннолетних, — она пребывала в положении, в котором никто не мог оспорить квалификацию Ямадзаки, потому что всем было известно об его опекаемой ученице, превосходившей наставника. Такая репутация была и благословением, и проклятьем. После ухода наставника, когда её мораль и принципы стали мешать руководству закрывать дела без доказательств, они решили потихоньку убрать её из отдела, отправив на патрулирование. Им несказанно повезло с травмой, полученной Ямадзаки на последнем задании, ведь в таком случае даже объяснять ничего не пришлось. И это злило ещё больше. Повязка на раненом боку пропитывалась кровью, когда Ямадзаки со скрежетом сжимала зубы и изодранные кулаки, слушая, как толстощекий мужчина в клетчатой рубашке ядовито-зеленого цвета и с мерзкой улыбкой на сальных губах сообщал, что впредь все её незавершенные дела будут в краткосрочном порядке переданы человеку, которого она до глубины души презирала. Курода Ясуо — один из самых алчных, грязных и бездушных крыс, что она встречала. Для этого человека деньги никогда не пахли ни кровью, ни смертью. Он был до абсурда одержим большими купюрами, которые сыпались в его карманы, стоило хоть кому-то, даже мелкой сошке, отсыпать Ясуо за безмолвно закрытое дело по мелким и самым крупным преступлениям. Однако, помимо этого, у Ямадзаки была личная причина для яростной ненависти: после того как наставник, поняв, что ни ему, ни ей не справится с инцидентом номер четыре в одиночку, подал прошение об их совместном отстранении от дела, именно эта скользкая тварь, решившая в силу высокого статуса и длительного стажа воспользоваться своим положением, получила разрешение на пересмотр данного преступления всего за двое суток. Еще тогда Ямадзаки понимала: никто не будет ничего расследовать. И это было решено задолго до них всех. Теракт, ставший одним из самых, — если вообще не самым, — крупных скандалов за прошедшие пять лет, в конечном итоге повлек огромные проблемы не только для их отдела, но и для всей страны. Курода Ясуо, оказавшийся в правильное время в правильном месте, был единственным выбором для всех. Он умел красноречиво лепетать о пустой надежде и геройских подвигах, а после, не стесняясь ни жгучих слез утраты родных погибших, ни боясь кипящей в их венах ярости, выворачивал дело так, словно безвинные дети сами наткнулись на дуло автомата стрелка в тот страшный день. И руководство полностью одобряло его слова, решения и действия, игнорируя горячую злость на лицах собственных подчиненных, у которых день за днем в больницах погибали малыши. Всех все устраивало. Места, на которых сидели высокопоставленные члены Правительства, не сдвинулись, оставшись при их излюбленных хозяевах. Те, кто бесстрашно наставлял клинки на бьющиеся в унисон сердца, остались живы, ступая по твердой земле израненными ногами. А остальные, оставшиеся на шахматной доске ни Королевой, ни Королем, ни даже маленьким слоном, а жалкой пешкой, были вынуждены день за днём глотать пыль от праведного горя родственников умерших, желающих лишь одного: мести за сердца детей. Справедливости.

«— Кровь за кровь, — по слогам проговорила курносая женщина, спрятавшая за длинным капюшоном свои седые волосы. Ее стальной взгляд уперся в шею Ямадзаки, когда широкая фигура возникла прямо перед опустошенным лицом девушки, крепко схватив за запястье и уводя подальше от кричащей толпы, устроившей митинг прямо под окнами их отдела»

Кровь за кровь. Наставник тогда сжимал ее запястье в своих холодных пальцах, оставляя болезненные отпечатки бледно-синего оттенка, но Ямадзаки только кривила губами в истошных словесных криках, не пытаясь даже остановить их безудержный поток. Он молчал, как чертов трус, и, дождавшись, когда она попросту устанет и выдохнется, обнял до хруста в грудной клетке, заставляя вдыхать запах, исходящий от его рубашки. Горький, холодный, морозный и жгучий ментоловый запах сигарет, которые он так любил. Однако Кудзурю ничего не сказал. Ни тогда, ни после. Потому что, как выяснилось позже: ему нечего было сказать, если бы он только не захотел соврать. Наставник исчез. А вместе с ним исчезли все его слова о праведности, о морали, о честности, о правде и о равенстве. О недостижимой грани между черным и белым, которой никогда не существовало. Он перевернул её мир однажды и создал в нём необратимый хаос, не попытавшись даже взять хоть капельку ответственности за это, продолжая все больше и больше разрушать отстроенные мосты между ними. Ямадзаки хочется рассмеяться от абсурдности этих воспоминаний и собственной глупости. Ей так хотелось забыться, как пару часов назад, и притвориться, словно небытие вновь окунуло в холодные воды девичье сознание. Девушка разжимает обветренную от холода кисть, поднимая взгляд к гладкому и чистому черному небу, освещенному тусклым лунным светом. Она на миг переносится обратно в свою маленькую, но такую родную квартиру в районе Ота, вспоминая, насколько умиротворенным в бессонные ночи там был вид на опушку леса, частные дома и протекающую снизу гор речку. Хотелось вновь закутаться в мягкий плед, прикрыв глаза всего на минутку, а затем проснуться от ярких лучей палящего солнца, заставляющего начать новый день сурка. Добраться до одинокой станции в центре Токио, чтобы вновь увидеть Судзуки на рабочем месте с пакетиком свежей выпечки и утреннего кофе, потому что якобы рядом с его домом пекарня открывается с раннего утра и он не против заскочить туда, дабы угостить дражайшую наставницу завтраком. Ямадзаки всегда сдерживала улыбку от этих слов, ловко избегая искрящихся чувств в карих глазах, но с каждым разом понимала, что ей это удается все сложнее, и буквально заставляла прикусывать до крови сухие губы. Сейчас же… она как никогда больше хотела вернуться хотя бы на один день в прошлое, чтобы вновь увидеть, как кривится улыбка на юном лице; услышать запах сладких цитрусов, повисших в воздухе; ощутить тепло, исходящее от другого тела, а затем подарить ему собственную крошечную искренность за заботу Кацу Судзуки. Такому удивительному, хорошему и не повидавшему всей тьмы этого мира. Такому, каким он был до самой жестокой и незаслуженной смерти. Его тело, его кости и его душа покоились под завалами лабиринта, не имея возможности освободиться от страхов, сковывающих Судзуки до последнего вздоха и преследовавшего призраками кошмаров. Прикрывая глаза, она передергивает плечами и старается даже не смотреть в сторону темного экрана маленького телевизора, боясь увидеть там багровую кровь, стекающую струйками с шеи обезглавленного Кацу. На языке скапливается кислый привкус тошноты, вынуждая Ямадзаки тяжело сглотнуть, а затем поджать дрожащие губы. Она изо всех сил старалась стереть все фрагменты воспоминаний о самых удушающих и отравляющих душу отрывках из злосчастного лабиринта, чтобы не впасть в панику, которая уже на протяжении двух часов втягивала её в свои кровожадные лапы тревожности. Девушка также ничуть не желала ощущать незнакомый жар, почти палящий, словно горящая печка или яркое солнце, от чужого тела, прижимавшегося к ней из раза в раз, который и сейчас посылает по коже колючие мурашки, как наяву. Она помнит, как исказилось его лицо, когда своим телом он загородил их обоих от осколка камня, приняв весь удар на спину; как не отпускал её руки, будто от этого зависела жизнь; как тонко оглядывал девичье тело на наличие открытых ран и травм; как смотрел с похороненными под грудной клеткой чувствами; как искал её по всему лабиринту, надеясь увидеть живой; как нашел грязную, умирающую и лишенную рассудка на мертвой земле; как повел за собой к спасению; как спасал от смерти. Один раз. Два раза. Три раза. Четыре раза. Несчитанное количество времени, не понимая, какая вообще может быть выгода для него от сохраненной жизни Ямадзаки. Она стискивает руки в кулаки, продолжая ощущать призрачные прикосновения длинных пальцев, отдающих теплом широкой ладони на её собственной заледеневшей коже. Невесомые касания разжигают точечные мурашки по всему телу, создавая ощущение, словно тысячи раскаленных иголок тотчас внедрились в неровно бьющееся сердце, пуская кровь по артериям. Девушка распахивает глаза, тряхнув руками по обеим сторонам от себя, дабы сбросить наваждение. Потому что, несмотря на все произошедшее, Ямадзаки ещё помнит и то, как он ухмылялся ей в лицо, не испытывая ни малейшего сожаления, когда его руки уверенно затягивали молодого парнишку, — совсем ещё подростка, недавнего школьника, — прямиком в лапы водящего, а затем молчаливо стоял в стороне до тех пор, пока не раздался выстрел пистолета; как врал из раза в раз, прекрасно осознавая, что рано или поздно, но она узнает правду; как нечестно использовал ее в своих играх, зная запрятанное слабое место, целясь для пущего удовольствия именно туда; как узнал все о ней задолго до попадания в этот чертов мир, — ему было известно даже то, что скрывалось от чужих глаз долгие годы, — и обращал найденную информацию против Ямадзаки, чтобы выудить только выгодные для себя части; как ничуть не дрогнул взгляд янтарных глаз, когда острая пуля насквозь пронзила чужое тело; как позволил ему замертво свалиться у своих ног; как рука плавно опустилась вдоль тела, словно Чишия был более искусным стрелком, чем она сама. Она помнила все до мельчайших деталей. От самого начала и до самого конца. И все также, как и прежде, неистово желала напрочь забыть все. Абсолютно все. Прежние два дня казались почти спасением, но оттого нереальным было это манящие чувство обмана небытия, притягивающего Ямадзаки к тонкой грани между реальностью и иллюзиями. Ощущая порывы холодного ветра, бьющего по лицу на краю ужасающей пропасти, она могла только позволить кончикам волос трепетать у открытых плеч, игнорируя дрожь, возникшую внутри. Тело содрогалось, а мертвая почва под её ногами мелко трещала и раскалывалась на огромные глыбы, позволяя девушке сорваться с обрыва. Однако, как бы отчаянно Ямадзаки не желала этой недосягаемой мечты, ей подобный шаг был не позволен. Запрещен также, как и другие скромные желания, как и верить в чудо. Даже думать об этом было глупо, отчего грудь мелко сотрясали беззвучные смешки. Девушка в последний раз кидает взгляд через раскрытое окно, наблюдая, как меркнут звезды в густой ночи, а ласковые лучи холодной луны проскальзывают невесомыми прикосновениями по её покрытой мурашками коже. Усталость ощущается физически во всём теле, будто металлические прутья сдавливают и ломают все кости. Ямадзаки урывает несколько манящих глотков кислорода, а затем покидает нагретое место, проскальзывает под морозные простыни лилового оттенка. Макушку головы покалывает от зудящей боли внутри черепа, которую даже мягкая обивка подушки не облегчает, но в ней больше не осталось сил на что-либо другое. Ямадзаки закрывает глаза, ресницы трепещут, а в глотке возникает чувство сухости. Мягкая ткань одеяла обволакивает оголенную кожу на бедрах и талии, буквально продавливая её в пружинистую кровать. Она настолько устала, что больше не пытается контролировать себя и свои мысли, все больше проваливаясь в пустоту мрачного небытия.

***

Проснувшись ранним утром, наблюдая, как лучи яркого солнца тонкими струйками проникают в комнату из раскрытого окна и ложатся на пол длинными полосами, Ямадзаки понимала, что медлить ей больше ни за что нельзя. Мысли в голове крутились наперебой друг другу, смешиваясь в огромную кучу, но выстраивая определенный план дальнейших действий, коему она собиралась следовать в ближайшие дни. Девушка методично игралась тонкими пальцами в воздухе и, прищурившись, рассматривала летающую по всему пространству пыль, уклончиво подмечая, как отросли за последние недели неровные ногти, больше не заканчиваясь на подушечках, а практически выглядывая из под мягкой кожи. Словно прошли месяцы пустых блужданий по пропасти в этом бренном мире, каждый день из которых ощущался мучительным годом, таящем в себе только боль, непонимание и холод, даже несмотря на жаркую летнюю погоду. Здесь не было ни сырого дождя, ни раскалывающих небо гроз, ни громыхающего грома, ни бушующего ветра. Только неприглядное небытие, царившее на дне грязной ямы, будто это могло подарить хоть каплю тепла, не достающего в реальном мире. Ямадзаки никогда не любила ни жару, ни лето. Но, как участник судебного процесса, она была обязана придерживаться официального дресс-кода, состоящего из деловых костюмов с бело-черным дизайном. Рубашки, брюки, пиджаки и ничего легкого, что могло облегать или, не дай боже, просвечивать. Иногда разбирательства могли достигать просто абсурдных количеств времени, отчего сидеть в душном помещении с не менее двадцатью людьми казалось просто невыносимым. Однако хуже всем, как однажды обмолвился наставник, приходилось судьям, и это, честно, было беспрекословной правдой. Основным элементом их одежды выступали мантии, состоящие из синтетических тканей, под которыми приходилось надевать рубашку и все те же официальные брюки черного цвета. Такому даже преступники, наряженные в легкую сероватую форму и спрятанные за массивными решетками, не позавидуют. Неслышный смешок слетает с её губ при этой мысли. Девушка чувствует, как покрывается испариной кожа под тканью пододеяльника, и, неприятно поморщившись от облепившего со всех сторон жара, одним движением руки ловко смахивает его с себя, отчего кончик одеяла валится на пол, а за ним и все оставшееся с глухим ударом. Прохладный ветерок из окна проникает внутрь, аккуратно задевая своими призрачными пальцами разгоряченную кожу, что оставляет ощутимые мурашками по всему телу. Ямадзаки гулко выдыхает и поднимается с кровати, босиком ступая по чистому паркету, ощущая, как остаточные запахи дыма и табака, впитавшиеся за ночь в стены, проникают в её легкие. Передернув плечами, она опускает задравшуюся футболку и искоса бросает на маленький телевизор короткий взгляд, когда проходит мимо. Хлипкая подставка дисковода все еще опасно шатается над пустотой от легенького ветра, а злосчастная кассета уютно лежит в его чертогах. Девичьи пальцы дрожат, не то от страха, не то от злости. Поджимая обескровленные губы, Ямадзаки прикрывает глаза и рывком срывает кассету с дисковода, едва ли не ломая его от взбалмошной силы. В истерзанных ладонях этот продолговатый и маленький предмет кажется совершенно обычным: непривлекательным, грубо говоря. Однако внутри него хранится нечто такое, что нельзя описать соразмерно какой-либо цене. Эта кассета — мелкий ключ к чертогам памяти и одновременно лестница, ведущая в ад. Эта кассета — ничтожество. Предмет, который можно уничтожить водой, огнем или землей. Всем, чем угодно. Эта кассета — драгоценность, которую она не побоится сломать, однако это уже больше не сможет изменить что-либо. Потому что Ямадзаки помнит. И все из-за этой чертовой кассеты, будь она проклята трижды. Как бы девушка не хотела, но забыть никогда не сможет, ведь все, что бережно хранилось на информационной карте памяти внутри, теперь навсегда отпечаталось в ее мыслях. В этот раз Акира не сможет сбежать. Ведь, на самом деле, проблема отнюдь не в этой кассете? И даже не в игре. Прикосновение к ней кажется обжигающим. И пальцы сжимаются столь сильно по краям, что слышится непривычный треск, заставляющий Ямадзаки обратить внимание на продолговатый предмет вновь. Бушующая внутри ярость затихает также быстро, как и появилась, а на смену ей приходит лишь тупая боль. Проблема никогда не крылась в кассете или игре. Нет, она всегда была глубже, чем казалась на первый взгляд, и… пока что она не уверена, что хочет идти дальше с этим пониманием куда-либо. Почему-то девушка осознавала крайне ярко и тяжело: ответ ей точно не понравится. Может, хоть с этим следует подождать. Ямадзаки откладывает несчастную кассету на твердую поверхность стола, задвигая открытый дисковод, решив отложить это в самый дальний ящик. А пока ей следует дойти до ванны для того, чтобы принять душ, умыться и проверить бинты. Все остальное подождет пару минут. И, очевидно, даже больше, потому что девушка по максимуму пользуется возможностью, не считая потраченного времени. Она до боли натирает кожу жесткой мочалкой с запахом лавандового мыла, едва ли не содрав ее прямо с мясом. Горячий пар конденсатом покрывает небольшое зеркало над узкой раковиной. Ямадзаки проводит влажной ладонью по нему, оставляя размашистый след отпечатков пальцев. Ее мокрые волосы темнее, чем сухие, они неровными концами ложатся на голые плечи, а крупные капли стекают вниз по груди холодными дорожками. Не вглядываясь в собственное отражение, пристально глядящее на неё пронзительными зелеными глазами, она открывает шкафчик, прихватив из него бинты и лечебную мазь, чтобы залечить несколько ран. По большей части, стоит признать, что их уже практически не осталось: все самые глубокие затянулись, - но, чтобы предотвратить разрывы, Ямадзаки заученными движениями повторяет одну и ту же процедуру перевязки, а травяной запах бледной субстанции проникает в легкие. Боли уже нет, как и стекающей по полу крови, однако этот процесс все равно не является чем-то расслабляющим. Скорее методичным, поэтому девушка заканчивает всего за четверть часа, а затем небрежно запихивает все обратно. Обмотавшись в мягкое и теплое полотенце из махровой ткани, еле прикрывающее оголенные бедра, Ямадзаки на цыпочках выходит наружу и коротко вздрагивает, чувствуя, как приятно обволакивает холодом все тело, останавливая стекающие по коже капли. Мгновением позже, одетая в объемную футболку, которая, как она уверена, была позаимствована у кого-то другого, и чистые шорты, девушка сидит на краю кровати, подогнув под себя ноги и чуть сгорбившись, пока тщательно прочесывает свои мокрые волосы, чтобы распутать тугие колтуны. Секущиеся темные обрубки тонкими локонами опадают на бедра, мелко щекоча кончиками её кожу, отчего Ямадзаки раздраженно вздыхает, вяло спихивая их на грязный пол, пока острые иглы царапают макушку. В детстве её волосами занимались няни. Будучи ребенком, Акира часто прикрывала глаза и представляла мягкие пальцы матери вместо грубых и безразличных рывков от чужих женщин. Как, вероятно, трепетно, ласково и аккуратно заплетала бы Наби длинные волосы собственной дочери, которая являлась буквально копией её самой. Со временем подобные желания потухли, подобно догоревшей свечи, и, начиная с десяти лет, она никому не позволяла прикасаться к своим волосам, собственноручно осваивая все тонкости плетения, что оказалось не таким сложным занятием. Ямадзаки перестала мечтать, но иногда ей так хотелось хотя бы во снах прочувствовать и понять материнскую любовь, которую Наби могла дать. Будь это возможным, она отдала бы все, что имела, за всего один единственный день наедине с мамой. Девушка передергивает плечами, когда дрожь от холодных капель пробирается по телу колючими щупальцами, и откладывает расческу на столик у кровати, пробежавшись взглядом по комнате, не замечая в ней ничего нового. Лишь только пустой и темный экран телевизора, в который Ямадзаки впивается глазами, будто ожидая появления всех ужасающих картин, выбравшихся из лабиринта в карте памяти злосчастной кассеты. Однако, чем дольше, тем сильнее в расплывчатом очертании собственной фигуры видит нечто другое: более пугающее и яростное. Мертвая тишина, подобно смертельному полотну накрывает её, зарываясь призрачными пальцами в шелковистые волосы и натягивая тонкую нить поперек глотки. В глазах меркнут вспыхнувшие огнем искры, а бьющаяся дрожь свернулась на груди, словно клубок змеи, вцепившейся ядовитыми клыками в плоть. Шипы расцветающей магнолии, чей запах разливается по венам, как свинец, царапают легкие острыми иглами и оплетают стеблями ребра, сдавливая до хрипа. Кашель застревает в горле, когда её руки отчаянно впиваются ногтями в изнеженную кожу, желая сбросить восставший кошмар. Прикрывая глаза, Ямадзаки коротко выдыхает сквозь зубы и понимает, что нет смысла ещё больше оттягивать неизбежное в попытке отыскать чудо. Потому что надежды больше нет. Окунувшись в чертоги обмана небытия и потеряв фрагменты памяти, доверившись дважды не тому человеку, который из раза в раз спасал Ямадзаки не только из лабиринта, но и от цепких рук смерти, тянувшихся морозным шлейфом за её спиной. Он сам подвел девушку к краю, привязав к себе для того, чтобы иметь преимущество в виде троса и лезвия ножа. Ошибка, казавшаяся непоправимой, оказалась бездонной пропастью, куда столкнули безвольное тело, заставляя отчаянно дрожать в попытках найти единственную опору и постоянно натыкаться на холодные чужие руки, хватающие за запястье. И сколько бы она не желала от этого избавиться — каждая попытка оказалась тщетна. Потому что её уже использовали в этой игре, как разменную монету. Нет смысла думать о том, что произойдет после падения; как разожмется рука, или она сама решится отпустить её, ведь первый ход уже был сделан. Не желая оттягивать неизбежное, она выдыхает и рывком поднимается с кровати, замерев напротив маленького экрана телевизора с торчащей из его проигрывателя кассетой. Пальцы покалывает от охватившего её тело судорожного напряжения, и рука непроизвольно тянется к хрупкой вещице и зажимает тонкую пластинку между фаланг. Взгляд пробегается по обеим сторонам, словно в первый раз, подмечая протертую надпись и нарисованное пустое сердце. Внутри жжет адским пламенем от этого зрелища, от понимания, насколько ничтожным и бессмысленным является ненависть к бездушной кассете. Ямадзаки стискивает зубы, крепче сжав пальцы, но не может отпустить её, поэтому, без раздумий, уже в следующую секунду, она пихает пластмассовую вещь в узкий карман, буквально выбегая из номера. Громыхающий удар от двери отражается согласованно с бешеными ритмами собственного сердца, бурлящего горячей кровью в венах. Девушка прислоняется спиной к твердой поверхности стены, гулко сглатывая, проморгав несколько раз, чтобы прояснить туманный взор, открывшийся перед глазами. Прерывистый вдох срывается с обкусанных губ, а ноги волочатся по ядовито-красному ковру вдоль пустого коридора, проходя уже заученный часами раннее путь. Она расправляет плечи, встряхнув дрожащие пальцы, и мысленно считывает свое сердцебиение вместе с тянущимся временем. Цифры нещадно бьют по барабанным перепонкам, отрезая окружающий её шум и людские взгляды, достающиеся со сторон заинтересованных незнакомцев. Проходит менее десяти минут, когда Ямадзаки внедряется в гущу оживленного пребывания жителей пляжа. Голоса, пестрящие разноцветной палитрой цвета, музыка и смешанные запахи сладкой горечи, витающие в воздухе, взрываются внутри неё, заполоняя тело. Инстинктивно она желает развернуться обратно, чтобы слиться с развеселенной толпой, снующей вдоль и поперек периметра огромной территории, чтобы затеряться среди обнаженных тел и там же раствориться, исчезнуть, как не бывало никогда. Ямадзаки обходит трёх смеющихся девушек, что беззаботно ступают по узким дорогам, ничуть не смущаясь окружающей суеты, царящей на пляже. Громогласный звук ритмичной музыки отдается в барабанных перепонках болезненным скрипом и до ужаса напоминает о цикличной стрелке часов на циферблате восьмерки черви. Полной грудью она вдыхает через нос спертый воздух, который пропитан литрами дешевого алкоголя и горьким дымом сигарет с каплями жгучей крови, давно впитавшейся в голые полы. Обожженную глотку раздирает по стенкам, стягивает от боли, заставив неприязненно поморщиться и вздрогнуть, быстро проскочив через развеселенную и опьяненную от эйфории толпу. Ямадзаки поджимает губы, чуть передернув плечами, желая сбросить прилипшее чувство наваждения, и проходит мимо бассейна, где все также резвятся несколько подростков в своих образованных компаниях. Сейчас же, когда военные не проявляют особого интереса к кучке серых жителей пляжа, все достаточно спокойны, чтобы расслабиться и отдохнуть, не вспоминая вчерашней стычки. Оглядываясь по сторонам на людей, поддавшихся обману небытия и пустым словам Шляпника, Ямадзаки подмечает среди них две любопытные и знакомые, выделяющиеся на фоне остальных, макушки. Высокий худощавый парнишка в растянутой белой футболке и синих шортах и миниатюрная коротковолосая девушка в розовой майке и чёрных беговых шортах рядом с ним. Они выглядят раздраженными и даже чуть зажатыми, но при этом внимательно кивают на ту беспрекословную чушь, льющуюся водопадом из донельзя развеселенной девчонки в желтоватом купальнике. Она широко улыбается, агрессивно жестикулируя свободной рукой, а второй крепко сжимает стакан с голубой жидкостью и осадком на дне, едва ли не расплескав содержимое во все стороны. Криво повязанная бандана на макушке её головы выглядит почти забавно, но, кажется, вообще не смущает обладательницу. Парнишка, стоящий напротив неё всего на шаг ближе своей очаровательной спутницы, хватает ртом воздух, словно не совсем понимая, как прекратить этот разговор, потому что их собеседница вовсе не собирается замолкать. Темноволосая девушка за его спиной невольно сощуривается, наклоняясь ближе к своему партнеру и яростно зашептав что-то, отчего тот заметно расслабляется и согласно кивает. Эти двое создают впечатление знакомых приятелей, едва ли друзей, но не чужаков. Хотя, возможно, так кажется только ей. Гулкий выдох срывается с девичьих губ; достигая конца развилки долгого пути, Ямадзаки наконец-то видит массивные прутья железных широких ворот, выпускающих девушку далеко за пределы бушующего пляжа. Чем дальше она отходит, тем сильнее завлекают манящая тишина и моросящий воздух, пропитанный свежестью. Песчаный берег рассыпается острыми искрами под сандалями, а недосушенные кончики мокрых волос трепещут под дуновением легкого ветра от омывающих и ласкающих подводные камни волн. Она бездумно ступает вперёд, чувствуя, как кожа покрывается точечными мурашками, а взгляд притягивается к краю между сушей и морем, позволяя себе всего на миг окунуться в слепое небытие. В её памяти отчетливо отражается эхо прошлого вечера, но не те устрашающие картины прошлого, а нечто мягкое, успокаивающее, глубокое и нежное, как невесомое касание пера. Прикрывая глаза, Акира, словно наяву, видит две сгорбившиеся фигуры и слышит бесшумные разговоры, раздирающие все изнутри; чувствует палящий огонь на запястье в том самом месте, где смыкались чужие пальцы. И запах, запах морской соли и темной ночи, запах мяты и хвои, запах, засевший в её лёгких. Ямадзаки резко распахивает веки, пошатнувшись на ровном месте, ощущая гулкий ритм бешеного биения собственного сердца в ушах. Она тяжело сглатывает вязкую слюну, скопившуюся во рту, и легонько качает головой, проясняя мутный взор перед глазами. Ступая на ещё несколько шатких шагов по песчаным ямкам, девушка напрягается и тут же замирает, подавляя в себе мгновенный порыв сбежать. Потому что в нескольких метрах от неё, разделяя между собой одну банку чего-то спиртного, на том самом месте, где лишь недавно она видела призрачное отражение двух знакомых людей и судорожно пыталась от этого избавиться, напротив друг друга сидят те, кого ей хотелось видеть сейчас в последнюю очередь. Толстая доска, расписанная черно-белыми квадратиками, лежит на рыхлом песке у их ног, а шахматные фигурки небрежно лежат под красной майкой, которая, очевидно, принадлежит Куине. Не зная, как поступить, Ямадзаки делает аккуратный шаг ближе, заслышав недовольное восклицание: — Пошел ты, — шипит девушка, зажав между зубами излюбленную подделку сигареты. — Это гребаное жульничество, придурок. В ответ на громкое возмущение слышится едкий смешок, но девушка его попросту игнорирует и рывком поднимается на ноги, покачнувшись на рыхлом песке. Она размашистыми движениями рук небрежно стряхивает прилипшие к оголенным бёдрами маленькие песчинки, а затем, словно специально ради минутной забавы, наклоняется вперёд, подцепляя пальцами краешек футболки, бережно хранившей стопку выбывших фигурок, чтобы ловко сбросить их на шахматную доску с глухим стуком и волной поднявшейся в воздух пыли. Тонкие губы растягиваются в ядовитой ухмылке от заходящегося в кашле мужчины и разжигают бурю сумасшедшего азарта на дне чужих глаз. Ямадзаки передергивает плечами, наблюдая за происходящим, и ловит себя на том, что изо всех сил сжимает губы, чтобы не дать короткому смешку вырваться из них, потому что, пожалуй, это самое поразительное ребячество на её памяти среди взрослых людей. Откашлявшись, Чишия исподлобья наблюдает за противницей и глубоко вдыхает, опустив руки на горячий песок по обеим сторонам от себя, чуть отклонившись назад. Его губы шевелятся в скучающей манере, но разобрать что-либо из неслышного шепота просто невозможно, однако, судя по тому, как выпрямляется на эти слова Куина, можно понять, что ничего хорошего в них не было. Угловатые плечи напрягаются и, кажется, будто физическая сила, рост и даже позиция «сверху-вниз» должны дать ей преимущество в этой безмолвной борьбе, но тем не менее создается липкое ощущение, что она уже давно проиграла и ее попросту отсеяли в сторону из-за ненадобности, потому что взгляд темных глаз не выражает ничего, кроме скуки и мрака. Как будто именно он проиграл в своей же игре, не успев дойти до конца. Ямадзаки поджимает губы, желая развернуться и уйти, тщательно игнорируя горящий зуд на коже запястья, продолжая отчетливо ощущать касание холодных пальцев грубых рук. Однако остаться незамеченной у неё не получается, как и быстро исчезнуть. — Ямадзаки-чан! — громогласно зовет девушку Куина, поднимая руку в приглашающем жесте. На ярко окрашенных губах играет напряженная улыбка, не касающаяся глаз, когда все внимание заклятых друзей прилепляется к ней, заставляя поежиться от вспыхнувших по коже мурашек и преодолеть оставшиеся между ними ничтожные метры, напряженно заламывая пальцы рук. Ее взгляд плывет от незримых фигур к спокойным волнам, а затем упирается на разбросанные по твердой поверхности мелкие шахматные фигуры, небрежно скинутые в порыве гнева проигравшей девушки. — Ты играешь? — тут же спохватывается Куина, подпрыгнув к ней. — Умоляю, скажи, что да! Я не успокоюсь, пока этому белобрысому ублюдку не утрут его длинный нос. Ямадзаки почти жаль огорчать её, потому что она никогда не имела интереса к подобным играм, но признавала, что нечто интригующее в этом было. Сыграть против сильнейшего игрока, используя только смекалку, логику и честность. Не отвечая, девушка приседает на корточки и тянет пальцы к лежащей на верхушке скинутых фигур статной Королеве, прокручивая её со всех сторон между фаланг, словно оценивая. Точечные мурашки покрывают оголенную кожу, когда она буквально нутром ощущает горящий взгляд янтарных глаз, обращенных на неё из-под спутанной челки, что спадает влажными светлыми локонами на лоб. Сглатывая скопившуюся во рту слюну, Ямадзаки отвечает на чужой взор, замечая, как на тонких губах расплывается интригующая улыбка, будто смягчаясь, заменяя привычную апатию вспышкой непонятных эмоций. Опешив, девушка и не сразу слышит предложение, соскользнувшее с его губ: — Сыграем? Ямадзаки поднимает фигуру Королевы вверх и, с деловитым видом осматривая её в лучах солнца со всех сторон, хмыкает. — Может, ты знаешь, — уклончиво тянет она, сверкнув глазами. — Я не умею. В карих глазах проскальзывает вспышка каких-то эмоций, за которые зацепиться девушка попросту не успевает, но Чишия её слова расценивает, как своеобразное согласие на одну партию. — Это легче, чем другие игры. Ямадзаки понимает, что за этими словами есть нечто более глубокое и неподвластное, — пока что, — ее пониманию, но нечто неуловимое. И оно кроется не в лабиринте и его чертах. Не в этом мире, стирающем грани между иллюзией и реальностью. Не в аренах и их смертельных играх, и даже не в правде, что скрывается за этими землями. Нет. Ведь осознание гораздо страшнее, тяжелее и ощутимее, словно край излюбленной пропасти, куда он самолично её пытается толкнуть. Смысл кроется в том, что происходит между ними (и происходит ли, или это очередные бредни помутившегося рассудка?). Девушка поднимает взгляд на него, замечая ответный взор, и больше уже не может отвести, приковывая все внимание к человеку напротив себя, понимая, что затягивает себя в эту пучину все глубже и плотнее. Она знала, — конечно, черт возьми, она знала, ещё с первой их встречи, — что приняла правила чужой игры с тех самых пор, как согласилась протянуть руку в ответ и пойти на пляж вместе с ним. В идиотское пристанище для отчаянных. Молча ожидая решающих действий и первого хода от своего противника, Ямадзаки не заметила, как погрязла в этом, словно в болоте, оставшись в живых по чистой удаче. Как бы человек не был умен, силен и амбициозен, на его долю всегда найдется человек, превосходящий во всём, где только можно и даже нельзя. Чишия оказался именно таким: сильнейшим противником среди сборища глупых и наивных. Он умело вертел не только людьми, но и ситуациями, ослабив бдительность полицейского внутри неё, когда принес чертову бумажку с распределения игр. Ямадзаки доверилась этому, как если бы взяла бокал из чужих рук, поверив на слово тому, кто ненавидел ее, что вода не отравлена. Идиотка. Она откашливается, а затем отворачивается от другого мужчины, снова взглянув на фигурку в её руках. Королева. Единственная, кто может завершить игру. Та, кому подчиняется Король. Самая смертоносная фигура в игре. "Пожалуй, — думает Ямадзаки, сжимая её между фаланг указательного и среднего пальца, — нам следует сыграть". — Отлично, — соглашается она, подогнув ноги под себя, стремительно ощущая, как к потной коже липнут щекочущие песчинки. — Однако это будет не просто игра. Я хочу равноценный обмен. Стоит этим словам слететь с её губ, как пальцы мужских рук, которыми он передвигал фигурки на шахматной доске, дергаются, как от тока, а затем и вовсе замирают. Она кожей чувствует чужой внимательный взгляд, заставляя себя не поднимать головы, по крайней мере, три удара собственного сердца, окутанного молчанием со всех сторон. А затем происходит нечто такое, что даже в самых странных снах ей просто не могло почудиться. До неё доносится лёгкий смех, разбавленный игривостью, ничуть не похожий ни на что, слышимое ранее. Словно зачарованная этим звуком, девушка поднимает взор удивленно распахнутых глаз на мужчину, но он не смотрит больше на неё, склонившись чуть вперёд и засунув руку в карман черных шорт. Не проходит дольше пяти секунд, как он извлекает оттуда уже знакомый для Ямадзаки предмет. Где-то позади она слышит пораженный и испуганный вздох. Все внимание приковано к оружию в чужих руках: тому самому пистолету. Словно наяву, она вновь видит эту отчетливую картину: как костлявые пальцы сжимаются на толстой рукоятке, выпуская одну единственную пулю из магазина, угодившую прямо в грудь другого человека, навсегда лишившую его жизни. Словно наяву, Ямадзаки видит перед собой не человека, а убийцу. Того самого убийцу, как и десятки других, коих она видела только через непритязательный стол в комнате допроса или сквозь железные прутья решетки в зале суда. Но никак не через шахматную доску. — Равноценный обмен? — переспрашивает он, ухмыляясь ей так остро, как никогда прежде. — Я согласен. Чишия кладет пистолет посреди разбросанных фигур, отвернув дулом к собственному торсу, словно давая Ямадзаки призрачное ощущение безопасности и возможного выбора: убить или проиграть. Она почти фыркает на это. — Вот он, Ямадзаки-чан. Я научу тебя игре в шахматы, а взамен ты расскажешь мне, как пользоваться этой штукой. Кому, как не тебе, подвластны навыки стрельбы? Жгучая ярость растекается по её венам, словно свинец, когда Ямадзаки сдерживает желание предъявить ему прямо в лицо, что он и без неё прекрасно справился с овладением пистолета в самый гнусный момент. Однако, понимает она, не может этого сделать, не добившись своего. Девушка выдыхает, разжимая сжатые пальцы рук, а затем притворно хмурится: — Хорошо.  — Дважды объяснять не буду, — протягивает манерно он, сложив руки на груди. Ямадзаки закатывает глаза. Освежающий ветер мягко играется с локонами её волос, небрежно смахивая за голые плечи и теребя секущиеся концы, пока мирные волны речной воды ласкают слух, почти добравшись до тонких щиколоток. Лучистый свет яркого Солнца заставляет жмурить глаза, когда она устремляет расплывчатый взгляд на длинный мост, простирающийся возвышенной башней над сверкающей гладью, омывающей ржавый металл, воткнутый во влажные недры земли. В некотором роде довольно-таки увлекательно созерцать и наблюдать за живущей природой, пока незримые люди, казавшиеся маленьким букашками посреди этого естества, пытаются отчаянно бороться за каждый прожитый миг. Природа в этом мире ничем не отличалась от реального. Однако удивительно то, что с ней сделали отсутствие человеческих рук и, самое главное, времени, которое протекало сквозь пальцы. Она словно расцветала впервые за долгие годы, позволяя бутонам распахнуться, представившись взору солнца, чтобы обогатиться и напитаться, сверкая только для его нежных прикосновений. Ямадзаки хотелось знать, что будет с природой в дальнейшем, раз на окраине Токио уже исчезла цивилизация и растения окутали большинство зданий. Сможет ли она уничтожить все живое, что не может ей принадлежать? Или погибнет сама? Что же… Ямадзаки не могла знать. Но лишь пока что. Девушка отвлекается от размышлений только из-за громкого стука, с которым её противник переставляет наконец свою белую фигурку в знак первого хода. Отрешенно моргнув и кинув оценивающий взгляд на шахматную доску, она видит маленькую пешку, сходившую на Е4. Ну, это довольно легкое и даже скучное начало для них обоих, как думает Ямадзаки, однако их игра только началась, поэтому не стоит сразу же разбрасываться козырными ходами. Вторя чужим движениям, её тонкие пальцы сжимают мелкую фигурку черного цвета, а затем, даже не взглянув на выражение чужого лица, она с глухим стуком переставляет пешку на Е5, как назло, вплотную. За спиной слышится позабавленный смешок, от чего Ямадзаки непроизвольно дергается, но тут же заставляет себя вспомнить, что они здесь не одни. — Говорят, новичкам везет, — скучающий тон бархатистого тембра чужого глаза раздается, как сквозь толщу ледяной воды, что окутывает тело от ракушки до пят. Оторопело моргнув, она поднимает подбородок и впивается разгоряченным взглядом прямо в темные зрачки, наблюдая, как уголки сухих губ подрагивают. Ямадзаки склоняет голову набок, а затем сощуривается, будто от лучей солнца, бьющего в лицо своим теплом. — Да, — упрямо соглашается она. — Может, мне повезет на первый раз, Чишия-сан. Над следующим ходом он даже не раздумывает и уверенными движениями проигрывает пальцами, схватившись за фигурку, стоящую рядом с белым конем. Маленький слоник перескакивает на пять квадратов вперёд, расположившись на В5, прямо напротив собственной пешки Ямадзаки. Понимая, что избавиться от него не получится, девушка ещё раз вторит чужим действиям и ходит собственным черным слоном, переставляя фигурку с F8 на C5. Она действует по наитию, ничуть не осознавая ни доктрину своих действий, ни полноценную суть, так как тех скудных объяснений правил игры от Чишии было абсолютно недостаточно. Однако, Ямадзаки подозревает, что повторять его действия из раза в раз - не лучшая идея, из-за чего всё-таки придется опираться на расплывчатую информацию. Теперь же, выжидая ответного хода, её взгляд падает на лучистое солнце, смотрящее на них высоко над макушкой головы. Теплые искорки, исходящие от него, забавно играются с прядями светлых волос, превращая их в жидкое золото и вызывая зуд на кончиках пальцев от желания прикоснуться. — Давай уже, — раздраженно шипит голос за её спиной, заставляя в очередной раз вспомнить о присутствии ещё одного заинтересованного лица. Чишия хмыкает, изгибая уголки губ, но даже не собирается отвечать. Вместо этого он мгновенно задирает подбородок вверх, обращая свой взор суженных янтарных глаз прямиком на Ямадзаки, позволяя увидеть каждую тоненькую крапинку вокруг основания зрачка, словно впиваясь в её черты и проверяя чужую реакцию. Девушка на очевидную провокацию безмолвно встречает этот взгляд, даже не собираясь завершать зрительный контакт одной из первых, желая отдать подобную роль именно ему. Однако краем глаза она все же замечает, как ловко двигаются костлявые пальцы и белая статная фигурка перепрыгивает, словно конь, поближе к краю темной стороны её шахмат. — Твой ход, — глухо говорит мужчина, а затем, поддавшись, первым разрывает их контакт. Уголки её губ дрожат, когда Ямадзаки смотрит на расписную доску, замечая приближенного коня в квадратике С3, совсем рядом с ее поставленным недавно слоном. Она заносит руку над фигурами, застыв пальцами около собственного коня, но в последний миг передумывает повторять чужие действия по третьему кругу, и выбирает самый лёгкий вариант. И очевидный. Пешку, ходящую на два квадратика вперёд. Девушка поднимает взгляд на Чишию, но тот уже смотрит на другую приятельницу и соигрока со скучающим взором, не предвещающим абсолютно ни-че-го. Ямадзаки склоняет голову набок, привлекая внимание, что получается довольно-таки успешно. Какой-то миг карие глаза внимательно рассматривают ее, но в следующую секунду стремительно отрываются. А затем игра продолжается. Проходит не менее десяти коротких минут, как её неровная баррикада темных фигур разваливается по частям. Ямадзаки судорожно сжимает в руках темную фигурку неприметной пешки, слыша, как будто сквозь толщу воды, чужой хриплый голос: — Шах, — промолвил он, аккуратно снося фигуру. И в этот самый момент, когда её черная фигура валится на бок из-за небрежного столкновения с белой вспышкой, Ямадзаки осеняет безумное и донельзя абсурдное понимание: в этом и был его изначальный план. Глупый, но гениальный. Она вспоминает запах освежающей мяты, хвои и нотки привычной горечи, исходящей от неё и прежде от наставника из-за выкуренных пачек сигарет. Смесь никотинового табака и сладости ассоциировались со спокойствием собственной квартиры, где всегда царил аромат благовоний, чтобы выжечь из стен остатки дыма. Ямадзаки из раза в раз велась на эту уловку, как глупая рыбешка, неосознанно запоминая чужой запах, впитывавшийся под кожу. Несмотря на все, для неё он был знакомым пристанищем в тот самый момент, когда разум обратился против неё, как призрак; когда рядом не было никого, кто мог бы подать руку, стоило сорваться. Тщательно подобранные слова, действия, взгляды и даже непримечательные жесты, привлекающие её на протяжении нескольких дней. Ямадзаки желала разгадать его: узнать, понять, разобрать, чтобы вкусить настоящую истину. Увидеть воочию, как гулко бьется чужое сердце; как мелькает душа между ребер призрачной тенью; как пролетает жизнь в донельзя ярких глазах. Будто горячая лава, стекающая и обжигающая до сломанных костей. Эта игра длится дольше, чем их жизнь в этом мире. В тот миг, когда Ямадзаки доверилась и перешагнула порог неизвестности, оказавшись на пороге смерти, а её руки были прикованы к незнакомцу наручниками, он уже начал свой ход в собственном плане. Намеренно дергал за тонкие грани, привязывая к себе, как кукловод безвольную марионетку, чтобы использовать ее в своих руках, когда вздумается. Потому что он искал орудие гораздо сильнее себя, дабы оно в какой-то миг убило и его тоже. Ведь только так можно добиться справедливости. Подобно яду, он медленными каплями отравлял ее сочащиеся кровью внутренности, проникая на манер лепестков магнолии глубоко в легкие и под ребра, беспощадно раздирая их шипами, закалывая бьющееся сердце. Заставлял давиться холодными чувствами и голодными эмоциями, что так долго скрывались внутри. Разрывал её грудную клетку от отчаяния, боли, страданий и забытых прежде воспоминаний. Он собирался стать её спасением, чтобы своими же руками уничтожить. Стать погибелью и залечь на дно рядом. Просто. Ради. Забавы. — И мат.

***

Щелчок захлопнутой отделки магазина громко отскакивает от голых стен, эхом раздаваясь по небольшому подвальному помещению. Девушка прищуривается в кромешной темноте, которую легонько разбавляет тусклый свет, исходящий из длинного коридора, откуда они окольными путями добрались до безлюдного местечка, не предназначенного ни для чужих глаз, ни ушей. Ямадзаки крепче сжимает вынутые две пули из пистолета, оставляя в самом предмете столько же. В её руках эти смертоносные вещицы лишь невесомая легкость, будто нечто сокровенное и драгоценное, но на самом деле способное вмиг забрать чью-то жизнь. Ямадзаки помнила вес и тяжесть собственного пистолета на бедре. Она никогда не использовала его без надобности, но присутствие огнестрельного оружия или же карманного ножа, способных защитить, влияло на неё поразительно успокаивающе, будто щит. Однако на практике ей довелось полноценно прочувствовать отдачу пистолета единожды — в злополучной перестрелке, ставшей камнем преткновения. Ямадзаки коротко выдыхает, взглянув на застывшего перед ней мужчину. Его волосы небрежно затянуты тугой резкой в маленький хвостик, а белая кофта сильно выделяется на фоне сырости и мрачности подвала, в котором они нашли тренировочное помещение. Здесь, по видимому, несколько месяцев уже никто не обитал, кроме Анн, устроившую из остального пространства цокольного этажа свой личный морг и лабораторную. Не то, чтобы этого кого-то из них смущало. Ямадзаки видела многое, нечто хуже, чем холодные и разлагающиеся тела на металлических столах. Впрочем, как и Чишия, чье гробовое молчание нарушается лишь тихими вздохами и редкими смешками. Карие глаза недобро сощуриваются, когда она небрежно взмахивает дулом пистолета в сторону его скрещенных рук и небрежно интересуется: — Твоя ведущая рука? Чишия передергивает плечами и постукивает по ребру ладони. — Правая. Коротко кивнув, девушка перебрасывает оружие в левую ладонь для собственного удобства. — Я не буду объяснять дважды, — говорит она, подойдя на шаг ближе и дулом пистолета указав на противоположный конец зала, где висели уже старые и прогнившие мишени для стрельбы. — Всего есть три мишени: ближняя, средняя и дальняя. У тебя средняя, поэтому сложностей не возникнет. Ямадзаки сжимает рукоять пистолета посильнее и кидает второе оружие, которое уже было когда-то использовано, в раскрытые ладони молодого мужчины, исподлобья наблюдая за мгновенной реакцией. Она отворачивается, продолжая: — Теперь, зажми левой рукой рукоять спереди, а правой — сзади. Обе руки будут задействованы и таким образом ты будешь использовать всю силу своего тела. Большой палец правой руки положи на ребро левой, вот так. Наглядно демонстрируя каждое действие, Акира коротко бросает взгляды через плечо, аккуратно следя за махинациями тонких рук, замечая, как быстро и ловко он управляется с оружием, хотя пока что решает умолчать об этом, несмотря на то, как возгорается внутри нутро при отчетливых воспоминаниях холодного выстрела, когда острая пуля насквозь пробила чужой череп, практически мгновенно лишая жизни человека. И нет, это не то, что могло испугать Ямадзаки. Она не боялась того, с каким безразличием он это сделал; даже наличие патронов в чужом пистолете никак уже не могло поколебать ее. Девушку раздражало не это, а то, с каким рвением он продолжал играться с ней, не желая останавливаться. Месть — точно не показатель для Ямадзаки, однако сейчас ей действительно хотелось вдоволь насладиться чувством отмщения за ничтожные дни, что она провела в небытие. — Патрон маленький, — шипит она сквозь зубы. — Отдача будет почти незаметная. Кисть направь на шестьдесят градусов вниз, а указательный палец левой руки положи на костяшку правой и таким образом он не будет мешать тебе. Выпрями спину и наклонись торсом немного вперед. Тебе нужно поднять подбородок, смотря на цель, а не на пистолет. Ямадзаки переставляет ноги, крутанув пистолет в руках так, чтобы зажать курок: — И прицеливаешься. Палец соскальзывает с рукоятки, позволяя пуле стремительно вылететь из отверстия и устремиться вперёд, с глухим стуком вонзаясь в самое сердце потрепанной мишени. Громыхающие удары ещё целое мгновение отражаются от стен, ударяя по барабанным перепонкам и заглушая стук своего сердцебиения под ребрами. Тишина накрывает их, словно полог плотной ткани, окутав своими дымчатыми прикосновениями. — Все понятно? — обернувшись к застывшему мужчину вполоборота, лениво интересуется она. Янтарные глаза вспыхивают опасным азартом, и это кажется сильнее всего, что было ранее. Хуже, чем вкус собственной победы над проигравший, и лучше, чем минутная слабость перед врагом. Его пальцы дергаются, а челюсть плотно сжата, но он ничего не отвечает, безмолвно сверля взглядом до тех пор, пока Ямадзаки не подходит ближе и останавливается напротив на расстоянии метра, чуть задрав голову вверх из-за мизерных десяти сантиметров разницы в росте. — Не бойся пистолета, пока он в твоих руках, Чишия, — ровно проговаривает она, наблюдая, как расширяются чужие зрачки. — Но думаю, ты и так это знаешь, неправда ли? В ту же секунду, стоит ей отойти в сторону, оставляя звенящую тишину в помещении после этих слов, отражающихся эхом, палец мужчины соскальзывает с курка и пуля вылетает из дула пистолета синхронно вторя действиям Ямадзаки, однако так и не достигает своего конца, просто отскочив от стены, образуя заметную вмятину на покрытии. Однако, несмотря на промах, на чужих губах образовывается ухмылка, а манящий взор снова находит зелёные глаза, пронзая насквозь. — Говорят, новичкам везет, — повторяет девушка его слова. — Но, видимо, не нам. Ядовитый смешок достигает девичьего слуха: — Видимо, нет. Пистолет в её пальцах практически трескается от непреодолимой силы, что она вкладывает в него. Ямадзаки сглатывает скопившуюся во рту слюну, слыша грохот рухнувшего на стол пистолета. Ее грудь вздымается от глубокого вдоха кислорода. — Как ты думаешь, — задержав дыхание, она заставляет мужчину поднять подбородок на её голос, отчего несколько светлых прядей у лица мелко трепещут. — Отсюда есть выход? Ямадзаки сомневается, что он задумался над ответом, тщательно подбирая слова. Он не может знать о вернувшейся памяти, потому что, черт возьми, этот человек гениален до костей, но она тоже не просто так получила высшую должность после ухода наставника и закончила Академию с красным дипломом. Чишия должен быть осторожен в информации, которая позже может обернуться против него, как только девушка обнародует наличие памяти на все прошедшие события. — Выход всегда там, где изначально находился вход, — спустя мгновение хриплый голос звучит слишком близко, будто шепот, опаляющий мочку уха. Ямадзаки поджимает губы, упираясь ладонями в металлическую поверхность стола, чувствуя, как давящее чувство распространяется по груди от недовольства. Подобный ответ не впечатляет, но и не удивляет, скорее наоборот, является даже ожидаемым, потому что она прекрасно понимает, к чему и по какой причине он ведет. Все ради их игры. Его игры. Пробудить её воспоминания или заставить совершить ошибку. Если девушка хотя бы на миг даст усомниться в своем непонимании этой фразы, то Чишия сразу же зацепиться, будто хищник, загоняющий добычу в ловушку. Однако Ямадзаки не была похожа на жертву. Вздыхая, она склоняет голову набок, позволяя прядям упасть на оголенную кожу вытянутого горла, а затем обращает свой взгляд на него: — А если честно? — Это было честно, — незамедлительно отвечает Чишия, беспечно пожимая плечами. Какая поразительная ложь, — думает Ямадзаки, с силой впиваясь пальцами в поверхность стола, но больше не пытается отвести взгляда, решая, что иного шанса уже не будет. Нет никакого толка в разговоре с ним применять те же приемы, что и в диалоге с преступниками, потому что это просто бесполезно. Он умнее и хитрее многих знакомых ей детективов, которые бы позавидовали такой смекалке. Что, на самом деле, по её мнению, уж очень прискорбно, но отрицать глупо. Поэтому, продолжая гнуть прежнюю линию, Ямадзаки напирает дальше, прищупывая чужое терпение, ожидая, когда же, в конце концов, оно исчерпает себя и в некотором роде испытывая неопределимое желание испытать его. Испытать на себе все, что он может дать. — Допустим, — фыркает она. — Но это не ответ на мой вопрос. Что насчет тебя: что планируешь делать, если для этого нужны навыки стрельбы? На мгновение между ними воцаряется звенящая тишина, не сулящая ничего хорошего, отчего она тут же жалеет о сказанных словах, потеряв ниточку необходимого разговора. Ямадзаки приоткрывает рот, чтобы спасти ситуацию, но слышит короткий смешок, слетающий с тонких губ. Тело застывает, как и кровь в жилах, превратившаяся в морозный лед. В ушах отдается гул собственного сердца, и ладонь машинально тянется к нему, желая унять бешеный ритм. — Ямадзаки, — мягко проговаривает Чишия так, как никогда прежде не называл её. — Я сделал всё, что должен был. Она глухо выдыхает на это заявление, растеряв весь прежний запал вместе с запасом кислорода в задушенных лёгких. Тягучее, липкое и грязное ощущение, словно ядовитая змея движется по её венам, оплетая кости, сжимая их до болезненного хруста. Ямадзаки вздрагивает от нависшего над ней тела, пытаясь отступить всего на шаг назад, но внутри все словно онемело от проникающего яда. Стиснув зубы, девушка отворачивает голову от пронзительного взгляда, ставшего серьезным и внимательным. Будто выжидающим: когда ему следует напасть? Чишия наклоняется ещё ближе, соприкасаясь твердой грудью с её собственной и, не отводя взора от ярости, плещущийся на дне зеленых глаз, опаляет горячим дыханием мочку уха, шепотом проговаривая: — Шах и мат.