Синяки и прочие мелочи

      Кулак со свистом прошёлся очень близко, чудом грации не задев скулу. Кáта пружинисто уклонилась – но не стала отходить далеко. Дыхание чуть сбилось, ведь Бишоп уже несколько раз атаковала с подлёта, быстро уходя в дистанцию, однако отдыхать было некогда. Она собрала последние силы, оставшиеся после схватки, и бросилась на противника.       Тяжело хватая ртом воздух, мужчина замахнулся снова – теперь прицеливаясь точнее. Высокий, поджарый, он чем-то напоминал титана, забредшего за Стену по случайности и надевшего солдатскую форму. Кто-то из зрителей, столпившихся вокруг них, даже ахнул от избытка чувств и напряжения.       Офицеры же с нашивками корпуса Разведки, напротив, захлопали, создавая поддерживающий шум атаки:       – Давай, Бишоп! Так его!       Катрина, сжав губы, уже летела стрелой. Решив воспользоваться разницей в росте, она нырнула прямо под удар. Сгруппировавшись, прокатилась по песку, оказавшись практически за спиной исполина и тем самым – выиграла долю секунды. Решающее мгновение.       Мышцы напряглись до предела, когда капитан перехватила запоздалый рассинхронный удар – мужчина попытался сориентироваться и контратаковать её размашистой оплеухой, однако в подворотнях таким только дразнятся. Бишоп быстро шагнула вперёд, вцепляясь кулаком в форменную рубаху, и, уперевшись ногами в песок, развернула корпус, наваливаясь всем телом сразу, вниз.       В этот миг Кáта стала осью: плечо под его грудью, бедро – поперёк его центра тяжести, спина – тем самым рычагом, на который он сам, по инерции, и навалился. И масса тела, которая казалась преимуществом в этой схватке, сыграла злую шутку против хозяина.       Солдат Гарнизона даже не сразу понял, что произошло: его вес уже ушёл вперёд, опоры под ногами не осталось вовсе.       Песок полигона с глухим, тупым звуком принял удар. Облако мелкой пыли взметнулось вокруг них, оседая на форме, открытой коже и волосах. Однако, жмурясь, Кáта и не думала выпускать противника из расставленной ловушки. Возня шла нешуточная, но даже сквозь туманные клубы и расстояния было видно: капитан лейтенанту уступать не собиралась. Не расцепляя пальцев с захвата на запястье, Бишоп крутанулась – мгновенно прижимая мужчину к земле: колено в бок, ладонь – натянув вместе с рукой противника – к углу лопатки, в замок.       Офицер Гарнизона зашипел, попытался дёрнуться – раз, второй – и замер. Всё было кончено.       – Стоп! – рефери тут же вклинился в круг, призывая разойтись. – Победа присуждается Разведкорпусу.       Очередной бой на чемпионате корпусов был окончен. Катрина быстро отстранилась, освобождая солдата из захвата. Сердце стучало равномерно быстро, отдаваясь вибрацией и в горле, и в висках. Приводя себя в норму, она отряхнула руки о бёдра от налипшего песка и невольно оглянулась – рассмотреть всё честное собрание.       А на крытом полигоне сейчас царил аншлаг: в высоком здании, созданном специально для тренировок, в неподходящие погодные условия, собрались представители Полиции, Гарнизона и разведки. Слышались звуки возни, ударов, криков от судей, гама сослуживцев и множественных наслаивающихся шепотков, складывающихся в общий вой улья. Где-то даже маячили представители короны со священниками культа Стен – безмолвная власть, маячившая тенью даже за всесильным Дариусом Закклаем.       Толпы образовывали то тут, то там круги, становясь по периферии окружности – внутри, на расстоянии в семь метров, и происходил бой оппонентов. Принимающие участие офицеры все были одеты мало формально – из-за большого количества схваток в турнирной таблице – в основном форменные штаны и рубахи. Поддерживающая публика же была по уставу, с иголочки. Однако и напускная, и истинная серьёзность вмиг разрушалась, когда на песчаный ринг выходили представители их подразделения – солдаты хлопали, улюлюкали и всячески поддерживали сослуживцев.       Никто не оставался в стороне – полигон напоминал бурлящий эмоциями котёл, варево которого, изначально, задумывалось для поднятия дружественного братства среди разных корпусов. Обмен опытом, более близкое и долгое общение в толпе и на ринге – сцепляющий цемент таких разных, но отважных людей. Однако всего за первое состязание, пару-тройку лет тому назад, происходящее очень быстро превратилось в идеологическую битву – за честь и общественное достояние.       Полиция и Гарнизон кичились опытом: им часто доводилось сталкиваться с общественными беспорядками, сходясь в рукопашную. Вопреки этому расхожему аргументу, сражающиеся за Стенами разведчики каждые три года бросали вызов, тесня с пьедесталов бахвальных баловней судьбы – в общей массе их было меньше, однако титаноборцы брали качеством, отточенным и закалённом в смертельных плясках с гигантами…       Позади зашуршал песок, и Бишоп с привычной настороженностью повернула голову на приближающегося. То был её противник – высокий и статный офицер Гарнизона. Мужчина, уже утерев пот со лба, возвышался над Катриной на добрые две головы.       Кáта первая протянула ладонь в немом жесте примирения:       – Вы бились очень стойко, лейтенант. – Она чуть шире улыбнулась, когда колосс всё же сжал её руку и для вида встряхнул. – Но на будущее – не недооценивайте рост противника.       Офицер Хрисс усмехнулся на подобное замечание. Он уже медленно оттаивал от результата боя и, вероятно, пытался упомнить все возможные допущенные ошибки.       – Да уж. Прямо как в детских считалках про Льва и Мышонка. “Мышка – крохотный комок, но смекалка – вот урок: Льва из беды спасла она”…       – “Хоть мала, да сила в ней видна”, – закончила Бишоп вместе с ним, ухмылкой отгоняя дурные помыслы, словно упоминание известной присказки, повёдшейся откуда-то из глубин народной мудрости, носило уничижительный характер. Всё-таки, хоть Хрисс и сравнивал себя со Львом, он, однако, признавал свой проигрыш. Девушка беззубо пожелала: – Удачи вам в следующем состязании.       В ответ солдат раскатисто расхохотался – ведя подбородком в бок, чтобы указать на большое табло турнира, возвышающегося над полигоном.       – Спасибо, капитан. Удача мне сейчас очень пригодится… Но в тройку лучших мне уже не светит попасть, смотрите – моё имя уже упокоили напротив Дитриха из Полиции. – Он с неудовольствием наморщил нос, как если бы уже представлял предстоящую сумятицу на ринге и жёсткий удар о песчаный пол вновь.       Катрина инертно оглянулась на деревянные доски, которые сметливые младшие офицеры разных корпусов размещали в порядке турнирной таблицы побед и проигрышей. Плашка, на которой углём было выведено её имя, пока ещё не появилась снова, как и многие другие – видимо, производился подсчёт количества побед для выверения следующего противника. Бишоп скользнула взглядом выше, замечая четвертьфинальный сектор. В одном из двух сражений уже виднелся участник.        “Леви”…       Под именем аккуратно красовалось обозначение к принадлежности к разведке и название отряда. Почувствовав острую гордость, Кáта невольно улыбнулась – в ей не было ни тени сомнений, кто выиграет этот турнир, даже если напротив будут лучшие имена Полиции или Гарнизона.       В этом году, в связи с проведением соревнований в период надлома зимы и весны, очень многие солдаты выбыли по причине болезни: например, второй по силе в разведке, Мик Заккариас ныне отлёживался, уповая на возвращение обоняния в скором времени; чихала и температурила Нанаба. Простудился и капитан Несс. А Ханджи, хоть и не болела, но с радостью закопалась в новых теоретических моделях волокон тросов для поимки титанов. В общем и целом, на полигоне от разведки сражалось менее десятки.       Командор корпуса также присутствовал, однако занимал должность при главных судьях: Эрвин Смит сидел за длинным судейским столом, соседствуя с Закклаем и Шадисом, чьё кадетское подразделение вовсе не принимало участия, а потому – Кит являлся идеальным непредвзятым арбитром.       Смит, откинувшись на спинку стула, следил за всем происходящим с видимым невозмутимым спокойствием. Перед ним лежали протоколы, списки участников, их краткие характеристики, и, скрывая порывы нервов, массивные руки Эрвина время от времени крутили бумаги меж пальцев, создавая иллюзию вовлечённости и контроля. По столь собранному виду человеку незнающему едва ли становилось ясно недоразумение: вопреки раскатам разума Смит не смотрел на бой как командор, он наблюдал как мужчина.       Он клял себя, призывая тело и разум к порядку, вынуждая не пытаться всякую минуту сверлить глазами то таблицу, то один из рингов, где виднелась каштановая кудрявая макушка – и почти справлялся. Однако когда младшие офицеры наконец подняли плашку напротив имени Леви – тут Эрвин уже был бессилен. Тело подалось скорее, рубя пространство кинжалом.       Поднявшись, командор даже вскинул руку:       – Главнокомандующий Закклай, позвольте, но это против правил.       Сидевший доселе монументальным изваянием, Дариус медленно поднял голову от протоколов – с той выверенной неторопливостью человека, который привык, что мир подождёт, пока он закончит мысль. Пожилой командор всех военных корпусов едва сдвинул очки для близи на переносицу, и флегматично взглянул не столько на Смита, сколь сквозь него.       – Против правил, командор? – переспросил он без нажима. По увядшему в глазах Эрвина блеску, Дариус уже понял, что разведчик внутренне смутился пропущенному уставному формуляру – спросить перед предложением, а, тем паче, претензией, разрешения у старшего по званию к обращению. Однако турнир носил общую атмосферу, укутанную в неформальную вуаль, и Закклай едва улыбнулся в свою седую бороду, подбадривая: – Поясните нам с командующим Шадисом, что такого вопиющего…       Дариус перевёл взгляд на таблицу, задержался на двух именах – ровно на столько, сколько нужно, чтобы всё проверить ещё раз – и лишь затем снова посмотрел на Эрвина, завершаю начатую мысль:       – …Вы обнаружили? Сколь мне не изменяет память, регламент не запрещает встречу офицеров одного корпуса на ринге. Такое бывало, да и уже не раз.       – Вопрос не столь в принадлежности, сколько в их… – взяв себя в руки, Смит уселся обратно на стул, вкладывая в голос центнер рационального тона. – …особом положении.       Шадис хрипло хохотнул, сцеживая улыбку в кулак и маскируя приступ весёлости под кашель для публики вокруг.       – Командор, неужели вы выспрашиваете особое условие для своих любимчиков корпуса? – подначивает бывший начальник, с неожиданной шкодностью в усталых тёмных глазах. Казалось, будто даже его лысина – и та блестела с озорством.       Если Эрвин и смутился выпаду, то вида не подал. “Своих любимчиков”. Он внутренне вскипал, однако краска оставалась под кожей, не смея проявляться стыдливым румянцем.       – Никак нет, сэр, – Смит сказал, как отрезал, без излишеств. – Как вы помните, капитан Леви и капитан Бишоп являются единственной женатой парой среди разведчиков.       Шадис приподнял бровь, но на этот раз не рассмеялся – старик словно пытался залезть сквозь все преграды в голову бывшего подчинённого для извлечения глубинных мотивов текущего. Дариус медленно обвёл взглядом Эрвина. Очки для близи съехали чуть ниже, и он поправил их привычным жестом, предупреждая падение.       – Я прекрасно помню день их бракосочетания, командор. Однако брак – это не болезнь, он не отменяет присяги, – поразмыслив, произносит Закклай устало. – И не является препятствием для службы.       – Так точно, – с готовностью согласился Смит. – Однако этично ли с нашей стороны требовать с них…       Закклай поднял мозолистую ладонь, останавливая готовящееся цунами доводов ещё в зачатке.       – Вы полагаете, ваши капитаны не способны разделить личное и служебное?       – Я полагаю, – фраза вышла с нажимом, допустимой от командора в отношении безукоризненно ценных подчинённых, – мои капитаны более чем способны разделять брак и мундир…       Позади судейского стола, на трибуне, выделенной для аристократов и представителей культа Стен, пробежался мерцающий множественный шёпот – гости мероприятия с интересом поворачивали головы в сторону главнокомандующего и командора разведки, жадно ловя слухом произносимые подробности.       – Супруги? – вопрошал молодой девичий голос, прикрытый веером. – Уж не те ли, о которых любят болтать?..       – Да, его ещё зовут сильнейшим воином – стоит целого отряда. Несколько лет назад он взял в жёны кого-то из офицеров разведки. Даже в газетах писали, помните?       – Великие Стены, спасите этих несчастных. Он же её размажет…       – Полагаю, Сина, Мария и Роза смилостивятся над всеми несчастными детьми, – прозвучал тихий, распевный голос старшего проповедника Культа, восседавшего не так далеко от судейства. – Кажется, брат Недеям закреплял этот союз перед ликом любящих и скорбящих Стен… О, бедные дети, – тон у служителя тёк ровным и сладким потоком, как янтарный мёд. – Чтобы муж и жена сошлись в смертоносной схватке на потеху толпе…       Культист сделал драматическую паузу, дав своим словам осесть в наступившей тишине. Его глаза, маленькие и проницательные, удерживались на спине Закклая, будто ощупывая броню на предмет слабого места. Когда стена Мария пала – культ фениксом восстал из пепла, жадно пытаясь на фоне массовой паники забрать все сферы жизни королевства под своё крыло. Эрвин, наблюдая краем взгляда за таким высокопоставленным гостем, ещё больше внутренне напрягся – высказывать подобное прямо под носом у Дариуса сравнимо прямому вызову.       В простой светской беседе разыгрывалась явная шахматная партия. И, что более неприятно, на доске Смит был, хоть и не пешкой, однако и не ферзём.       – Конечно, главнокомандующий лучше ведает, что допустимо в его войске. Нам ли судить о холодном металле, когда мы – дети глины и правды?… – служитель мельком улыбнулся, кладя ладонь поверх своего грудного украшения – из трёх щитов, символизирующих каждую из Стен. В чертах его спокойного лица проскользнула тень, подспудно простирающаяся угрозой. – …Хотя есть не только мундиры, но и высший суд, суд наших богинь. Командование держит в повиновении тела, но не сердца. Те принадлежат лишь милостивым Стенам…       Шёпот – в силу строения судейского президиума и сидячих мест публики, возвышающиеся ступенями – был оглушительным. Смиту заставил себя ни в коем случае не смотреть прямо, дабы не подавать проповеднику удовольствия быть услышанным. Взгляд его безысходно пилил Закклая, чей слух точно пребывал в здравии. На мгновение командору показалось, будто бы под стёклами очков Дариуса, в глубине свинцовых радужек, заиграли огоньки.       Старик выпрямился, упираясь о стол обоими массивными ладонями. Вся его фигура будто бы нависла над полигоном смотрящим коршуном, призывающим к верности и порядку. Закклай снисходительно усмехнулся, тихо спрашивая:       – Командор Смит… Кому принадлежат сердца разведчиков?       Ответ не мог быть иным. Сложив пальцы в кулак, Эрвин ударил им в грудь – в характерном форменном салюте, отчеканивая:       – Они принадлежат Корпусу, главнокомандующий. Каждый солдат идёт в бой с девизом “Посвятим наши сердца”…       – Очень хорошо. – Дариус авторитетно кивнул, рассматривая, как на песке формировали большой круг – намного шире тех, что делались для предыдущих этапов. Внутри, медленно расхаживаясь по короткой спирали, грациозно кружились невольные зачинщики ситуации – их камень преткновения – капитан Леви и Бишоп. Сдвинув очки для чтения, Закклай был готов поклясться – эти два хищника, выбравшиеся из джунглей, кишащих титанами, в подобной обстановке беспечно переговаривались. Девушка даже улыбалась.        “Из какой стали ты их выковал, Эрвин…” – удивлённо подумал глава объединённых корпусов, щурясь на такое явление. – “Или где отыскал, что с ними сотворил, если твои женатые офицеры столь спокойны в этой буре…”       – Как я уже говорил, – Закклай выпрямился, произнеся громко – эхо пронеслось к потолку полигона, вмиг заставив всех замолчать на полуслове, – регламент не делает исключений для кого-либо. Братья, сёстры, супруги, сватья, зятья… Если мы начнём создавать прецеденты для тех, кто связан кровью, следом – для друзей. А потом – для удобных.       Он устало выдохнул. Дал отмашку:       – Армия так не работает. Солдат исполняет прежде всего долг, а потом уже жизнь. Зафиксируйте начало боя.       С глухим звуком Эрвин сел на своё место за президиумом. И пусть внешне он был всё таким же невозмутимым, как и всегда, однако во рту пересохло, а на душе скреблись кошки. Командор так и не понимал, что во всем происходящем раздражало его больше всего: что его протест внезапно был подавлен для политического шага или то, какими спокойными казались его друзья? Или нервировало гадкое ревнивое чувство, медленно сжимающееся под рёбрами терновником – знакомое, недопустимое беспокойство за неё.       Прозвучал гонг – предзнаменуя начало боя.       Все – на трибуне, среди толпы – навострённо замерли. Смит, сложив руки на груди, сжал что было мочи плечи, пряча силу в складках кожного мундира. Напряжение витало в воздухе неопределёнными волнами, пока оба разведчика медленно шли по окружности – друг против друга. И неизменно зелёные глаза всматривались в голубо-серые, будто Бишоп и Аккерман одной мимикой и едва уловимыми жестами решали, чей жребий будет первым.       Наконец, Леви едва повёл плечом, и пара замерла. Эрвин по-мальчишечьи задержал дыхание – всем сердцем отчаянно желая быть там, на песке, среди толпы, а не сидеть истуканом вдалеке.       Сделав два шага назад, разорвав дистанцию, Катрина тут же ринулась вперёд, заходя широкой дугой на атаку. Все её движения, выверено точные, устремились в бросок. Песок взметнулся у её пяток.  Бишоп оттолкнулась, вкладывая захваченную манёвром инерцию – и внахлёст замахнулась, ударяя ногой. Леви – ещё издалека разгадав наперёд – выставил блок.       Прозвучал первый звук столкновения. На полигоне начался нешуточный бой.

⊱⋅ ────── • ✿ • ────── ⋅⊰

      Кáта медленно разлепляет глаза, всматриваясь в потолок их спальни. Её тело, распаренное в ванне до этого, обрамлённое в одно лишь бельё, уже податливо расслабилось и будто бы медленно растекалось о кожу Леви, на груди которой она и лежала. Едва поводив головой, она уткнулась лбом в мужскую шею и слабо выдохнула, переставая бороться с сонливостью – за сегодняшний день турнира и множества схваток они точно заслужили отдых.       Её лба коснулись мозолистые пальцы, проводя по коже от края волос к затылку. Это было столь нечестно приятно, что Бишоп нахмурилась, борясь с желанием замурлыкать довольным котом под лучами солнца.       – Ещё немного – и я точно усну, – слабо запротестовала она, зевая украдкой.       Во влажных кудрях где-то у виска раздался едва различимый смешок:       – Тц, может я этого и добиваюсь? Тебе бы точно не помешало отдохнуть. – Леви продолжил массажировать затылок жены, даже не останавливаясь – для приличия к протесту. Пусть и напускному. И такому заботливому настойчивому убаюкиванию ей хотелось верить без остатка.       Вопреки, Бишоп запрокинула голову, пытаясь всмотреться в его лицо. В голубые глаза, приветливо играющие мимолётной вуалью морщинок улыбки. Сегодня ей довелось видеть его разные выражения близко даже в рамках соревнований. И на мгновение мир спальни исчезает, в памяти мелькают короткие, обрывочные картинки, как если бы умелый творец запечатлил всё в карандаше и бумаге.       …Удар. Блок. Песок взрывается от ног, которые стараются предотвратить движение по накатанной. Новая, хотя ожидаемая, атака – и вновь ответная и столь предсказуемая защита. Словно всё происходящее – это не бой, а танец. Танго, которое им доводилось танцевать не раз, только не под аккомпанемент такого количества взглядов. Короткие шаги, мелкие уловки, не приводящие к результату – лишь к картине. Вой восторженной толпы. Новый глухой стук от очередного столкновения…       Правое плечо немного неприятно тянет – ноющая фантомная боль, будто цепной пёс, позвякивает своей привязью, даруя ветру скорбную, тягучую песню. Катрина сморгнула, заторможено расправляя сустав и ощупывая ладонью беспокоящее место – у наружного края ключицы. Неестественно выворачивать голову не хотелось: за многие года в Разведкорпусе очень быстро начинаешь улавливать, когда на теле вот-вот назреет очередной синяк.       …Серия ударов проходит гладко. Выпады в стороны, обмен любезностями. В конце концов, когда Леви начинает её теснить к краю – Бишоп перехватывает один из удачных замахов. Пальцы скользят от запястья выше, оба солдата буквально вдавливаются друг в друга, как кусочки пазлов, в блокирующей стойке. Песок под ногами шуршит – под напором природной силы, Катрина скользит назад. И всё же, напираясь, наваливаясь корпусом на противоборствие капитана, она пытается зафиксироваться…       Её руку накрыла мужская, едва задев цепочку с кольцом, покоящуюся на шее. Леви, едва приподнявшись, осмотрел Кáту – внимательно, цепко. И с неудовольствием заметил, как отдельный участок её кожи, налившийся багрянцем, мерцал в сумерках спальни. Наклонившись, Аккерман осторожно прижался губами к растушёванной кромке синяка, виня себя за одну из двух гематом.       Ему хотелось отчаянно стереть доставшуюся ей боль, весь пережитый и будущный дискомфорт – выпарить из-под кожи, влить в собственное тело, если таковы условия баланса бытия. Но Вселенная молча усмехалась его мольбам, потому капитан кратко заключил:       – Сон временно откладывается.       – И что будем делать? – спросила Катрина, хотя заранее уже догадывалась.       Комната наполнилась запахом трав. Аккерман, устроившись, вооружился мазью – взятой с прикроватной тумбочки. На небольшой круглой банке красовался размашистый почерк Ханджи, воодушевляюще сообщающий подробности использования: “Конский каштан – только наружное применение!”. Леви растёр белёсо-медовую субстанцию между пальцев, чтобы та впитывалась благодатнее. И, пока целебное средство согревалось, понукаемый остаточной скорбью своих предыдущих действий, Аккерман осторожно зацеловывал кровоподтёк. Поцелуи, если поразмыслить, тоже лекарство. Позже, когда сосуды окончательно укрепятся и риск нанести вред канет в Лету, капитан будет мягко массажировать эти синие метки. Однако сейчас свою заботу Леви сосредотачивал на текущих задачах – последствиях турнира.       Кáта маятно выдохнула на подобные ласки. Ей было и щекотно, и слишком приятно – даже малейшей причины возмутиться и шутливо усмехнуться не находилось. Расслабленно поелозив, девушка уткнулась носом в изгиб его шеи – как раз в тот момент, когда мазь легла на первый синяк – и выдохнула, кажется, весь запасённый в лёгких воздух, позволяя телу окончательно обмякнуть под мужскими руками и поцелуями.       В комнате очень тепло – вопреки промозглой холодной погоде за окном. В дальнем углу трещала печь, добротно растопленная и дарующая жар спальне и квартире в целом. Марево, трепетные касания, граничащие с благоговейным почитанием, распаренная горячей водой кожа – всё окружение подталкивало их сплестись в единый клубок объятий и провалиться в целебный сон. И от того Бишоп было особенно ценно видеть, как муж, противясь усталости, медленно путешествует по её коже, касаясь губами и – после – мазью по периодическим багрянцам.       Вот он заботливо оглаживает её талию, уходя ладонью к бедру. Мышцы под пальцами едва напрягаются, однако мгновение спустя Катрина расплавляется глиной в умелых гончарных руках.       …Неудобная дистанция не даёт пространства для манёвра: чем меньше у неё возможности уклониться, тем выше вероятность проигрыша. Кáта понимает это быстро и отчётливо, стоит Леви совершить первую попытку клинча. Тиски почти смыкаются вокруг корпуса. Они вновь сталкиваются – блок и захват. Толпа вокруг взрывается новой серией советов и кричалок, пока песок курится над поверхностью полигона. И, когда Аккерман с размаху заносит удар ногой, следующий по большой живописной дуге, со всей сладкой инерцией выдержки и силы – у Бишоп будто бы и не остаётся тузов в рукаве. Отпрыгнуть при поглощающей кинетике песка невозможно, а совершить пируэт, дабы пройти над ударом, невыполнимо при спешке и малом росте.       Под бурю трибун, Катрина совершает единственное из доступного, сохраняя лицо. Она позволяет стопам разъехаться в стороны, а мышцам – разгладиться. И девушка садиться на шпагат, складываясь пополам, прямо под траекторией удара, сгубившего не одного конкурсанта текущего турнира…       Волна поцелуев стихает, вызывая из нутра Бишоп непроизвольный возмущённый вздох. Она устало приподнимается на локтях, всматриваясь в полуосвещённое лицо Аккермана, застывшего у её бёдер с мазью.       – Всё в порядке? – тихо спрашивает капитан, не до конца отдавая самой себе отчёт, почему говорит полушёпотом. Её брови сходятся в задумчивой мимике, разглядывая Леви, словно предпринимая попытку уловить – ход его мыслей.       …Шум полигона взрывается восторженными аплодисментами, пока капитаны, разменявшись последними приёмами, расходятся в тактической передышке. Бишоп неотрывно следит за мужем, считывая почти не сбитое дыхание, положение плеч, едва заметный перенос веса на ступне, в попытке ощутимее зацепиться за песок. Они нарезают неспешный круг. Заходят на второй. И в следующий миг она снова идёт в атаку – резко, стремительно, ровно также как и в начале их боя: разворот корпуса, нога уходит дугой, целясь в уровень рёбер. На исходе сил, Кáта ставит практически всё в эту технику, намереваясь выиграть ещё пару мгновений в такой неравной схватке с заведомо известным ей финалом.       Леви встречает удар жёстко. Блок – и сразу, без церемоний, захват: ладонь смыкается на её колене, вторая рука фиксирует бедро. Их лица оказываются столь близко, что дыхание смешивается в единое и общное. И зелёные, голубые пары глаз искрятся задором, как если бы игриво вопрошали вслух: “Да, хорошо… А что дальше? Не жадничай – брось мне вызов!”       Бишоп даёт ему то самое “дальше”. Не позволяя онемению и губительной паузе коснуться тела, Кáта намеренно сокращает дистанцию – подаётся всем корпусом ближе, смещая центр тяжести. Для всех в толпе, для трибун кажется, будто сейчас капитан попытается задавить Леви – толкнуть на спину и тем самым сорвать инициативу сражения. Однако Катрина лишь усмехается: проторенная предсказуемость. Она перехватывает Аккермана за шею, отчаянно тяня вниз, на себя, вкладывая в рывок всё тело, весь вес – беря не силой, а моментом.       Они падают вместе – песок немым созерцателем смягчает удар, взметаясь пылью. Начинается возня – короткая, вязкая. Локти, колени, попытки продавить, сместить и вывернуться. Кáта работает близко, экономя движения, пытаясь уйти из-под давления. Но Леви не даёт пространства – мастерски давит, перекрывает, режет любые попытки ускользнуть и подняться на корню. Именно в один из таких рывков он точно перехватывает её запястье, выкручивает, заводя руку за спину. Вторым движением прижимает корпус – и грудь Катрины уходит в песок, дыхание сбивается. Она пробно елозит, пытаясь приподняться – тщетно. Хотя давление явно меньше, чем предполагает смертельный захват. Вдалеке разносится голос самого Закклая, хлопающего по трибуне: “Раз… Два… Три…”       Леви наконец сломал лёд неподвижности, осторожно нанося мазь на небольшой синяк, оставшийся на её бедре. А затем прижался губами рядом – в невысказанной мольбе о скорейшем здоровье. Как сквозь воду до него донёсся мягкий родной голос:       – Всё в порядке? – Бишоп осторожно загладила волосы цвета вороного крыла к затылку.       Поленья в печи заискивающе треснули.       Вместо ответа Леви лишь слегка наклонил голову, прижимаясь виском к её ладони, как ищущий ласки и заверения кот. Черты лица разгладились, стоило мужчине снова взглянуть на жену – в полусумраке спальни, укутанную в одеяло, чьи волосы ещё забавно вились от влаги предшествующей ванны. Кожа Кáты тоже лоснилась здоровым блеском, хоть телесный цвет изредка багровел цветами минувшего турнира. И всё же…       Сердце Аккермана тривиально задрожало, сжимаясь в безмерном чувстве восхищения и принадлежности к чему-то столь неизъяснимо прекрасному. Вспоминая раз за разом Бишоп в бое, Леви убеждался в едином: сколь он любит её всю. Острую, резкую, умную и яростную, неудобно смелую, такую живую и ласковую, почти уязвимо открытую, когда нет больше никого рядом. Быть может, он тоже был таким – настороженным на улице, строгим в Разведкорпусе, мягким дома…       “Дома… То есть рядом с тобой…”       В зелёных омутах перемежающимся опалесцентом сверкало ответное восхищение, смешанное с любовью. Она смотрела так, словно он не просто обыграл всех на турнире и взял первое место для разведки – для Кáты он будто бы в одиночку отбил стену Мария и вернул весь округ во владение людей.       Капитан с усталым вздохом клюнул её ладонь, поддался ближе, вновь оказываясь рядом и заключая жену в давно желанные объятья.       – Когда-нибудь ты меня убьёшь, моя любимая женщина, – без тени недовольства прошептал он в её влажные кудри, впитывая каждой фиброй души ответный смех Катрины.       – Сегодняшнее соревнование, милый, показало, что это вряд ли, – не потерявшись ни на секунду, парировала Бишоп, ответно устраиваясь в их негу. Ей доставляло особенное удовольствие кичиться успехом Аккермана, занявшего безоговорочное лидерство среди всех трёх корпусов.       Деланно закатив глаза, Леви буркнул:       – Я имел в виду сердечную атаку, а не физическую расправу.       Кáта мягко хмыкнула, но не стала спорить. Вместо этого она провела ладонью по его груди, чувствуя под пальцами знакомый рельеф давних шрамов и мышц, остановив ладонь прямо над его сердцем. Ритм был ровным, сильным, как отдалённый барабанный бой. И безмерно прекрасным.       – Твоё сердце уже выдержало куда больше, чем любые мои шалости или беды, – прошептала она, с любовью прижимаясь к нему ближе. – Ты сильнее меня во всех смыслах, любимый… Но я постараюсь не давать лишних причин для беспокойства… А завтра испеку вишнёвый пирог. Вишня полезна для сердца… Или для желудка?       Леви усмехнулся в её волосы, позволяя себе расслабиться окончательно. За окном завывал ветер, печь трещала украдкой, даруя приятный жар, а между ними устанавливается та мерцающая, почти священная тишина, в которой не нужно ни доказывать силу, ни быть сильными. Они уже сделали всё, что должны были – на ринге, на службе и в кругу друг друга.       И этого сонливого вечера, полного близости, простого “мы”, без исключений и условностей, спевшегося в полюбовные отстранённые беседы и касания, было более чем достаточно.