Поле цветов

"Всё у вас да будет с любовью."

      Море накатами ласкает песчаный берег. Лазурь переливается, то становясь небесно-голубой в отблеске света, то играя глубинным синим под гребнем пенящейся волны. Полуденный бриз дует с воды на сушу и одаряет всякого мягкими солоноватыми объятьями, оставляя при вдохе щекочущее ощущение на языке. Древнее море неспешно шепчет, и в каждом отзвуке слышится баллада о минувших днях: как многое было пережито и как многое изменилось.       Небо – свидетель, однако минул целый год после битвы, в которой решилась судьба мира. Сложно было поверить, но всё же за целые необъятные двенадцать месяцев земля ни разу не дрогнула от тяжёлой поступи некогда существовавших титанов. Леви мог поклясться, что в первые дни просыпался посреди ночи, выпутываясь из липкого кошмара, и жадно вслушивался в инертную и спокойную тишину темноты, по привычке пытаясь выцепить хотя бы отдалённый отзвук приближающейся опасности; ожидая подвоха, очередного вызова от Судьбы. Однако бывший капитан слышал лишь мягкий приглушённый треск сверчков за окном, ласковый ветер в купе с песней отдалённого моря и тихое дыхание жены рядом. Стоило оглянуться на спящую Кáту, и сердце Леви вновь возвращалось к спокойному ритму. Стоило коснуться лица, и он ощущал шрамы, что не просто напоминали о минувшем, но и уверяли: время службы в Разведкорпусе прошло. Стоило посмотреть на правую руку, и Леви точно знал, что не грезит. Мир действительно стал другим: на безымянном пальце блестело обручальное кольцо. Вообразить подобное когда-то было сложно. Однако теперь всё иначе: надобность в использовании УПМ отпала, а Аккерманы наконец со спокойной совестью подали в отставку, покинув остров, где их более ничего не держало. Отныне они могли позволить себе носить заверение брака, как все обычные люди, а не на цепочке, будто вечно ожидающие вдовства.       Море пенится, зная и о других переменах, которые Леви трепетно примечал, запечатляя в своём сердце: можно было говорить люблю не каждую секунду; теперь можно было не бояться потерять её, так и не сказав самого главного. Хоть после исчезновения титанов мир не стал менее жесток, всё же вероятность ранней гробовой доски снизилась для бывших капитанов до небывалого значения.       И если раньше Леви и Кáта старательно произносили слово “люблю” во всякий удобный миг, сейчас многое стало иным. Просто слова перетекали в действия, прикосновения, взгляды, в милые короткие записки, разбросанные по квартире. Их любовь читалась во всём, но её отзвук дребезжал и вибрировал, безмолвно соединяя горячие сердца.       Кáта просыпалась от мягких касаний по щеке, а, открывая глаза, видела Леви. И его взгляд безмолвно шептал “люблю”. Она пекла брусничный пирог, заваривала свежий чай, и, беря тарелку из её рук, Леви будто бы слышал “люблю” в аромате выпечки.       Катрина шептала “люблю”, целуя его в лунном свете, утопая в мягкости постели и слышала вторящее “люблю”, срывавшееся с губ мужа, чувствовала “люблю” в тысячи мелочах, которые Леви старательно предугадывал в их быте. И в этом “люблю” не было неискренности или натянутости, что когда-то грозилась их настигнуть: повторяя будто мантру, велик шанс превратить даже самое сокровенное в рутину. И хоть они не пересекли эту грань, осознание, что отныне Дамоклов меч миновал их, радовало обоих Аккерманов.       Сойдя с тропинки, мужские ботинки и женские сандалии мягко шуршат в высокой зелёной траве. Периодически встречаются непредвиденные неровности, что чередуются с цветочными островками: скрытые ухабы некогда размытой почвы или камни, на которые натыкается трость; в такие моменты Катрина подаётся ближе, удерживая Леви под локоть, и с благодарностью принимает последующий поцелуй в щеку.       – Что бы я без тебя делал… – не вопрос, а скорее констатация. Аккерман вновь старательно перемещает вес на трость и боковым зрением жадно всматривается в то, как Кáта звонко заливается смехом, откидывая голову назад. Свежий бриз вновь прокрадывается под шейный платок, приятная прохлада впитывается в рубаху, а солнце ярко заливает поляну с редкими яблонями, к одной из которых и направляется пара.       Левое колено медленно, но верно продолжает служить: лишь периодически болит, ломит, отзываясь на смену погоды, однако инородная конструкция, повторяющая сустав, приживается на своём новом месте. Учитывая, в каком состоянии была нога после битвы Неба и Земли, Леви почитал получившийся результат за чудо. Поначалу, отойдя после пыла сражения и сморгнув призраки павших товарищей, Аккерман вообще решил, что не сможет более ходить: колено было безраздельно прокушено титаном, связочный аппарат – немилосердно истрёпан. Они сражались за уцелевший остаток мира, поставив на карту всё, быть может потому мысль “поберечь себя” оказалась последним, о чём Леви вообще рассуждал.       Дым битвы растворяется, унося вслед за собой лица разведчиков, что отдали свои сердца ради этой победы. Леви медленно разжимает кулак и позволяет плечам опуститься. Рядом раздаются спешные шаги. Кáта быстро садится подле него, уже не утирая слёзы, которые безостановочно катятся по горячим щекам. Она и смеётся, и плачет, перехватывая ладошками руки мужа и сжимая их крепким замком.       Леви вдруг болезненно хмурится, всматриваясь в её живые, искрящиеся зелёные глаза. Бишоп, без конца бормочущая о том, как рада, что они живы, вызывает в нём слишком противоречащие мысли. И хоть большая их часть наполнена светом и надеждой, всё же горькая ложка мрачного дёгтя отравляет капитана. Кáта выходила за него, когда Леви нарекался первым воином человечества: смелым, отважным, в меру красивым и в самом расцвете сил; тем, кто мог подарить достойную жизнь, идя рука об руку сквозь любые тернии. А сейчас…       Аккерман косится на раздробленное колено, и сухие губы сами собой разлепляются, произнося жестокие слова:       – Запроси развод. Найди кого-то нормального, Кáта. Прошу. – Девушка вздрагивает, вскидывает голову и замирает, широко распахнув глаза. – Прошу, будь, наконец, уже счастлива по-человечески…       – Леви… – женский голос садится и надломно дрожит. Аккерман боязно сглатывает, замечая неописуемую боль, что разливается в блестящих от слёз зелёных омутах. Сказанного не воротишь, но в этот миг Леви яро желал волшебства: не видеть выражения лица жены, ведь Кáта выглядит так, будто он её ударил. И подобное мучительнее, чем адская боль, оплетающая ногу. – Леви!       Резкий восклик заставляет его вздрогнуть от неожиданности. А Катрина, сильнее обхватив ладони мужа, подаётся ближе, жестоко и яростно прищуриваясь:       – Никогда, чтобы никогда я больше не слышала подобных глупых предположений! Как ты только смеешь думать, будто с тобой я… – от возмущения ей приходится перехватить дыхание, чтобы с новым праведным гневом заговорить громче: – Будто с тобой я буду хоть когда-либо несчастна! В горе и в радости, в богатстве и в бедности, в болезни и в здравии – я люблю тебя… Я люблю тебя, Леви… Прошу, не отталкивай… не отталкивай меня, милый, пожалуйста…       Бинты, закрывающие часть лица, пропитываются влагой, скользя по пыльной коже. Леви глухо выдыхает, его плечи едва подрагивают, когда Катрина прижимается к мужской груди, тихо шепча, что всё будет хорошо. Будущее кажется мутным, словно его заслоняет толстая старая линза; в тот миг Аккерман не знал, будет ли всё хорошо: слишком малая вероятность удачи. Но Кáта продолжала говорить эти слова, будто истину из древней книги, и Леви верил. Он всегда ей верил.       Яблоня в центре цветочного поля отбрасывает широкую фривольную тень, ложась забавным узором на траву. Под сенью листвы расстилается клетчатый плед. Корзинка с обедом прижимает дальний край ткани, второй прихватывает трость, а Леви и Кáта устраиваются у витиеватого древа. Аккерман самостоятельно пихает под колено сложенный валик из полотенца, чтобы не давать нагрузку на сустав по рекомендации врача. Не учитывая шрамы, покрывающие кожу, и всё то время, что пришлось потратить на согласование операции с именитым хирургом, который лишь по воле благосклонного Создателя оказался среди спавшихся марлийцев в форте Сальта, Леви понимал: он легко отделался от плачевной перспективы вечного калеки. Да, первый месяц после операции по протезированию колена пришлось довольствоваться ролью марионетки с перерезанными нитями: только упражнения на укрепление мышц ноги, никакого самостоятельного передвижения; хочешь попасть в другое место – инвалидная коляска тебе в помощь; хочешь попасть в коляску – зови Кáту. Хочешь поправить штору, достать что-то с полки, съехать с лестницы, встать с постели, сходить в туалет, помыть руки в высокой раковине – зови Кáту.       Непривыкший к абсолютной беспомощности, Леви сносил то время со скрипом зубов. Злился – сам на себя, на глупый случай, на всё подряд – злился, но старался тушить пламя гневливой обиды внутри, выпуская пар лишь изредким цоканьем. Однако порой шторм был выше поставленных оград, и Аккерман срывался.       – Не напрягай, – вдруг разрезает тишину спальни. Катрина шепчет заполошно, замирая. А Леви сбито дышит, захлебываясь в чувственной нежности, что дарит их единение. Рука вслепую нащупывает край одеяла и сжимает в отчаянной попытке удержать себя в узде. – Не напрягай колено, скажи мне, как, и я сделаю, Леви. Пожалуйста…       Он сдавленно выдыхает, жмурится, сетуя на едкую реальность. Даже в постели теперь всё по-другому: давать нагрузку на колено нельзя, быть сверху нельзя, ответно двигать тазом нельзя. Только указания давать да просить.       – Пожалуйста… – всхлипывает Катрина тише, наклоняясь ближе к его лицу и целуя в губы. Её невесомая нежность будто подспудно пытается вытеснить гнев из его сердца. – Леви, пожалуйста, доктор же сказал, что как приживётся, будет лучше, что…       – Ага, через год в лучшем случае, – цедит он сквозь зубы, сжимая ткань одеяла до крахмального хруста. Пытаясь охладить закипающую голову и унять яростный огонёк, разгорающийся сильнее от всех крамольных, тёмных мыслей.       Воздух в комнате на мгновение дрожит, колеблется, внимая загнанному ритму сердец. Тем не менее, когда ладони Леви касаются плеч Каты, пальцы скользят по бархатной коже с нежностью. Аккерман распарено выдыхает, отбрасывая недовольную ущербную печаль, словно плащ с плеч: Кáта не виновата в случившемся и в сложившемся. А даже если и была, Бишоп – последний человек, на которого Леви хотел бы сердиться или срываться.       Голос чуть садится, но Леви выговаривает уже спокойнее:       – Через год… Это… не так уж и много…       Кáта с улыбкой наклоняется, накрывая его губы своими. И трепетность влюблённых окутывает спальню тонким саваном обоюдного доверия и долгожданного неисчерпаемого счастья, которое они наконец-то сумели догнать без УПМ и военных кителей.       – Завтра снова будут сажать деревья на Северной долине. Оньянкопон утверждает, что такими темпами город разрастётся через пару лет до прежних размеров, представляешь? – Катрина расслабленно рассматривает медленно текущие облака, опираясь на вытянутые руки. Леви лениво дожёвывает бутерброд, запивая всё чаем из термоса, прислонившись спиной к шершавой коре яблони. От изредкого ветра крона из листьев порой колышется и пропускает палящие лучи солнца, позволяя тем выхватить из полумрака тени мелкие переливающиеся участки. Сейчас свет танцует в кудрях Бишоп, когда та оглядывается на мужа с улыбкой. – Получается, всего пара лет, и мы не сможем закрывать лавку раньше обеда…       Аккерман флегматично фыркает:       – Сможем. Просто потеряем в прибыли, – он по привычке утирает рот платком и складывает всё ненужное в корзинку. – А учитывая пенсион, выписанный нам до конца дней милой Родиной, мы можем не заботиться об этих пустяках…       Леви, немного попыхтев, ложится на плед, с блаженной улыбкой прикрывая глаза и чувствуя, как Кáта следует его примеру. Женские пальцы касаются его лица, скользя от лба к носу, очерчивая шрам, пересекающий веко и часть щеки, затем – тот, что затрагивает губы. Аккерман не возражает: от рук Каты пахнет выпечкой и чистотой.       Когда битва Неба и Земли отгремела, на Парадизе началось королевское следствие, перетёкшее в судебное заседание, что вынесло ряд постановлений. Одно из них было подписано Хисторией Рейсс без единой правки: учреждение награды героям сражения за заслуги и свершённые подвиги. Им даровалось пожизненное пенсионное содержание, некоторые социальные привилегии, возможность обращения к правящей династии вне очереди, а ещё – подъёмная премия, которые Леви и Кáта объединили, сумев выкупить небольшой временный дом на материке и два смежных помещения – под чайную лавку и пекарню.       Всё казалось сном, однако новая жизнь без налёта военного флёра действительно началась.       – Скоро надо будет перестраивать прилавок… – задумчиво выдыхает Леви, делясь с женой лишь отрывком, выхваченным из общего потока размышлений: врач Бриг, консультирующий протезирование, выказал на последнем осмотре, что кресло Аккерману более без надобности – требуется разрабатывать мышцы, а прилавок ставился в чайной лавке с расчётом на сидячее положение.       Катрина поворачивает голову, всматриваясь в мужа. Леви из-под полуприкрытых ресниц наблюдает за тем, как на мягкие губы медленно, но верно ложиться ехидная улыбка.       – Не так уж сильно мы с тобой и выросли, – со смехом подначивает она, бесстыдно намекая на их и без того невысокий рост. И Леви наигранно хмурится, пытаясь спрятать ухмылку, просящуюся в мир.       – Тц, негодница. Думаешь, это остроумно?       – Это высокий юмор, милый. – Он перехватывает руку, всё ещё скользящую по его коже, и тянет на себя, забываясь в общном смехе. Кáта не сопротивляется, когда Леви заваливает её на лопатки и расслабленно устраивает голову на грудине, вслушиваясь в ритм родного сердца.       – Ты меня раздавишь… – женские пальцы нежно зарываются в чёрных волосах, играются с короткими прядями, и Аккерман сонно прикрывает глаза, млея от ласки: стоит коснуться его шеи или головы и некогда сильнейший воин человечества становится мурлыкающим и покладистым котом. Только одной женщине он позволял проворачивать этот фокус – высшая степень доверия.       – Никогда… – ответно усмехается Леви, расслабленно выдыхая.       Солнце мягко обтачивает тень, что скользит вокруг яблони по мере приближения к вечерним часам. Аккерманы наслаждаются обществом друг друга: и молчанием, и долгими разговорами о мелочах и серьёзных насущных делах. И время кажется им бесконечным. Счастливым.       Когда золотой свет пробирается на плед и прогревает их ноги, Леви вдруг приподнимается, заглядывая в глаза жены:       – Давай заведём ребёнка? – спрашивает он, тепло улыбаясь. Кáта, доселе лежавшая с прикрытыми глазами, на мгновение замирает. Распахивая веки, моргает, вглядываясь в голубо-серые омуты, ища искорку смеха. Но Леви выдерживает паузу, явно ожидая ответа. Его черты лица сглажено прямы – ни единой капли шутки.       – Прямо здесь? – срывается с нервным смешком. – И сейчас?       Аккерман деланно вальяжно оглядывается:       – Никого нет. Не вижу препятствий.       Катрина рассыпается в смехе, интуитивно перекатываясь на бок. Море вторит шипящим бризом, что окутывает листву, вызывая шуршащий перелив, и волнует высокую цветистую траву вокруг. Минует сущее мгновение и Бишоп, положив руки на мужские плечи, приподнимается и садится вдруг становясь серьёзнее:       – Ты не шутишь?       Глаза Леви теряют блеск весёлости:       – Нет, – звучит твёрдо и крепко. Правая ладонь ложится на её кисть, уверяя в намерениях. – Если ты не чувствуешь себя готовой, я не хочу давить, Кáта… В последнее время произошло действительно слишком много, но… допускаешь ли ты, что когда-нибудь… – Аккерман нервно облизывает пересохшие губы и пробует сформулировать вновь: – Когда-нибудь захочешь иметь ребёнка со мной?..       Катрина задумчиво хмурится, погружаясь в круговорот мыслей и воспоминаний. Начав делить постель, они обговорили разом самые важные вопросы и в том числе – отказались от планов на детей. Из-за титанов. Из-за Разведкорпуса. Из-за того, что лучше так, чем ребёнок, что будет жить или с единственным родителем, или вообще – сиротой. Мир жесток, неразборчиво жесток. И стар, и млад попадал под единую гребёнку горестей. Немилость крылась во всём: начиная с хищных гигантов и серости Стен, едва защищавших Человечество, и заканчивая безразличными чёрствыми равнодушными горожанами, проходящими мимо толпы, избивающей юродивого. И хоть Бишоп и Аккерман видели: мир красив, прекрасен в каждом рассвете и каждом закате… однако в то же время осознание, насколько сильно он бывает бездушен, перевешивали чашу весов.       – Может, отдых или эта врачебная диета сделали меня сентиментальным… – Леви нежно подносит её ладонь к губам и запечатляет на кисти поцелуй. – Но я совру, если скажу, что никогда об этом не думал. На самом деле, чаще, чем ты можешь представить…       Катрина сипло парирует:       – И это учитывая, что ты первым заговорил о том, что дети не должны жить в мире полном жестокости, где титаны заживо сжирают…       – Титанов больше нет. – Фраза разносится над полем вкрадчивым эхом. Кажется, словам Леви вторит вся природа: чайки взмывают у мыса, огибая небосвод фривольной дугой, море плещется, обнимая берег, а яблоня будто дышит и танцует на ветру ветвями.        “Титанов больше нет”       Губы Кáты вдруг трогает искренняя улыбка, вбирающая в себя всю радость и всю боль, укрывающиеся за столь простым предложением – заветным и давно желанным.       – Да, – сокровенно выдыхает она. – Больше нет.       Бишоп задумчиво прищуривается, всматриваясь в далёкую лазурную гладь, что открывается как на ладони с приподнятого горкой поля. Меж тонких каштановых бровей ложится складка размышлений.       – А твое колено? – медленно проговорив, Кáта косится на мужа.       Бывший капитан самодовольно хмыкает:       – Мне расценивать это как “да”?       – Леви, – она произносит родное имя столь трепетно и уютно, что у Аккермана перехватывает дыхание. Солнце вновь прокрадывается через теневую преграду, озаряя светом их лица. – Я тоже совру, если скажу, что всегда мечтала следовать нашему уговору. Иногда мне так отчаянно хотелось, чтобы это произошло… Только подумай: наш ребёнок, целый человек… – Кáта смаргивает подступившие слёзы от чувственности сердца. И позволяет заветному желанию обрести словесную форму: – Я хочу. Я согласна, – уверенно заявляет, сжимая руку Леви в ответ. – Но мы должны подготовиться.       Аккерман, томно зажмурясь, с шумом выдыхает, позволяя напряжению, клубившемуся в лёгких, за грудиной, сойти на нет. На минуту, он упивается неописуемой продрогой, что приятно и колко расплёскивается в душе, и лишь потом проговаривает:       – У нас есть пенсион. Отстраивающийся дом, в который через месяц-два уже можно будет переехать. Лавка и пекарня. Поддержка короны Эльдии и уважение в выжившем мире… По-моему, уже хорошее подспорье.       Катрина кивает.       – Да… Верно… Но я думала больше о том, как сказать доктору Бригу, чтобы он посоветовал… – Кáта рассеянно запинается, прикидывая, как будет говорить подобное в кабинете врача, и попытки найти благозвучное описание просьбы вводит девушку в обызвествлённое мысленное оцепенение.       – Посоветовал, какие позы выбрать, чтобы не давать нагрузку на колено? – нахально улыбнувшись, Леви всматривается в смеющийся и возмущённый блеск зелёных глаз, когда Кáта в ответ фыркает и шутливо пихает мужа кулаком в плечо.       – Сам ему слово в слово и скажешь. Я думала завуалировать это по-другому, однако теперь ты просто обязуешься сказать так.       Аккерман вновь целует ладонь, оглаживая нежную кожу пальцами. Задевает золотое кольцо и снова не сдерживает мечтательной нежной и влюблённой улыбки.       – Не хочу шибко тебя утруждать. Целый год сверху – так скоро и пенсия по выслуге лет полагается…       – Иногда ты просто невыносим, – смеётся она, наклоняясь ближе и целуя мужа. Кудри рассыпаются, обрамляя её лицо, щекочут кожу Леви. Но бывший капитан лишь остро ухмыляется, с нежностью подаваясь к Катрине.       – Я тоже тебя люблю, – выдыхает он, опаляя жаром её губы, когда Кáта чуть отстраняется, заглядывая в голубо-серые глаза. В воздухе пахнет спелыми яблоками и морским бризом; эти ароматы мешаются с нотами сочной травы и танцующих полевых цветов. И в этом вихре торжества жизни Катрине вдруг разом не хочется более играть в “касалки”: язвить и юлить в ответ, перебрасываясь мелкими колкостями. Она желает лишь одного: раствориться в этом счастье вместе с Леви, чтобы омут их любви схлестнулся над их головами.       И потому, Кáта разнежено набирает в лёгкие как можно больше пропитанного солнцем воздуха, и тихо спрашивает:       – Девочка или мальчик? – её мягкая ладонь скользит по его лицу.       Леви млеет, позволяя неге захватить его целиком. А ещё его сердце трепещет от осознания малой детали: Катрина не делает различий, смотря в его глаза. Не пугается, не сторониться лейкомы, что теперь покрывает правый глаз целиком, но при этом не уходит в излишнюю мягкость – сюсюканье и прочую недалёкую, оскорбляющую жалость. Она смотрит на него с любовью и это – высшая награда, ради которой стоило бороться за мир, стоило лезть в пекло и рисковать всем в смутной надежде быть счастливым.       – Не знаю… – выдыхает Леви, поворачивая голову и мажа губами по её руке в необъятном порыве выказать все те чувства, что охватывают и бередят его душу сейчас. – Просто ребёнок. Главное, что от тебя и с тобой…       – А я хочу двоих. – Аккерман медленно сглатывает её острые прямые слова. Подобное признание почему-то звучит хлеще, чем первые слова любви, раскрытие перед всем Корпусом разведки и даже согласие на его предложение пожениться.       – Ты научилась читать мысли, любовь моя, – шепчет он. И вдруг замечает тень, прошедшую по лицу Катрины – быструю, едва уловимую, которую Бишоп быстро пытается замаскировать под улыбку. – Кáта, что такое?       Она вздрагивает, удивлённо замирая, а затем усмехается, пряча лицо в ладонях – с Леви всегда так, ничего от него не скроешь. В силу тернистой жизни, Аккерман рано научился читать людей, как никто другой: по мельчайшим изменениям взгляда, мимики, жестов, по тону и выражениям – в Подземном городе иначе было не выжить.       И упоминая это, Бишоп осознаёт: прятать переживания от мужа бессмысленно. Потому она тихо выговаривает:       – Я… Я вдруг подумала… Леви… что если уже не смогу выносить ребёнка? – её сердце взволнованно пропускает удар, чтобы следом забиться быстрее, падая в липкое волнение. – Вспомни, сколько раз мне приходилось пить настойки Ханджи, чтобы регулировать цикл, или настои, когда мы не были осторожны…       – Ханджи всегда говорила, что это не зависело от того, как происходил коитус, – старается сгладить Аккерман, переводя всё на более шаткие, но шутливые рельсы. – Вынимай, не вынимай – в смазке тоже есть сперматозоиды, а мы с тобой не были бесплодны, потому и…       Ветер отзывается шелестом листвы. Леви вдруг с особым трепетом ощущает, как собственные слова согревают его сердце: до первого раза, когда четырёхглазая дала Кáте настойку, он вообще считал, что был, возможно, бесплоден. Всё детство и юность в Подземном городе приходилось вечно жить впроголодь, а о солнце то место не ведало и в помине…       – И сколько раз я пила эти лекарства, – хмурится Кáта. – Десять? Двадцать? Что, если после всех этих экзекуций…       – Иди ко мне. – Подспудно чувствуя тревогу, разливающуюся под её кожей белым шумом, как свою, Леви намеренно сбивает нить беседы. Он обнимает жену, притягивая к груди, и мягко ласкает пальцами каштановые кудри. Успокаивающе целует в лоб. – Всё будет хорошо, любимая… Мы со всем справимся. Для начала, это же всё может определить врач? Тот же Бриг?       – Не знаю… – бормочет Бишоп неуверенно, шмыгает носом. – А вдруг правда...       Леви мягко цокает:       – Ка-та, любовь моя… Мы… мы всегда можем усыновить сироту. Кого-то вроде меня: несносного, вредного, только маленького…       Её губы подрагивают. Она сбито цепляется за его рубаху, утыкаясь в крепкое плечо:       – Эгоистично, но я хочу своего. Чтобы наш: плоть и кровь… – Кáта потерянно всхлипывает. – Прости меня…       – Тц, – Леви намеренно резко отстраняется, чтобы следом быстро коснуться губами её губ. Их взгляды сталкиваются, и Аккерман вкладывает в голос как можно больше весомости: – Во-первых, мы ещё не знаем заключения врача. А во-вторых, чтобы ни произошло, не смей извиняться. Ты не виновата. Тут скорее я виновен, чем ты. – Она было раскрывает рот, но Леви перебивает: – Нет, не обсуждается. Кáта, любовь моя, ты не виновата и точка. Я первый поднял тогда вопрос о детях… А ещё… – мужская ладонь нежно очерчивает линию от брови к подбородку на лице жены. Леви с улыбкой мешает толику дёгтя, внезапно выуживая из него добрую бочку мёда: – А ещё, Кáта, вспомни битву Неба и Земли. Ведь те эльдийцы, кто не был крови Аккерманов и не владел силой титанов, обратились в чистых гигантов… Способных к регенерации, ведь так?       Катрина нервно выдыхает смешок. И Леви ласково тянет её к себе, ближе, прижимая к своей груди:       – Всё будет хорошо, вот увидишь… – шепчет он, ощущая приятное тёплое дыхание где-то у основания шеи. А ещё чувствуя, как теряется во всепоглощающей любви к человеку, что лежит рядом. К той, что хочет родить от него и воспитывать с ним же их дитя. И осознание умножает любовь в никому не виданной прогрессии. – Мир, дом, ребёнок… Или дети… И ты, улыбающаяся каждый день… Небо свидетель, как же я долго об этом мечтал…       Кáта маятно улыбается. Глупо и мечтательно. Её сердце начинает биться размеренно чутко, успокаиваясь от столь верных заверений мужа.       – Я тоже об этом мечтала… Ты будешь лучшим отцом, Леви…       Аккерман напыщенно фыркает:       – О, кого ты пытаешься обмануть? – смеётся он.       – Лучшим, – уверенно возражает она. – Лучшим для наших детей…       И Леви нечего возразить на столь твёрдое и нерушимое заявление. Вместо нового спора, бывший капитан лишь сильнее улыбается привычной мягкой гражданской улыбкой и, коротко поцеловав жену, выдыхает:       – Хорошо. Обещаю. Всё, что в моих силах и выше моих сил, – он позволяет Кáте уцепиться за свою руку и переплести пальцы в немом выразительном жесте доверия, привязанности и безмерной нежности. И золотые кольца, что так долго носились на цепочке, блестят в мареве солнца, занимая положенное место. – Я люблю тебя…       Древнее море в лазурной мантии неспешно поёт свою песню. Это – ода веков, что сменяются на земле с незапамятных времён. В них скрыты победы и поражения, а также куплеты: как многое пережито и как многое изменилось. И сколько всего ждёт живых впереди…