Песня о селезёнке

      Когда жёлтая дымовая шашка взлетает над полем где-то далеко впереди, Леви даже не удивляется: Кит Шадис завёл корпус в такие дебри, без предварительной разведки, что иного было бы странно ожидать. Дым въедливо рассеивается в смурных облаках, следом небо рассекает зелёная линия, указывающая на Восток.       Мгновения спустя мимо в обратном направлении скачет посыльный.       – Специальный отряд, следуйте за зелёным дымовым сигналом! Приказ командора! – на ходу кричит юноша, сильнее кутаясь в плащ и пуская своего коня скакать дальше. Леви кивает, оглядывается, сверяясь с состоянием своих бойцов и количеством титанов на горизонте. Картина невдохновляющая, но такова реальность.       – Как они хотят организовать отступление без должного прикрытия? – хмурится Оруо, хлёстко руля поводьями, когда чуть не прикусывает язык. Слышно, как грустно усмехается Петра, следующая в построении рядом с Бозардом: хоть какие-то вещи в этом мире неизменны.       – Арьергард если не разбит, то знатно поредел, – отзывается Эрд. – Отряды, сопровождающие повозки, нельзя кинуть на защиту, исследовательский отряд имеет приоритет…       Леви сосредоточенно поджимает губы, всматриваясь вдаль. Не так далеко виднеется добротный лес, в котором разведка может укрыться и залатать раны с наступлением темноты, но до безопасного места надо ещё успеть добраться. Сейчас командованию нужно быстро решить, как прикрыть поджатый хвост и не потерять ещё больше людей. И хоть Леви до болезненного отчаяния не хочется думать, что Шадис решится на перестановку, однако сейчас, кажется, все понимали: иного выхода нет. Аккерман просто проговаривает итог вслух:        – Если ударные отряды авангарда целы, скорей всего Шадис пошлёт их прикрывать отступление…       – Хорошо бы все успели отойти… – вкрадчиво бормочет Петра. Леви слышит по звукам амуниции, что Эрд и Гюнтер переглядываются. Оруо привычно затягивает браваду, считая количество своих подвигов в эту экспедицию и пространно рассуждая о предложении Эрвина Смита ввести боевое построение-радар. А позади до продроги привычно раздаётся рёв титанов.       Равнина плавно перетекает в пригорок. С высотой открывается новый вид: можно заметить, как поредела разведка, а ещё впереди начинает ещё более заманчиво маячить кромка леса, как смутное обещание покоя. Однако сейчас важнее всего диспозиция: какие перемены в расстановке предпримет командование. Леви жадно скользит взглядом за происходящей перетасовкой, чуть приподнимается в седле. Даже заранее понимая перспективы и следствия, Аккерману всё же хочется ошибиться.       Знающий глаз быстро выцеляет среди мельтешащих на ветру плащей нужную группу, и капитан давит желание щелкнуть языком: с передних флангов, обходя отступающих по бокам, курсируют два ударных отряда.       Впереди слышится стук копыт лошади очередного посыльного, но Леви всё также следит за потоком, что огибает их справа и следует в хвост колонны. На мгновение центральный всадник поправляет капюшон и оглядывается на специальный отряд. Даже с такого расстояния Катрина словно чувствует мужа и быстро ловит его взгляд. Это длится долю секунды, но её губы складываются в мягкую улыбку прежде, чем группы успевают разминуться. Леви чувствует растущее внутри недовольство и клубящееся опасение: улыбается, будто не её отряду в компании прикрывать всё отступление.       – Капитан Леви, разрешите обратиться! – Леви хмуро оглядывается на голос и резко дергает поводьями, чтобы не столкнуться с посыльным. Юноша – видимо, новобранец – неловко правит лошадью, что та подбрыкивает, грозя вышвырнуть всадника из седла. Но конопатый посыльный, сжав губы, выравнивается. Аккерман давит неуместное желание усмехнуться и молча кивает в ответ: вообще, во время отступлений посыльные имели право говорить всё «в лоб», без витиеватых условностей. – Спасибо… У меня послание от командира Эрвина Смита…

***

      Тучи, затянувшие небо, чернеют на глазах. Даже кажется, что вся природа затихает: ветер, развивающий плащи, нежданно робко отстраняется, птицы, галдящие в глубине леса, умолкают. Остаётся только монотонный шум подкованных лошадей, чеканящих шаг на тракте, и жалобный скрип повозок. Земля изредка вздрагивает от далёкой поступи титанов.       Но тишь за Стенами обманчива. Это ловушка, что усыпляет внимание и реакцию – Леви на такое уже натаскан жизнью. Потому, когда дождь хлёстко обрушивается завесой, Аккерман лишь флегматично натягивает капюшон и коротко чешет лошадь, чтобы та не волновалась и продолжала неспешно трусить против хода колонны. После того, как разведка вошла в лес, а вечерние сумерки стали плясать тенями, Шадис распорядился на новую перестановку: специальный отряд принимал контроль за отступлением, замыкая процессию после возвращающихся ударных.       Потому сейчас Леви медленно скользит глазами по потрёпанным солдатам, что пытаются нагнать корпус. А затем его сердце вдруг пропускает удар.       За сегодня сердце Леви вообще пропускает слишком много ударов. А потом бьётся немыслимо часто. Разведкорпус и его жена точно сгонят Аккермана в могилу раньше времени.       В этот раз сердце колко замирает, наливаясь холодом, когда Леви в общем потоке отступления, в самом хвосте, видит коня по кличке Бурун – своевольную ретивую особь, которую Аккерман знает не понаслышке. Однако поводья Буруна держит вовсе не Катрина, а два тяжело дышащих солдата. Едва ли не зелёные, напуганные и загнанные. Один ранен: на голову спешно намотан бинт, пропитавшийся кровью у виска. Боец, прикрыв глаза, едва держится в седле, облокотившись на спину товарища, что дрожит осиновым листом.       – Почему вы на этом коне? – Леви резко вклинивается перед ними. Бурун недовольно фыркает, гарцует и топает, желая встать на дыбы – Леви это дело резко пресекает, кладя ладонь поверх морды. Животное, чувствуя знакомый запах, кажется, успокаивается. Солдаты же вздрагивают и испуганно замирают, рассматривая подъехавшего. Аккерман хмурится: – Где капитан Бишоп?       – К-капитан нас с-спасла... – выщелкивает сквозь трясучку нераненый. Нервно сглатывает, придерживая товарища. – Она д-дала нам коня – наши погибли, а титаны были...       – Где она? – раненый слабо кивает в сторону дороги, а затем снова прикрывает глаза. Леви сжимает поводья.       – Она осталась? – Аккерман прилагает громадное усилие, чтобы не сорваться на крик. Он готов рвать и метать. Руки чешутся. – Одна?       – Д-да...       – Скáжете командиру Смиту, где я, – холодно чеканит Леви и отпускает Буруна. Резко шпорит свою лошадь, уводит с тропы и гонит вдоль процессии назад.       Дождь навязчиво барабанит по капюшону, капли то и дело затекают за ворот, а вода застилает глаза. Мысли путаются в клубок, затягиваясь безнадёжной раздражённостью. Одна. Она там одна. Без коня. Героиня хренова, он её придушит за такое мужество и упёртость.       Лошадь Аккермана скачет быстро, буквально летит, несмотря на усталость под конец дня. Леви всё же пришпоривает, от какого-то гложущего отчаяния. Не успеть. Не успеть, как было в тот раз, когда он потерял Изабель и Фарлана, когда тоже ушёл слишком далеко вперёд.       "Кáта..." – её имя его талисман, надежда и защита. Она – всё, что у него есть, всё, чем заполнено сердце. Потерять её будет значить лишиться последнего островка света. Последней зацепки за жизнь.       Леви пересекает тракт, когда людей больше нет на дороге. Все уже отступили. Он на мгновение теряется, прикидывая, где её искать. Эти два дрожащих листа едва ли обозначили картину. Ему выпустить ракету? Как её найти?       Неожиданно вдалеке слышатся грозные завывания титанов, громоздкая поступь особей и шумные рыки. Леви тянет поводья, заставляя лошадь сбавить шаг, и жадно вслушивается, пытаясь выявить направление. Шелест проливного дождя перекрывает детали, но внезапно Аккерман отчётливо различает рубящие удары, звон якорей и шум газовых баллонов. Леви приободряется. Шпоры идут в ход, и он выводит лошадь на тропку, ведущую напрямую по звуку. Слышится дрожание земли – титаны падают.       – Победи их. Победи их всех и выживи, – сквозь зубы шипит он, пригибаясь к гриве, чтобы не упасть из седла из-за веток. Сокращает путь через бурелом. – Победи и выживи...       Дрожь повторяется снова и снова, уже ближе. Дождь укутывает лес завесой, что Леви едва различает, где пень, а где можно проскочить через стволы. Аккерман просто отчаянно спешит, полагаясь на чутьё Эквус – она его никогда не подводила.       Наконец после череды оврагов, деревья расступаются, и Леви выруливает на поляну. Останавливается. Лошадь шипит и встаёт на дыбы от резкости натянутых поводьев. Аккерман едва сглатывает, ощущая внутри холодную пустоту. И тут сердце снова пропускает удар.       Он посреди побоища. По поляне раскиданы огромные туши, от которых идёт пар; небо щедро поливает их водой. Живых титанов уже не видно. Леви наскоро пересчитывает. Десять. Десять, мать его, титанов валяются мертвыми.       Поляна пропитана звонкой тишиной. Только дождь и шёпот пара – более ничего. Эта тишь предательски напоминает кладбище. Душа Леви скручивается в узлы, вытягивается в тончайшие струны, который того и гляди порвутся в этом зябком вакууме.       – Кáта! – он едва узнаёт свой голос: слишком выправленный, готовый вот-вот сломаться, будто бы чужой. – Кáта!       Дождь не даёт эху разлететься. Леви быстро пускает лошадь рысцой, петляя между телами, а глаза отчаянно пытаются заметить хоть что-то.       – Ну же... не смей тоже уходить... – цедит он, жадно всматриваясь, как вдруг его сердце замирает в третий раз.       Он видит её. Катрина лежит на спине. Клинки сложены, рукоятки на месте. Глаза закрыты, умиротворённо закрыты, что издали можно даже решить, будто она спит. Леви всем телом подаётся вперёд, перекидывает ноги через седло, спрыгивает и мчится к ней. Падает на колени рядом: трава обманчиво проминается, что Аккерман тут же пачкается в размягчённой дождем грязи. Его движения, доселе рваные, приобретают выдержанную чёткость. Он кладёт пальцы на шею, ниже угла челюсти, и надавливает. Поначалу кожа едва что-то различает, но затем чувствуется пульс – слабый, натянутый. Будто её сердце трепыхается бабочкой, а не стучит.       Леви шумно выдыхает. Живая. Живая.        Он нервно улыбается, чувствуя, как щиплет глаза. Ладони оглаживают лицо, убирают прилипшие влажные волосы с лица, поправляют плащ. И тут его рука, что шла по её спине, напирается на тугой узел: затянутый ремень или просто тряпка, повязанная поверх рубахи. Аккерман рассеянно подцепляет ткань, и на пальцы попадает что-то липкое. Не просто влага дождя. Леви резко отдёргивает руку. Кровь. Её смывает проливной дождь. И только сейчас капитан оглядывает траву под женой. Все фиалки, все травинки окрашены тёмным вишневым отблеском. Леви сдавливает челюсть, что кажется, будто зубы сейчас сломаются.       "Слева..." – только и успевает понять он. Что там у людей слева? Чёрт его знает, вроде опаснее, если рана справа. Леви хмурится, пытаясь упомнить. Кишечник, почка, селезёнка... Но крови слишком много.       Выругавшись, Аккерман резко дёргает головой, откидывая прилипшую ко лбу чёлку. Быстро приказывает самому себе собраться. Он не может её потерять. Только не её.       Дождь ехидно поливает поляну, когда Леви поднимает Кáту. Он свистит лошади, неловко забирается в седло. Одна рука дрожаще сжимает поводья, вторая – прижимает жену к груди, ощущая слабое биение сердца.       Леви шпорит лошадь, заставляя ту вновь пуститься вскачь и понестись напролом назад.       – Не смей умирать, Кáта, – Леви натягивает плащ на её холодные плечи, целует в макушку. На каждом ухабе её и его трясет, но сейчас важно время, а не элегантность. Бишоп хмурится, выдыхает, видимо, от боли. Леви снова повторяет мантру. Заклинание. Просьбу и мольбу. – Не. Смей. Умирать. Это приказ. Ты слышишь?       Эквус быстро скользит в буреломе, шестым чувством угадывая заместо всадника, где проскочить, а где сократить путь. Леви направляет её по памяти на тракт, когда замечает движение. Катрина заторможено моргает. Едва-едва.       – Да, да, Кáта, умница… – заплошно шепчет он, пытаясь поймать родной взгляд. Но Бишоп вдруг бледнеет, и её веки снова прикрываются. Леви цокает языком, чувствуя горечь на кончике. – Кáта? Нет-нет-нет, открой глаза. Открой глаза, вернись ко мне, любовь моя....       На очередной кочке их снова встряхивает. Катрина всхлипывает, хмурится, болезненно поджимая губы. Леви бросает в жар:       – Пожалуйста, открой глаза... Ты сильная, ты можешь. Не притворяйся, ты можешь, я знаю, – Аккерман чувствует, как уголок рта дёргается в улыбке, когда её ресницы трепещут, и Бишоп потеряно смотрит на него. – Да, да. Молодец, ты отлично справляешься. Продолжай смотреть на меня...       Дождь чертит водные узоры на её лице. На щеке шипит испаряющаяся кровь титана. Катрина вся бледная. Взгляд зелёных глаз едва ловит его, но веки тут же наливаются свинцом.       – Кáта… – Леви жмёт её ближе к своей груди. – Пожалуйста, слушай мой голос, будь со мной. Помнишь нашу первую встречу? Не когда мы увиделись на поле боя, а когда я пришёл с бумагой для твоего капитана, – Леви решает говорить. Катрина всегда его слушает, пусть только попробует не послушать сейчас. – Когда нас заставили драться. Когда я впервые увидел, что мой стиль боя сочетается с твоим. Ты очень сильная. В тебе много воли. Ты уже тогда была сильнее многих. А ещё ты упёртая… Упорная… И именно поэтому ты не можешь взять и умереть сейчас. Ну, давай же, открой глаза... Открой глаза, любимая...       Его сердце колотится слишком быстро. Кажется того и гляди проломит рёбра и грудину, выскочит наружу под проливной дождь.       – Помнишь, что ты сказала, когда мы были на крыше, после ужина – перед первой экспедицией, первой разлукой – помнишь, что ты сказала? Ты обещала мне быть в безопасности за стенами. Ты обещала. Ну же, Кáта... Любовь моя... Не уходи, не оставляй меня...       Она едва моргает, открывает глаза. Ладонь слабо цепляется за его плащ, сжимает. Леви улыбается.       – Молодец, – девушка морщиться от боли. Лошадь, выбравшись на тракт, летит как стрела. – Ты такая умница, Кáта. Говори со мной. Можешь назвать своё имя?       Капитан разлепляет сухие губы, хрипит:       – Кат...Катрина... Бишоп...       – Молодец, – Аккерман от счастья, что она смотрит на него – снова смотрит на него – готов на что угодно. – Ты умница, любовь моя… – Леви правит поводьями, пригибается ближе к холке коня, прячась от веток, и прижимая Кáту ближе к себе. – Как меня зовут?       Катрина сжимает его зелёный плащ и едва улыбается – уголки губ подрагивают:       – Л-леви... Капитан Леви... Мой Леви...       – Хорошо, – выдыхает он. – Очень хорошо.       Кáта сонно хмурится, шипит, когда лошадь перескакивает препятствие и их снова встряхивает. Боясь, что сейчас она закроет глаза и перестанет ему отвечать, Леви спрашивает снова:       – Сколько же ты убила на той поляне? – он отчаянно хочет развязать её язык и слышать голос, который чуть было не потерял. Что ещё может потерять – его рубаха на животе и плащ уже пропитались от её крови. А она бледная. Очень бледная.       – Одиннадцать... кажется... – слабо отвечает девушка. Леви прижимает её ещё ближе.       – Не смей умирать. Обещай мне, что не умрёшь, – цедит он, целуя её в холодный лоб. – Это приказ. Ты должна следовать приказам, капитан второго ударного. Обещай мне, Кáта, обещай мне…       – Да...– едва слышно говорит Бишоп, медленно моргая. – Обещаю...       – Хорошо, родная, – Леви улыбается, но быстро поджимает губы. Рано радоваться. Она всё ещё истекает кровью. Капитан шпорит лошадь в последний раз, выезжая к разбитому палаточному лагерю и едет напрямую к лазарету – двойному шатру. Успеть. Только бы успеть.       Эквус быстро доезжает прямо до входа. Один медбрат быстро подбегает, замечая нашивки капитана.       – Она ранена, в живот слева – как давно не знаю, но крови вышло много, – коротко докладывает Леви, идя ко входу, неся Кáту на руках. В свете огня он внутренне боязно содрогается: какая же она бледная. Сердце снова пропускает удар. ”Выживи. Выживи”, – заклинает он её. Если слова материальны, если они могут ей помочь, он будет самозабвенно бормотать всю ночь.       Медбрат что-то спешно кричит другому коллеге. В палатке всё приходит в спутанное оживление. Полы в дальнем углу раздвигаются, и в палатку выходит врач – один из шести, что служит в Разведкорпусе. Леви скептически вглядывается в этого нового персонажа: высокий, ещё и в очках, край халата заляпан мелкими красными пятнами. Молодой и новенький, хоть держится на удивление свободно.       Подойдя ближе, он оглядывает Катрину, быстро говорит:       – В операционную её, Джефри. Быстро. А вы остаётесь тут. Там всё стерильное, а вы и не врач и, уж извините... – хирург многозначительно кивает вниз, указывая на сапоги Леви. Капитан инертно опускает взгляд: весь замаран грязью. Точно – когда на поляне садился, не задумывался.       – Я... Через сколько она будет в палате? – сдерживаясь, выдавливает Аккерман. Хирург флегматично пожимает плечами.       – Может через час, а может через полтора. Надо разрезать и оценить, что повреждено, а что – нет. Ждите, – доктор небрежно поправляет очки и снова окидывает капитана взглядом. – Вы её начальник?       Леви готов осклабиться:       – Муж.       – Тогда в палату точно пустят, – смягчается хирург. Серые глаза даже чуть теплеют, в них крупицами блестит сочувствие. “Циник”,– решает Аккерман, – “такой молодой, а уже циник”.– Ждите. И молитесь, если верите в милость Стен, – врач вдруг скабрёзно улыбается, явно довольный своим юмором, – или что там нынче проповедают?       Леви давит желание недовольно цокнуть языком ему в спину и, запахивая плащ, наполовину пропитанный кровью жены, выходит из лазарета к офицерской палатке. Сумерки расползаются по разбитому лагерю, дождь не стихает.       Капитан не хочет впадать в круг беспокойного самотерзания, но рука сама собою сжимает кольцо на цепочке, а с губ безмолвно слетает мольба: ”Выживи…”

***

      Тело кажется абсолютно чужеродным. Мышцы бездумно приходят в тонус и ослабевают, будто она пустышка, перевязанная нитями, за которые вкрадчиво дёргает невидимый кукловод. Сердце бешено трепещет, отдаваясь гулким эхом в голове, а простой вдох кажется непосильной работой. Катрина едва находит силы разлепить глаза: веки словно из свинца вылиты – давят неимоверно. Следом настигает резь: приглушённый свет помещения кажется солнцем в зените. Кáта, сглатывает – горло саднит от сухости. Всё ощущается, как затянувшийся сон, беспросветное болото грёз и кошмаров. Девушка старается дышать спокойнее, но сбивается, когда ватные руки с трудом поддаются указке подняться к лицу. Бишоп потеряно жмурится, морща нос. Пытается подняться, но тут же падает обратно и с шипением стонет – левый бок и весь живот горько саднит.       – Скажите врачу, что она очнулась, – раздаётся рядом холодный приказ. Кáта коситься, выхватывая из темноты голубо-серые глаза.       – Л-леви... – сипло выдыхает. Слова царапают горло. Аккерман сидит на полу рядом, по-чуднóму сложив ноги крест-накрест.        Катрина слепо тянется к нему, чувствуя, как Леви обеими руками касается её ладони в ответ. Он подносит получившийся замок к губам, целуя кожу.       – Как ты себя чувствуешь? – Бишоп хило бодрится, улыбается, мол, бывало и хуже. Леви тихо цокает, сжимая её ладонь. – Ты не представляешь, как сильно меня напугала. Я думал, что придушу тебя, если ты умрёшь, – также тихо отзывается Аккерман, целуя её руку вновь. Кáта давится смешком, но от движений плеч и груди по телу разливается болезненность. Леви оглаживает её запястье. – Этот хирург, Клей, сказал, что шансы невелики и ты едва сможешь выкарабкаться… Но он дурак, и не знает, что ты боец…– в его голосе проскальзывает квёлая мягкость. – Ты жива и это главное...       – Извини, я не хотела... – шепчет Бишоп. Леви мотает головой, глухо выдыхая.       – Я приму извинения объяснениями. Скажи мне точно, что там произошло. Те два трепещущих листа едва ли пару слов могли сложить… Шадис посылал вас всех в хвост колонны, как ты вообще так далеко оказалась?       Бишоп сипло кашляет. Аккерман спохватывается, достаёт заготовленную флягу и, осторожно придерживая, даёт ей пить. Кáта вздрагивает, ощущая, как часть воды ползёт струйками на шею. Она заторможено хмурится, прикидывая, где они сейчас и где её платок, когда Леви бесцеремонно утирает её лицо тем, что носит во внутреннем кармане.       – Спасибо… – неловко бормочет Бишоп. Аккерман в ответ лишь целует её руку и подбадривающе кивает. Катрина откашливается, начиная рассказ: – Я... мы уже почти вышли к первому отряду, когда Мик сказал, что не досчитался двоих. Было уже мало времени, хоть мы и перебили большую часть преследовавших титанов, были особи, что пришли позже. Я дошла до хвоста колонны, пересчитывая, но двух человек так и не было. Мы уже были на выступе, на холме и оттуда... я увидела их. Титаны были близко, а Хью – это лейтенант, – уточняет она, кашляя снова. – Он всё пытался поднять лошадь. Рядом был ещё один, раненый – Вилл. Я... Я отдала командование Алексу и поехала назад. Не могла допустить... Думала, успею – один титан и потом назад вместе. Но пока доехала, всё стало совсем плохо: их лошадь была подбита, титанов было уже пять. Я на ходу спрыгнула и приказала им ехать. Они бы не успели, оставшись. А пять титанов... Решила, что справлюсь. Но после пяти были ещё... и ещё... под дождём было едва видно, куда цепляются якори. Одному – самому высокому – удалось меня сбить, я приложилась боком по дереву, плащ и рубаху порвало. Я едва поднялась. А когда убила последнего, поняла, что порвалась не только одежда. Но меня шатало... я села затянуть ремень, а потом... потом помню, что рядом с лицом была трава и фиалки... Не заметила эти фиалки раньше, когда мы проезжали ту поляну... А потом... потом уже был ты – моё имя спрашивал...       Она снова кашляет, Леви даёт воды. Теперь пазл в её голове складывается: полуосвещённая палатка оказывается лазаретной, где солдат укладывали на спальники – поэтому Аккерман сидел рядом на полу. То и дело слышится поодаль неровное дыхание, приглушённые стоны – другие раненые, которые скрыты небольшой ширмой, разделяющей офицерскую часть. Бишоп рассеянно скользит свободной ладонью по животу, нащупывая марлевую повязку, закреплённую по ходу белой линии.       Однако даже ощутив болезненный шов, большей горечью Катрине даётся осознание. Сейчас, видя напряжённое измученное лицо мужа, представляя, через что он прошёл, ей невыносимо стыдно за себя. Сколько раз она проходила через подобное, когда Аккерману накладывали глубокие швы после битв, когда он также просыпался после наркоза, когда она боялась сомкнуть глаза хоть на пару минут, боясь потерять его… В такие минуты боль родного человека будто передаётся и тебе.       – Не молчи, Леви, пожалуйста... – сипло просит Катрина. – Скажи хоть слово...       – Ты поступила храбро, но глупо. – Аккерман на секунду умолкает, смотря ей в глаза. Такие зелёные и живые. Господь свидетель, как же он счастлив, что она жива. – Но я поступил бы также, так что мы квиты. Твой отряд отступил без потерь – есть раненные, но это не критично, пока ты тут – Эрвин поручил их мне. А ты, Кáта... Просто сосредоточься на себе сейчас, хорошо? Тебе надо хорошо есть, пить, отдыхать… Клей говорит, ты потеряла много крови...       Кáта слабо, но старательно сжимает его ладонь в ответ, словно пытаясь вобрать в себя всё терзающее Леви. Бессмысленно и отчаянно.       – Я люблю тебя. Мне жаль, что всё так вышло…       – И я тебя люблю. Сегодня я это почувствовал ярче, чем раньше, – тихо отзывается Аккерман, смотря прямо, глаза в глаза. – Знаю, мы всегда будем рисковать собой, это неизбежно в разведке. И наш брак... согласись, это странная вещь. Обещать себя тебе до конца моих дней, хотя сегодня мы есть, а завтра раз – неудачная вылазка – и одного может и не стать. Но никто не знал, что так случится, и мы с тобой не оракулы, чтобы предусмотреть всё возможное. От этого ничто не меняется. Я твой муж, ты моя жена. Я люблю тебя и готов сделать ради тебя что угодно – это всё что имеет смысл, Кáта. Просто обещай оставаться смелой, но осторожной, хорошо?       Она кивает, хрипло шепчет:       – Да... обещай мне то же...       Леви кивает в ответ. Растирает холодную ладонь руками, и снова, в который раз, целует, пытаясь окончательно уверовать, что она жива:       – Держи меня и не отпускай….       Катрина улыбается:       – Пока жива, буду тебя держать. Мёртвой хваткой.       Леви закатывает глаза, а затем строго хмурится:       – Очень смешно. Что б я такого больше не слышал, – он подаётся вперёд, наклоняется над ней и коротко целует в губы – горько как-то, но сладко одновременно. Кáта сбито выдыхает, пытается подтянуться ближе, когда вдруг коротко всхлипывает, откидываясь на подушку. Морщиться. Глаза блестят от накативших слёз. Леви поджимает губы. Самое ужасное, что он не может ей помочь. Не может забрать её боль: он бы впитал все долы полностью, едва ли моргнув глазом. Но нет такого чуда. И капитан делает то, что остаётся: держать её за руку, целовать в лоб, успокаивать и быть рядом. – Клей сказал, что есть морфин, если будет больно. Кáта?       – Нет, всё... всё нормально... – цедит через зубы она, жмурясь.       – Это очень хорошо, – звучит нежданный жизнерадостный голос. Протиснувшись через зазор в ширме, к ним подходит Клей. Хирург в заляпаном кровью халате поправляет очки, просто и неуместно улыбаясь. – Мне доводилось оперировать одного Бишопа, из военной полиции: на нём все раны затянулись, как на доброй собаке. Уж не родственник?       Катрина прищуривается, придирчиво рассматривая врача.       – Не имеет значения.       Клей кивает:       – Понял, – он молча указывает Леви отойти и опускается на пол рядом с импровизированной походной постелью. Капитан нехотя, но подчиняется – в конце концов, они все в царстве врачей, а Клей его жене вроде как жизнь спас... Леви всё же испытывает к нему больше благодарности, чем негодования. Хирург тем временем даёт указки: – Ляг ровно, ноги не подтягивай к животу, выпрямленными держи. Будет больно – говори, есть морфин. Пока есть, – вкрадчиво уточняет.       Кáта покладисто выравнивается. Клей бесцеремонно и бесстыдно задирает одеяло: её пронзает контрастный промозглый холод, вынуждая поморщится. Стекла очков беспристрастно блестят в приглушённом тёплом сумраке палатки, когда хирург, не обращая внимания и не теряя времени, снимает стерильную марлевую повязку, осматривая свою работу:       – Швы ровные, это хорошо… Если будешь следовать указаниям, то и шрама почти не останется…– он придирчиво вглядывается в её глаза, щурится и мнёт живот. – Больно?       – Неприятно, – в тон отзывается она. Клей фыркает, укладывая повязку обратно.       – Жить будешь, – ухмыльнувшись, он поднимается. – Пока придётся полежать тут, дней семь… Командор правда на завтра-послезавтра перемещения лагеря планирует… – Клей хмурится, смотря куда-то в сторону, будто витая мыслями уже на очередной операции. Затем механически лезет в карман, вынимая записную книжку и грифель. – Тебе со швами в седло нельзя, я выпишу место в повозке. Когда отпустим из лазарета, всё равно будешь приходить каждый день – в три часа – на обработку и ревизию шва. Утром, вечером и по мере загрязнения либо сама, либо попросишь кого смекалистого обрабатывать рану антисептиком – его я выдам. Доступно, капитан?       Катрина вдумчиво кивает:       – Более чем.       – У вас есть человек, который вам поможет? – Клэй с ухмылкой рассматривает свой блокнот, вписывая что-то. Бишоп оглядывается на Леви, но не успевает поймать его взгляд – Аккерман говорит быстрее неё.       – Есть. Уж не беспокойтесь.       Клей расслабленно смеётся:       – Значит, точно жить будете. Я ещё приду перед отбоем, с обходом. Приятного вам вечера… – врач кивает поочерёдно сначала пациентке, потом Леви перед тем, как выйти за ширму. – Капитаны.       Катрина говорит вслед «спасибо», но Клей уже не слышит, вливаясь в перипетии лазарета.       Приглушённый золотистый свет прикрытых керосинок окутывает обоих. Извилистые тени пляшут по стенам, растекаясь и собираясь вновь призрачной дымкой. Леви медленно ведёт пальцами по её волосам, перебирает волнистые прядки, едва улыбаясь. Как мало оказывается нужно для счастья: просто быть рядом. Снова быть рядом.       Но когда Бишоп пытается приподняться его голос наливается наигранной строгостью:       – Тц, не елозь. Клей сказал, что тебе только с завтра можно вставать. – Замечая, как Катрина уязвлённо насупилась, Аккерман уступчиво делает поблажку, мягко целуя её в висок: – Извини… Просто побереги себя, хорошо? Если захочешь чего – говори, я принесу…       Его неторопливый голос, близость, тёплые объятья, извинения – Кáта не знает, от чего распарено млеет больше. Сердиться на Леви оказывается вдруг невыносимо тяжко, практически невозможно: на душе становится так легко, будто никаких кошмаров дня не было и в помине. Женские ладошки потеряно скользят по его грудине, ласкают шею и останавливаются на щеках.       Она всматривается в голубо-серые омуты, словно пытаясь навеки запомнить этот блеск. Кáта разлепляет пересохшие губы и едва слышно выдыхает:       –У тебя такие нежные глаза… – Аккерман замирает, на мгновение переставая дышать. Голос ли, интонация или открытая уязвимая улыбка, появляющаяся на её лице, но это выбивает из колеи.       И Леви улыбается в ответ:       – Воруешь мои реплики?       – Совсем немного… – он наклоняется ближе и будто в забытье целует лоб, брови, трепещущие веки, кончик носа и щёки и уголки губ. Отчаянно, но с радостной горечью, будто сердце заискивает, напоминая о дождевом мороке и поле, крови и загнанной лошади. Однако короткий болезненный выдох действует отрезвляюще. Леви отстраняется, мысленно приказывая себе унять неуместный пыл, и осторожно всматривается в родное лицо. Есть более насущные дела, намиловаться с ней он всегда успеет после.       – Доверишь мне ухаживать за твоими швами? – Катрина чуть морщится, поджимая губы. Полумраку не удаётся скрыть от Леви, как зелёные глаза поблёскивают от пелены слёз. – Кáта?       Она сдавленно выдыхает, жалея, что не может провалиться под землю:       – Знаю, мы говорили об этом, но когда всё доходит до дела… Леви… неужели тебе не будет противно?       – Что?       – Или неприятно, – поспешно исправляется Бишоп. – Видеть шрамы на моей коже… То есть, да, они были и раньше на спине, руках, бёдрах, но то мелкие, а теперь ведь прямо на животе, это же…       – Кáта, – она невольно вздрагивает от того, как проникновенен его голос в этот миг. По шее, воровато разливаясь по телу, скользит трепетный фриссон. Аккерман заботливо касается ладонями её лица, оглаживая шершавыми мозолистыми пальцами кожу. – Прекрати молоть чушь. В болезни и здравии, в горе и в радости, со шрамами и с ещё большими шрамами – я полюбил тебя не за чистую кожу, Кáта, а за то, какая ты на самом деле. И если в моих силах хотя бы немного позаботиться о тебе, любовь моя… – он осторожно зацеловывает влажную дорожку, что чертят слёзы, чувствуя, как отчаянно Катрина цепляется за его ладони и как потерянно, но радостно улыбается. – То я буду самым счастливым человеком на этом свете…       Дождь медленно поёт свою песню лесу, щедро укрывает саваном тишины ночной лагерь разведчиков за Стенами. Но даже в такой промозглый холод где-то там в лазарете бьются в такт два горячих сердца. Любящих сердца, что счастливы друг с другом.