Раз, два, три — по-ту-ги
29 января 2024, 23:01" — Понимаешь, женщины-то кричат во время родов… — Спасибо, – улыбнулась Кэт, – а
я думала, что они поют песенки..."
Дождь прокрался будто лазутчик: под покровом предрассветных сумерек, затаившись в поволоке туч, когда море ворчало и перекатывалась скорее по привычке, нежели по волнению, а на проезжей дороге едва различались силуэты деревьев, кустов и домов – именно в это переходное и сонное время выходного дня первые капли заискивающе пробарабанили по крыше. Леви проснулся в седьмом часу, ощутив прилив бодрости, не позволивший ему задремать вновь. Утро мягко очерчивало интерьер спальни. За занавесками с ленцой шелестел дождь. А рядом тихо и мирно посапывал человек. Едва повернув голову на подушке и стянув край лёгкого одеяла с единственного зрячего глаза, Аккерман на мгновение замер, разглядывая жену. Кáта лежала на боку, практически уткнувшись носом в наволочку. Покрывало, в которое девушка укуталась, словно в кокон, отдалённо обтачивал её плечи, ноги и живот, подросший за минувшие тридцать девять недель. Короткие каштановые волосы вились приятным беспорядком, а на розовеющих губах играла едва различимая улыбка, заверяющая родное сердце в безмятежной неге. Леви лишь хотелось верить, что Катрине действительно снилось нечто приятное и беззаботное. Сквозь приоткрытое окно в спальню проскальзывала благостная влажность, наполняющая улицу. Последние три дня июньская жара накрыла город и весь континент, будто стеклянный купол: на безоблачном небе ярко пылало солнце, воздух был сух, хоть и приветливо тёпл, а тень любого деревца или здания казалась спасительным маяком за пределами дома. Вся природа буквально изнывала, требовала дождя, и сменилось не так много лун – безмолвные молитвы были услышаны. Спускаясь на первый этаж, чтобы приготовить завтрак, и по старой привычке цепляясь за перила, Аккерман невольно улыбнулся, поправляя полы халата – теперь всем будет проще. Особенно в этом обстоятельстве ему грело душу осознание, что будет проще Кáте. Близилось время, когда вот-вот должно было случиться нечто невероятное, а именно – роды. Незримо, но слышно где-то рядом шуршали песочные часы, отсчитывающие начало неимоверного и ещё неизведанного; в последнюю неделю всё больше песчинок проваливалось в воронку: Катрина стала жаловаться на участившиеся периодические хаотичные схватки… да и всё в её облике и более мягком, сглаженном поведении предсказывало о будущном… Подобное приводило Леви в трепет, неподдающийся словестному выражению. Сваренный рис теплит смоченные холодной водой руки. Аккерман чуть кривит губы, сосредотачиваясь на движениях: в конце концов, складывать шарик из крупы в треугольник, когда на одной руке не достаёт двух пальцев, оказывается испытанием и вызовом. Но тем приятнее видеть результат. Завернув рис с начинкой из курицы в морскую капусту, Леви поворачивается к сковороде, на которой уже вот-вот сготовится омлет на пару. Ловко перевернув получившийся блинчик, бывший капитан принимается раскладывать онигири по две штуки на тарелку. Затем рядом с чёрными треугольниками ловко приземляется омлет, а, немного погодя, на столе оказываются чашки и заварник, источающие приятный бодрящий запах чая. Леви колеблется, прикидывая, где бы лучше устроить завтрак: принести на второй этаж, в постель, или всё же сервировать на кухне. В конце концов, решает он, всегда можно сделать пробный ход. Потому, не теряя более драгоценных минут, мужчина подцепляет одну кружку, из которой обычно всегда пила Катрина, и отправляется наверх. Кухонные часы тихо шуршали секундами – восемь утра вступали в силу. Стоило входной двери беззвучно скользнуть в сторону, а бывшему капитану подойти к прикроватной тумбе и поставить на ту чашку чая – одеяло медленно зашуршало. Блёкло-розовая от дождливого света рука проскользила и откинула завитой локон со лба, обнажая зелёные глаза. – Доброе утро, Леви, – нежный голос разбивает молчание. Аккерман встречается взглядом с сонной улыбкой, и невольно ощущает, как уголки его губ также ползут вверх – воистину магия, познать которую никто не в силах. – Утро, Кáта. – Сев на край кровати, мужчина осторожно наклоняется, а Катрина чуть приподнимает подбородок, подставляясь для поцелуя. Её теплые ладони тут же касаются его щёк, лелея кожу, а пальцы левой руки неосознанно проходятся по кромке шрама. И Леви даже не морщиться. – Как ты себя чувствуешь сегодня? – Хорошо… Странно хорошо… – Бишоп выдыхает смешок и вместо полноценного ответа тянет мужскую ладонь, помещая ту на живот. – Чувствуешь? – с каким-то заискивающим восторгом спрашивает она, и Аккерман, сглотнув, кивает. Сквозь напрягшуюся из-за кратковременной схватки брюшную стенку отчётливо ощущается давление изнутри. Осознание, что это, скорее всего, упершаяся упрямая ножка их ребёнка, Леви охватило странное чувство. Он озадаченно свёл брови, прислушиваясь к биению сердца Кáты – которое Аккерман улавливал по её ладони, накрывающей его руку – и к взволнованному биению своего сердца. – И тебе доброе утро, малыш, – тихо бормочет Леви, разглаживая кожу. – Поскорей бы к нам зашла Лора. Мне не терпится, чтобы она меня осмотрела, – развеивая хмурую сосредоточенность, Бишоп ловит взгляд мужа и вновь тепло улыбается. – Представляешь, за последний час всё чаще и чаще. И ночью тоже было… Леви тут же вскидвается на подобное заявление: – Тц, почему меня не будила? – всё же его тон сглаживается, и общая интонация выходит мягко. Схватка тем временем заканчивается, живот вновь становится податливее, и Катрина с умилением подносит ладонь мужа к губам, оставляя короткий поцелуй на костяшках повреждённых в бою пальцев, будто извиняясь. – Ты слишком сладко спал, – подначивает она, озорно прищуриваясь. Быть может, случись подобная ситуация с год назад, её ответ был бы более острым, но сейчас Кáте почему-то так хочется быть нежной, и это желание окутывает характер мягким шлейфом. Слабый ветер играет, едва касаясь занавески, переливаясь, а дождь разбавляет воздух приятной влагой. Леви сглатывает парирование и, упоминая выходной день и размеренность, что таковой обычно дарует, переводит тему: – Завтрак уже готов. Хочешь, принесу сюда? – он замечает, как жена оглядывается на окно, вслушиваясь в летний перезвон, прекративший засушливую пору, и зелёные глаза наполняются заискивающей живостью. – А мы можем позавтракать на веранде? – Бишоп зевает и сонно вытягивает руки к изголовью, блаженно жмурясь. – Там дождь, – вкрадчиво после некоторого размышления напоминает Аккерман, всё же чувствуя в душе, что стоило Катрине сказать начальное “а мы можем…” и нечто бравое внутри тут же отчаянно захотело исполнить любой её каприз. Голубые омуты всматриваются в Бишоп, когда та неловко приподнимается на кровати, пытаясь сесть. – Я слышу… Но веранда под крышей. – Леви нежно касается её руки и, придерживая ладонью за поясницу, помогает девушке свесить ноги с края постели. Босые стопы почти достают пола, но всё же парят в воздухе. – Ведь такое чудесное утро: дождь, свежо и славно… А Лора говорит, что мне полезен свежий воздух. И тебе хорошо развеяться… Аккерман вновь подаётся ближе, запечетляя на щеке короткий поцелуй. А затем, взвесив все “за” и “против”, он отстраняется, кивая: – Хорошо. Будем завтракать на веранде. Но только если ты наденешь халат, а на ноги – носки…⊱⋅ ────── • ✿ • ────── ⋅⊰
Дверь податливо скрипит, стоит Лоре выскользнуть на крыльцо. Над головой тут же раскрывается широкий зонт, но встретившись глазами с Райнером, девушка с улыбкой качает головой – зонт уже не был столь большой необходимостью. Почитая за основу жизни баланс, дождь постепенно стихал, становясь едва уловимыми крапинами на ветру; утро постепенно разгоралось. Райнер складывает зонт, однако тут же вновь оказывается рядом: – Тебе незачем таскать тяжести. Давай я понесу, – он перехватывает ручку саквояжа, и Лорен податливо уступает право ношения всего медицинского оборудования, что там сокрыто. Теперь, после года совместного быта и брака, подобные элементы заботы уже не так сильно смущают Бёрч. Хотя её щёки всё также покрывает лёгкий румянец, проступающий на светлой коже слишком быстро. Приподнявшись на носочках, девушка оставляет на гладкой щеке бывшего воина вкрадчивый поцелуй, благодарно говоря: – Спасибо, Райнер… Влюблённые обмениваются тёплыми взглядами, а затем, сцепив мизинцы в замок, вступают на тропинку, ведущей от дома Браунов к калитке. Уже с неделю они временно гостили у дяди Райнера, деля небольшую гостевую спальню в доме, где практически всегда царил хаос и гомон из-за посиделок Габи и Фалько. Впрочем, такой компании ни Райнер, ни Лора не возражали, хотя большую часть дня проводили вне дома: прогуливались, устраивали пикники, посещали Аккерманов, где Лорен проводила осмотр и консультацию Катрины, беременность которой молодая врач вела. Вот и сейчас, по привычке расписания, молодая чета собиралась к капитанам. Однако стоит им шагнуть за порог, как входная дверь дома Браунов вновь резко распахивается и на ступеньки чуть ли не вываливается запыхавшаяся Габи – семнадцатилетняя девушка на ходу затягивает шнурок на болтающимся ботинке и резко машет рукой вслед. – Стойте! Я пойду с вами! – перейдя на бег, Габи догоняет врача и её мужа, а затем цепляется за руку Лорен. – Тётя Лора, а вы мне покажите снова, как выслушивать сердце у ребёнка? Свежий ветер проносится с моря, мягко трепля белёсые прядки, выбившиеся у самого лица из собранного пучка Бёрч. Молодая врач осторожно убирает непослушные тонкие локоны за уши, и улыбается двоюродной золовке: – Если капитан Бишоп не будет против, то я дам тебе акушерский стетоскоп и покажу, как его ставить. – Видя, в какой восторг эти слова приводят Габи, губы Лорен невольно сжимаются – когда-то и сама Бёрч была такой, воодушевлённой и влюблённой в медицину, а ещё – постоянно лезла к врачам, пытаясь получить хоть толику добротных знаний от практиков. – Но только если она не будет против… Габи чуть дуется на повторное уточнение, однако молчит. Тучи всё ещё мерно скользят по небу, а дождь мелко крапит, придавая дню свежести. Лора всматривается в тихое море, разглядывая редкие и мягкие волны, однако Райнер, краем глаза наблюдавший за женой, видит: мыслями она далеко отсюда. Бёрч старательно вспоминает последние записи, сделанные ею о пациентке… Предписанные истины, писанные в учебниках, не могли точно предсказать будущего, особенно, если дело касалось родов. В основном, любая прозорливость врача определялась его опытом – и у Лорен Бёрч подобного ингредиента, благо, было достаточно. Она практиковала с момента выпуска сто четвёртого кадетского корпуса, выучиваясь быть военным доктором, а в благостные годы перерыва, до нападения на Марли и спасения Эрена, ей удалось поработать и гражданским врачом. И отчего-то это подспудное предчувствие, дарованное ей работой, подсказывает и шепчет: “Тридцать девять недель и два дня… Сегодня… Наверняка всё произойдёт сегодня…”⊱⋅ ────── • ✿ • ────── ⋅⊰
Небольшая печка, расположенная в углу кухни, уже разогрелась до нужной температуры. Кáта примечает это обстоятельство, а следом – вновь возвращается к почти противню, на котором разложены красивые заготовки будущих булочек с корицей. Идея сделать подобное пришла к ней совершенно спонтанно за завтраком, и так как Бишоп уже вторую неделю к ряду не работала в своей пекарне, то многие кулинарные изыски ныне творились дома. Решив дать тесту настояться перед печкой, Бишоп, вооружившись щёткой для мытья посуды, управлялась с последствиями завтрака, не слушая возражения Леви. Тому приходится лишь смотреть издалека на кипящую работу, гадая, хорошо это или плохо, что Катрина продолжает в который раз браться за дела с подобным энтузиазмом. – Любовь моя, давай всё же ты сядешь и отдохнешь? – стараясь не вкладывать в голос чего-то командного, спрашивает Аккерман, однако в ответ получает острый прищур зелёных глаз. Кáта упирает руки в боки, и в сочетании с её подтянутой долгими годами тренировок фигурой и покатым животом, она выглядит решительно и волевó: – Леви, я не немощная, – сведя тонкие брови к переносице уже в который раз за эти девять месяцев изрекает бывший капитан. – И не больная, – мягко продавливает голосом. На губах вдруг появляется торжествующая улыбка, перекрывающая всю воинственность – Аккерман готов поспорить на что угодно, но Кáта в этот миг словно раскрывается, как цветок на лугу перед рассветом. – Я просто бе-ре-мен-на. Это ещё не приговор… – Мне было бы спокойнее, если бы ты больше себя берегла, – всё же парирует Леви, едва наклоняя голову на бок, чтобы лучше рассмотреть жену. А Катрина в ответ заливается восхитительным звонким и ласковым смехом, однако следом вся размеренная обстановка в доме прерывается. Коротко вздохнув, Бишоп упирается обеими руками о столешницу. Быть может, раньше подобную ситуацию возможно было списать на приступ икоты или элементарно потянувшуюся мышцу или связку, что давала о себе знать, однако сейчас, беря во внимание положение, в котором находилась девушка, Леви подрывается с места скорее скорого и тут же оказывается рядом. – Кáта? – взгляд выцепляет ободряющую улыбку, но легче от такого Аккерману не становится. Осторожно положив одну руку на женскую спину, а второй придерживая за локоть, страхуя, бывший капитан всматривается в Бишоп особо пристально. – Голова закружилась? Или тошнит?.. Учитывая, что прелестей токсикоза ни в один из триместров испытать Катрине не довелось, Леви не сильно представлял, на что походит приступ перед рвотным позывом у беременной. Да и вообще, с того радостного дня, когда Кáта, забравшись рано утром на кровать и растормошив мужа сообщила, что она в положении, в их маленькой семье будто бы не так многое поменялось. Конечно, чуть скорректировалось меню, в меру сил Аккерман перетягивал одеяло ответственности и всех дел на себя, всё чаще и чаще устраивал генеральные уборки, но в целом, казалось, словно Катрина какой была, такой и осталось… – Нет… просто… – медленно подавшись назад, девушка вжимается спиной в крепкую грудь Леви, оказываясь в его объятьях. – Всё по-другому. Они слишком частые – я пока мыла посуду считала, и интервал выходит в шесть или пять минут. Это… это… Аккерман осторожно мажет губами по её щеке, стараясь отвлечь от скопа волнующих мыслей и постараться приковать внимание жены к настоящему моменту. А сам внутренне подсобирается, словно раньше – по команде “смирно!” Шесть или пять минут… Леви припоминает исписанную заметками и конспектами тетрадь, которую он завёл ещё в первые недели. Подобный интервал уже не характерен для ложных схваток, да и их чёткость и регулярность тоже указывают на обстоятельство перемены. И главное сейчас – не поддаться панике, перестав рационально воспринимать обстановку и, что ещё хуже, своей нервозностью подхлестнуть волнение жены, которой и так не сладко. – Они короткие, верно? – мягко спрашивает Аккерман, продолжая едва покачиваться, чтобы успокоить в этих движениях Катрину. Получив кивок, Леви с широкой улыбкой вновь целует её, вкладывая в голос больше ласковости: – Всё хорошо. Я здесь, рядом, Кáта, ничего страшного не произойдёт. С минуты на минуту придёт Лора и мы скажем ей, что ты… – Видимо, уже рожаю? – со смешком бормочет она. И Леви коротко смеётся, поддерживая подобный настрой, осторожно делает пробные шаги, предлагая Бишоп чуть походить и развеется в перерыве мышечного напряжения. Девушка податливо движется, накрывая своими ладонями кисти мужа. Стук в дверь раздаётся через ещё три схватки. Кáта облокачивается на спинку дивана, продолжая стоять, а Леви, совершая в меру широкие шаги, которые ему позволяет протезированное колено, впускает ожидаемых гостей. Спустя пару минут, когда произошло объяснение, и первый этаж негласно разделился на мужскую и женскую половину, дождь забарабанил по крыше с новой силой, и через окна в помещение вливался по-летнему приятно свежий воздух. Лорен Бёрч, хоть и будучи моложе Аккерманов, используя свой врачебный авторитет, убедила на время текущего осмотра Леви подождать в стороне и отдохнуть; а Райнеру – составить тому компанию. Браун, высокий широкоплечий блондин, неуютно теснился на кухонном стуле, крутя в руках кружку со свежим чаем и разглядывая подходившие в печи булочки. Также бывший воин исподлобья украдкой посматривал на капитана, лицо которого было направлено в сторону гостиной. Внешне Леви был воплощением спокойствия, и только пальцы, сдавливающие ободок чашки выдавали напряжение. Хоть силы титанов более не было в мире, а война Парадиза и марлийцев завершилась, и национальной розни пока не наблюдалось, всё же, Райнер относился к Аккерману с прежней долей настороженности, словно вечно ожидая спрятанного клинка, которым сильнейший воин снесёт ему голову с плеч. Однако сегодня что-то в этом чувстве надломилось: видя, как Леви явно нервничает из-за происходящего, что капитану ничто людское не чуждо, Браун внезапно рассмотрел в этом невысоком брюнете… человека. Чуть заискивающе потерев шею, Райнер обращается к Леви, вкладывая в слова больше уверенности: – Лора говорила, что после битвы Неба и Земли все элдийцы получили “второе здоровье”, когда обратились в чистых титанов из-за регенерации… А потому здоровье капитана Катрины наверняка позволит всему пройти без каких-либо проблем, капитан, – Браун осекается, стоит голубо-серому омуту всмотреться в него. Отпив чая, Аккерман спокойно и размеренно ставит чашку на блюдце, поправляя: – Мы в отставке, Райнер. Больше совершенно не при деле. Так что не зови ни меня, ни её капитанами. Особенно Кату, ради своего же блага. Её и в обычные дни это раздражало, а сейчас… Лишний стресс точно не нужен… – замечая, как от подобной нотации Браун поникше опускает плечи, чуть ли не заливаясь краской от стыда, Леви быстро добавляет: – Но спасибо. Правда. Я рад, что Лорен и ты согласились приехать и сейчас здесь. – Пустое, кап… – привычное обращение приходится проглотить. Так и не решив, в какой форме всё же уместно обращаться к некогда старшему по званию – “мистер Аккерман” или уважительное “Леви” – Райнер с запалом продолжает, от волнения переходя на более приятную тему: – Лора свою практику обожает. Вы не представляете, сколько она проводит времени в больнице Новы, откуда мы приехали… И Леви слушал вполуха, сколь восторженно и живописно Браун рассказывал о своей жене и этот полуразговор завязался столь же быстро и неожиданно, как образуется узел на длинной верёвке, оставленной на ветру; но всё же, душа бывшего капитана была совершенно не здесь. И он напряжённо вслушивался в приглушённые обрывки слов из гостиной, где Лорен, завершив осмотр, говорила прогноз. На кухню впорхнула Габи. Её хлопковое платье, оттеняющее желтизной глаза и волосы, делало девушку похожей на яркий солнечный лучик вдруг пробравшийся через дождливые тучи. Серьёзно смерив мужчин не по-детски серьёзным взглядом, она хозяйственно принялась копаться в посуде, и в итоге поставила на плиту чайник. – Через минуту можете туда идти. Тётя Лора говорит, что раскрытие около трёх сантиметров и сама госпожа Катрина держится очень хорошо… – деловито заявляет она, оплавляя белый фартук, повязанный на время пребывания в доме и ассистенции врачу. Райнер придирчиво хмурится: – Габи, понимаю, ты ещё слишком юна, но такие подробности лучше… Молодая Браун тут же награждает двоюродного брата гневным прищуром, и, подбоченившись, заявляет: – Тебя сюда никто не тащил, сам знал, что сегодня возможно будут принимать роды. А я вообще хочу выучиться и стать, как тётя Лора, врачом. И не буду играть в постыдную игру «заменяй всю анатомию другими словами или вообще молчи». Роды – это естественно. Так что… – не найдя более весомых слов и аргументов, шатенка высовывает язык, экспрессивно выражая Райнеру всё скопившееся раздражение. Браун откашливается, несколько стыдливо оглядываясь на капитана: – Всё же… прояви уважение… – мужчина обрывается, когда Леви коротко машет рукой, пытаясь прервать столь мелочный и ненужный спор, возникший на ровном месте. – Она права, Райнер. Для меня было бы неуважением, если бы Габи ничего не сказала. А роды – это, действительно, естественный процесс, и стыдиться тут нечего… – Аккерман осекается, чтобы подсказать девушке, где лежат чистые выглаженные полотенца, а затем вновь поворачивается к бывшему воину. Тонкие мужественные губы, пересечённые шрамом, складываются в полуулыбку. – Мне хочется знать и понимать, через что проходит моя жена, ведь только так я могу хоть чем-либо ей помочь. И если тебе неловко, то, думаю, Лорен не станет возражать, вернись ты обратно домой… Габи скоро шныряет, перетаскивая стопки полотенцев с кухни на второй этаж, в спальню. А Браун, пристыженный, заливается краской, крутя в руках чашку. От сконфуженности, с его языка вдруг срываются совсем иные слова, клубившееся на краю сознания всё это время: – Вы… такой спокойный, будто бы вам и вовсе не страшно. Неужели вам не страшно?.. Бывший капитан едва слышно усмехается – приятно знать, что со стороны он держался молодцом, хотя внутренне дрожал. Отступив от стола и сделав несколько шагов по направлению к залу, Леви коротко бросает через плечо: – Конечно, страшно, Райнер. Но бежать от этого я не собираюсь…⊱⋅ ────── • ✿ • ────── ⋅⊰
Дождь мерной пеленой окутывал город, баюкая и успокаивая. Мокрый шелест листвы под окнами и дробный барабанящий шелест по крыше – в этих звуках было просто забыться, особенно, если мысли после долгого трепета вдруг затихли, и всё, что Катрина могла чувствовать и воспринимать в полной мере, медленно шагая в затемнённой спальне, это внутренние ощущения собственного тела и Леви – его касания и его слова. Кáта уже потеряла счёт времени. Оно будто бы перестало существовать и появлялось в её жизни только когда кто-то иной – Лора, вновь проводившая осмотр, или Леви, находившийся подле жены теперь постоянно – взглянув на часы, озвучивал цифры. Блёклые математические отрезки воспринимались Бишоп сейчас тоже по-своему: она увязывала их с испытываемым. Так что теперь полдень казался для Катрины той надломной чертой, когда размеренные схватки участились, а затем сменились иными по силе, а Бёрч с улыбкой сообщила о динамике и в воздухе повисла фраза “уже пять сантиметров”. К часу дня пришлось сменить во второй раз графин с водой, заставив Габи бегать на кухню, потому что Леви, неизменно следуя вычитанным наставлениям каждые двадцать минут просил сделать пару глоточков и периодически вода оказывалась подслащенной. Подойдя к шторам, она рассеянно провела пальцами по отделке, размышляя, а стоит ли распахнуть занавески и, быть может, впустить в комнату свет, как позади раздался тихий вкрадчивый голос: – Не стоит, любовь моя. – Аккерман оказывается рядом и, заглянув в зелёные глаза, напоминает: – Окситоцин вырабатывается лучше в темноте… Интонация – ласковая, размеренная – обволакивает целиков. И Кáта, повернувшись, доверчиво улыбается мужу, точно зная: он её надёжное прибежище в испытаниях. Эта мысль уже столь давно обратилась надёжным фактом, что Катрине более не требовалось каких-либо поступков, дабы подкреплять утверждающий штамп. Однако когда глубокие вдохи учащаются, и Леви сам помещает руки жены на свои плечи, позволяя опереться, чтобы пережить схватку, а его шершавые ладони заботливо ложатся на область крестца, начиная массажировать кожу, в женском сердце разбивается склянка с радостью. Становится так приятно и тепло, а главное – безопасно. И хоть в текущий момент, переживая пик схватки, Кáта едва может увязать слова друг с другом, всё её естество желает выразить благодарность ему. – Дыши, Кáта, хорошо? – размеренно шепчет Леви, касаясь губами кудрявой макушки. Наверное, в его голос вплетено солнечное золото, иначе трудно объяснить, как простые фразы так мягко успокаивают и наставляют родного человека. – Если хочешь звучать – звучи. Ты никого не побеспокоишь… Глубокий вдох и медленный выдох… Да, продолжай, ты такая умница… Буква “у” ощущается приятнее всего. Уткнувшись в мужскую ключицу носом, Кáта выдыхает, позволяя мягкому звуку и воздуху забрать всю боль с собой до остатка. Когда-то, ещё в первый год обучения в Кадетском корпусе, разговаривая на вечерних посиделках в кругу девчонок, одна девушка поделилась, будто бы видела роды, а роженица кричала, как резаная. Сейчас, осознавая всю бесполезность надрывного вопля и пользу кислорода, Бишоп следила за дыханием, подстрекаемая напоминаниями Леви. – Хочешь перекусить? – уточняет Аккерман, очерчивая ладонью лицо Катрины, мерно чертя линии пальцами. Та лишь качает головой. – А воды? – Хочу умыться… И обтереться, – поразмыслив, заявляет девушка, едва смеясь. – Я вся вспотела и теперь противно липкая… – Немного мокрая. Но это поправимо. – Леви мажет губами по её лбу, сцеловывая испарину, а следом – переплетает их пальцы, складывая руки в замок. Кáта угадывает намерения мужа, и, улыбаясь, следует за ним к столу, на котором расставлены множественные атрибуты: полотенца, тарелка с фруктами, стаканы и графин с бодряще-освежающей водой; чуть поодаль – несколько тазов, сложенных один в другой, тёплый чайник и заварник. Далее всю столешницу занимал внушительного размера саквояж, принесённый Лорой. Размеренно покачивалась, почти пританцовывая под аккомпанемент тихого напевания Катриной привязавшейся мелодии, услышанной недавно, Аккерманы оказываются у искомого. Пока Кáта опирается руками на стол, отдыхая в перерыве мышечного напряжения. – Любовь моя, не хочешь сесть или лечь? – уточняет мужчина, берясь за графин и таз. – Я смотрю, тебе весь день хочется меня усадить, – язвительно прищуривается Бишоп, перенося вес с ноги на ногу. Её дыхание становится чуть глубже, а затем на выдохе вновь звучит растянутая, словно горячая карамель, буква “у”. Переждав, Кáта осторожно, пробно распрямляется, зачёсывая жутко вьющиеся волосы пятернёй к затылку, и сама берёт чашку с водой, осушая её всю. – Нет, пока я вполне могу стоять, я буду. Это же лучше и для меня, и для малыша… Леви кивает, не желая давить. – Просто, если ты захочешь, скажи, пожалуйста. Я помогу… И вообще, если чего-то захочешь – говори, ладно? – ловко управившись с посудой, он подносит смоченное полотенце и осторожно касается женской кожи, стирая пот. И в полутьме спальни зелёные глаза безмолвно и благодарно смотрят в голубо-серый омут. Наверное, только ради этого взгляда и осознания – что его слабые, блёклые и мелочные действия вообще даруют ей долю облегчения – Аккерман бы свернул горы… Время вновь играет в прятки, скрываясь в перипетии обстоятельств. Схватка. Осторожное покачивание, стакан воды. Снова схватка, которую Бишоп удаётся плавно продышать. Влажное полотенце прикладывается ко лбу и грудине. Кáте то жарко, то холодно. Лишь периодические мышечные сокращения остаются неизменной константой текущего дня. Вновь, вновь и вновь. Чаще и чаще. Давление внутри становится всё ниже и ниже. Туалет, ходьба по комнате, массаж, схватки, проверка Лоры – всё мешается обратно в единое полотно. Постепенно глубокий вдох сменяется медленным-медленным, тягучим выдохом, в конце которого напрягался и пресс, и диафрагма. В какой-то момент доктор Бёрч приходит в спальню и помогает нагромоздить в изголовье кровати кучу подушек, чтобы лёжа Кáта всё же находилась в полувертикальном положении. Стоит соприкоснуться с мягкой периной и ощущение минут исчезает из мироздания – Кáта проваливается в лёгкую, невесомую дрёму, прерываемую новой схваткой. И именно в этот момент Бишоп вдруг ощущает всю скопившуюся в её теле усталость за эти семь часов. А от осознания, что в комнате происходит явное волнение – теперь Лорен и Габи всё чаще заходили и раскрывали саквояж – что всё явно ожидают продолжения этих тягот или, возможно, их умножение в скором времени, Катрина повязает в беспомощности. Ухватившись за руку Леви, она принимается быстро-быстро шептать: – Милый, скажи им, что я не буду рожать сейчас. Я посплю часик, всего часик и тогда… – Любимая… Лорен в чистом, стерильном халате тут же появляется рядом, приободряющее улыбаясь сквозь маску: – Нет, нет, сейчас никто спать не будет. – Габи, тоже в медицинском одеянии, вносит зажжённые свечи, устанавливая те для работы врача. – Уже видна головка, надо ещё немного постараться. Совсем чуточку, капитан… Кáта, вновь выдохнув на схватку, запрокидывает головы на подушку. Слова доктора действительно открывают в ней второе дыхание, а поцелуи, которыми Аккерман покрывает её руку, всё ещё держащую его, приятны и отвлекают. Всё же, жмурясь, Бишоп тихо проговаривает в потолок: – Назовёшь меня ещё раз капитаном, Лорен, я тебя укушу, – мягкий смех разливается в спальне. И Леви не давит ухмылку, ложащуюся на его губы: сквозь шуточную угрозу, он точно узнаёт в блеске зелёных глаз Кату, которая твёрдо решается идти до конца. Свечи горят бесшумно, медленно правясь. Лишь изредка пламя того или иного столпа света покачивается от перемещений ассистирующей Габи или шумного дыхания роженицы. Сейчас становится больно. Эта болезненность, сопровождающая непосредственное активное рождение, вдруг ощущается Катрине сродни предательству собственного тела. Браун перекидывает через изножные столбы кровати полотенце и впихивает эти концы в руки Бишоп. И Кáта тянет ткань, следует указкам Лоры, напрягая пресс, прижав подборок к груди и дыша правильно, но всё же подспудно ей кажется, будто бы сейчас она достигнет предела своих возможностей. А затем предел сдвигается дальше и дальше, и их гонка чудится бесконечной… Суматоха, предшествующая чему-то, застигает Леви у изголовья. Всё это короткое мгновение он чувствовал отчего-то себя виноватым в её страданиях. Наверное, если бы природа могла даровать им выбор, кому производить на свет дитя, Аккерман без сомнения и сожаления решил взять боль и муки в свои руки. Но всё, что он мог делать, это быть рядом. И Леви был. А тем временем Кáта, ощущая боль, несравнимую ни с чем испытанным ранее, прикрыв глаза, чтобы полностью уйти в себя и ощущения своего тела, невольно подумала: “стоило ли вообще решаться на ребёнка, если в мире существует подобные страдания?” Эта фраза пролетела быстро, словно молния, однако возымевший эффект оказался велик. Сжав полотенце изо всех сил, повинуясь услышанной команде вновь глубоко вдохнуть и напрячь пресс, Катрина рассматривала мысль под микроскопом сознания. А мир вокруг будто бы замер, повинуясь внутреннему конфликту, и Бишоп вновь и вновь проговаривала острые слова, ведь казалось, что время не сдвинется дальше, пока она не найдёт в себе ответ. Вечернее солнце всё же прокрадывается через дальний уголок штор, выхватывая из темноты пёстрые пятна. Вот свет разливается на щеке сосредоточенной Лоры, которая в белой шапочке скорее напоминает повара, нежели врача; вот солнце ласково касается лица вспотевшей от беготни Габи – она входит в спальню нагруженная свежими тёплыми полотенцами и запальчиво подбегает к кровати, желая помочь старшим. А вот свет очерчивает мужскую руку, которая мелькает перед лицом Кáты, чтобы следом ласково зарыться в мокрых каштановых кудрях и подбодрить – ей не требуются глаза, чтобы узнать мужа. И присутствие Леви в такую минуту, его добровольное и столь желаемое не вмешательство, но участие отчего-то подсказывает Катрине ответ, сокрытый в сердце. И она, подчиняясь, выдыхает. Мир всегда был и будет полон жестокости и боли. Это камень преткновения сотен тысяч поколений земли, который не разрушится в одночасье. Даже лишившись титанов, мир не перестал быть менее оскалистым, зубастым и опасным для таких хрупких созданий как люди… Слишком маленьких, слишком смертных… Однако было и что-то в существовании особенное, неописуемо прекрасное – целый купаж сплетённых вместе искрящихся обстоятельств, которые делали жизнь действительно стоящей всего перенесённого… Даже солнечный свет, внезапно появившийся в спальне, рассёкший пелену дождливых туч, осторожное сокровенное касание любимого человека, дыхание и слова – мелочи, складывающиеся в восхитительную мозаику счастья… Прекрасную и желанную… Это был ответ, давно известный её душе, влитый в самую сердцевину, и сейчас, на грани чего-то нового, Кáта в полной мере ощутила всю правильность. Время сдвигается с мёртвой точки. Заканчивающийся шумный выдох мешается с наступившим в комнате переполохом. Лора что-то спешно говорит Габи, а девочка бросается к столу с инструментами, и, смеясь, проговаривает вопрос, который также тонет в воздухе, не касаясь ушей Катрины. Бишоп, совершенно обессиленная, падает на подушки, мечтательно улыбаясь. Ей становится так легко, как никогда не бывало на сердце. А чувствуя тёплый поцелуй, касающийся её лба, Кáта лишь сильнее убеждается… во всём… Ресницы распахиваются, и зелёные глаза встречаются с голубо-серым омутом и белёсым бельмом – столь родными и желанными. Леви смаргивает подступившие слёзы и с новым поцелуем горячо шепчет рвущиеся наружу слова: – Ты умница, любовь моя… Ты справилась, Кáта… Я так тебя люблю… – она слепо тянется к нему ладонью, и Аккерман тут же перехватывает женскую руку, заключая в приятный плен своих. Его поцелуи становятся всё более хаотичными, но по совершенно иррациональной причине – ещё более искренними. – Спасибо, любимая… Спасибо… Катрина улыбается, но тут же потерянно сводит брови, порываясь приподняться: – Почему… Почему он… – слова обрываются вдохом, а следом – смехом. Ведь в тот миг, как она хочет договорить вопрос: “Почему он не кричит”, в комнате раздаётся надрывный детский плач. Пережатая щипцами пуповина побуждает малыша раскрыть пухлые губы и впервые вдохнуть полной грудью, расправляя лёгкие. В то же мгновение плач становится ближе, ведь Лора подносит что-то дергающееся розовое и наспех завёрнутое в полотенце… Живое… И перенимая этот подарок, Кáта вдруг ощущает, как по щекам бегут слёзы. Чаша её души переполняется, расплёскивается, заливая, кажется, всё вокруг, охватывая целый мир во всех его проявлениях. – Поздравляю, у вас мальчик, – голос Лорен кажется и близким, и далёким одновременно: Кáта слышит только мерное кряхтение, издаваемое хрупким ребёнком на её руках. – Вы большая молодец, Катрина… Маленькое сморщенное личико, пухленькие щёчки и ручки с крохотными пальчиками, что, дергаясь, словно всё пытались ухватить нечто важное. Прижимая хрупкого новорождённого, кожа к коже, Бишоп невольно не могла перестать улыбаться и плакать. Сложно было вообразить, как только двое людей могут создать нового живого человека, и тем не менее… Кроха, влажный, льнул к Кáте, кряхтя и упрямо сопя. Как странно всё же получалось: мы рождаемся сквозь боль и испытываем боль с первого вздоха. Боль пропитывает каждую клеточку и каждую секунду, незримо таясь в закоулках пути в будущее. Однако… Кáта снова заплакала, не в силах сдержать душевного порыва: жизнь стоит этой боли, ведь она дарует так много. Леви, наклонившись, пробно, осторожно коснулся пальцем розовой кожи пухленькой руки сына, и невольно сглотнул. Катрина, утерев слёзы, тут же предложила: – Хочешь взять на руки? Недолгое колебание, вызванное множественными опасениями, развеиваются, стоит совершить короткий кивок. Вся натура Аккермана вдруг выражается в этом жесте – прямом, волевом и точном. У него родился сын от единственной и любимой женщины, сумевшей полюбить вопреки нелёгкому характеру – от такого лишь сущий глупец отступит. Кáта плавно приподнимает кроху, и, видя смешанные чувства мужа, тихо ободряет: – Он тебя не укусит… – их ладони соприкасаются, когда Аккерман подставляет руки. И девушка вдруг с острой улыбкой добавляет: – Пока что не укусит. У него же ещё нет зубов… Леви осторожно поднёс трепещущее создание к грудине. Конечно, он читал что-то в книгах и выпрашивать Лору, а ещё, пока никто не видел, тренировался держать "ребенка" заменяя того продолговатой подушкой, однако сейчас эта “подушка” дергалась, морщила нос, была тёплой и издавала звуки. И все же… Аккерман огладил розовую контрастную кожу, всматриваясь в маленькие черты, чувствуя необъяснимую привязанность к новому существу, что только-только появилось на свет. Глаза бывшего капитана вновь увлажнились. “Ещё нет” – повторил про себя Леви слова жены, мечтательно улыбаясь. – “Ещё нет, но обязательно будут… И как же это будет прекрасно…” – Знаешь… – шепчет он, осторожно придерживая сына и наклоняясь, желая поцеловать лоб Катрины, покрытый остаточной испариной. – Всякий раз, когда я думаю, что люблю тебя сильнее всего на свете, ты умудряешься доказывать мне: это чувство может быть ещё более бездонным… Ребёнок тихо покряхтывает, шевеля губами. Быть может, кроха пытается улыбнуться, а, может статься, малыш едва понимает, что происходит вокруг и кто он такой в этом огромном мире. Но пухленькие веки медленно распахиваются, и на Аккермана коротко всматриваются бездонные голубые глаза. Такие яркие – Леви на мгновение замирает. Хоть из всех доступных книг мужчина знал: истинный оттенок радужки установится позже, и самому Аккерману желалось бы, чтобы итоговый цвет походил скорее зелёный, нежели голубой, всё же… Голубые омуты напомнили одного человека, столь важного для их семьи… – Я понимаю, что вы узнали пол лишь сейчас, и спрашивать, скорее всего, рано, – мягко проговаривает тем временем доктор Бёрч, складывая медицинский инструментарий в саквояж. – Но всё-таки, может, у вас есть идеи для имени?.. Кáта вновь берёт сына на руки, и кроха беспомощно прижимается розовой кожей к коже матери, вызывая у той внутренний трепет, несравнимый ни с чем кроме одного единственного слова – счастье. Бишоп осторожно оглаживает подушечкой пальца покатые щёчки, и на это движение младенец тут же слепо поворачивает голову в сторону, повинуясь древней силе рефлекса. Коснувшись лямки сорочки, желая приложить ребёнка к груди и накормить его молозивом, Кáта поднимает взгляд. Солнечный свет лучом пересекает зелёные глаза, подчёркивая блеск, играющий в них с живостью, и, переглядываясь с мужем, она читает в голубо-сером омуте одобрение задумки, вдруг пришедшей им обоим в голову после вопроса Лоры. – Его зовут Вин… – Катрина осторожно целует сына в лоб, словно закрепляя слова в паутине Судьбы. – Эрвин Аккерман… В коридоре раздаются крадущиеся шаги. Из приоткрытой двери выглядывают любопытные лица – Райнера и Габи, которую Лора отправила отдыхать. Однако девушка возвращается обратно, заискивающе рассматривая выхваченную золотым вечерним светом кровать. Леви оборачивается, встречаясь глазами с Брауном. И вдруг что-то внутри Аккермана окончательно разглаживается. Как непредсказуема бывает судьба: едва ли десять лет тому назад они с Катриной, капитаны Разведкорпуса, сражающиеся с титанами и живущие в плену Стен, могли вообразить, будто решаться завести ребёнка, а ещё, что на их дитя будут в такой безопасной близости смотреть бывшие враги Парадиза… и соратники в спасении Мира… Сложно было поверить в подобное, однако жизнь оказалась таковой. Запутанной, многогранной, полной боли и радости в самых разных пропорциях. И сейчас Леви и Кáта были просто счастливы. Безмерно счастливы…Пока нет комментариев. Авторизуйтесь, чтобы оставить свой отзыв первым!