Зацелованный

“Сколько девушек! Ну и ну,

Если мне надо выбрать одну –

Пусть будет эта,

Эта, эта…”

      Утро пахло той особенной свежестью, что опускалась на черту округа Трост лишь после мягкого дождя, окропившего город ночью – лёгкий аромат, смешанный со сладковатой нотой желтеющих осенних листьев, приятно щекотал нос. Ката старательно дышала полной грудью, пока бежала вместе с Ханджи до штаба – они ужасно опаздывали и рисковали получить нагоняй от всех высших чинов. Даром, Зое была командиром – в последние недели вся Разведка пребывала в подавленном и взвинченном настроении духа из-за урезанных жалований и финансов. Все надежды на будущные весенние экспедиции возлагались на ежегодный благотворительный бал. И как раз-таки подготовка к грядущему и вынудила Бишоп и Ханджи запоздать.       Зое, запыхавшись, всё же усмехнулась, разглядывая утреннее небо. По её голосу трудно было решить, занимает ли думы учёной именно маленькое приключение или давние отчётные труды о титанах, которые она упорно обрабатывала в последние недели.       – Ты видела, какая очередь собралась, как только мы ушли?       Сипло рассмеявшись, Катрина кивнула:       – И это сегодня ещё рабочий день, а не выходной. Поразительно.       – Да… – подтолкнув подругу локотком, Зое подмигнула. – Красота – страшная сила.       Заливистый, синхронный и звонкий девичий хохот расплескался по утреннему воздуху. И, перемахнув ступеньки штаба и постаравшись не сбить документы с боковых столов, офицеры взметнулись к лестнице к комнате совещаний.

⊱⋅ ────── • ✿ • ────── ⋅⊰

      Торговые ряды в Тросте по давним традициям начинали работать ещё до подъёма солнца. Гремели повозки, перекрикивались продавцы; крепкие мужчины, если повезёт, и не менее крепкие женщины переставляли последние ящики с продуктами и товарами на прилавки; патрули Полиции редкими заблудшими рыбами прохаживались по рукавам реки экономических сделок и выискивали нарушителей; носились неопрятные мальчишки со свежими номерами газет, а где-то в недрах рынка слышались первые ноты ароматной выпечки. Всё завлекало покупателей в эти сети, принуждая пересчитать имеющиеся в кошельке монеты.       Именно в это суетливое утром порог торговых рядов переступили солдатские сапоги Бишоп и Зое – с самой самоотверженной целью, а именно – подготовиться к предстоящему благотворительному балу. И помочь разведке заработать как можно больше “внештатных” денег.       Пролавировав вдоль самодельно-сколоченных прилавков и лотков, выложенных прямо на землю, девушки прошли в секции, куда чаще захаживали более состоятельные граждане или даже прислуга дворян – вся восточная улица, уходившая стрелой к городской башне Троста, была отдана под плотно теснившиеся дома с окнами, вывесками и полированными дверями. Швейные мастерские уживались с мясными лавками, часовщиками, аптеки с кабинетами потомственных врачей соседствовали с чайными и пекарнями. Однако, вопреки, офицеров Разведкорпуса интересовал небольшой закуток в каменном доме, расположенный под навесом из добротной парусины. Здесь, под стеклом, выставлялся товар самых дефицитных и дорогих категорий – косметики и парфюмерии.       Покачивающаяся на ветру медная вывеска изображала силуэт женского профиля с изящными локонами и изысканные буквы, складывающиеся в лаконичное название “Дама”.       Ещё на подступах к заветной цели Ханджи мечтательно прикрыла глаза и глубоко вдохнула.       – Готова дать руку на отсечение – они точно готовят косметику на натуральном пчелином воске. – Учёная хитро, почти заговорчески, посмотрела на подругу, поиграв бровями. Котел её мыслей уже явно бурлил: – Мы можем обнюхать все их товары и попробовать восстановить в моей лаборатории по памяти…       Ката снисходительно улыбнулась:       – Ханджи, до этого злосчастного бала осталось всего два месяца. Думаешь, оно того стоит: впопыхах закупаться всеми ингредиентами и колдовать не покладая рук, пробуя все ошибки?       – В тебе нет духа изобретателя! – с наигранным возмущением отозвалась Зое, выуживая из-за пазухи своего пальто карандаш и блокнот, видимо, для точных и скрупулёзных заметок. Однако стоило ей раскрыть страницы, как разведчицу тут же увлекли собственные, предыдущие записи, и Ханджи принялась ненавязчиво разговаривать сама с собой, размышляя об анатомии гигантов, над которой она и Моблит работали последние года.       Наученная опытом, Бишоп не стала окликать подругу, и они просто продолжили шагать в ногу, собирая спинами любопытные взгляды торговцев.       У стеклянного прилавка, закрытого на изящный, однако мощный замок, величаво возвышалась крепкая женщина в простом, но по-своему прекрасном платье цвета заваренного шиповника. На её шее покоилась тонкая нить бус, камни которых переливались при движении, будто роса на траве, волнуемой ветром. Чернильные волосы были убраны в тугой пучок. Всё в сдержанном и величавом облике говорило: перед тобой не просто продавец – хозяйка места, где пахнет травами, пудрой и чем-то ещё... неуловимо манящим.       Да и само имя Лидии Вильчек было на устах у всех передовых модниц стены Роза. Кáта помнила, как будучи ещё ребёнком бегала к, как тогда казалось, золотой витрине с соседскими девчонками – поглазеть на дам в пышных платьях и на волшебные коробочки с вензелями. Правда, их всегда прогоняли надсмотрщики, если примечали беспризорных чад.       Оставалось надеяться, что сейчас капитану Разведкорпуса не откажут в приёме…       Заметив приближение посетительниц, Вильчек расправила плечи и широко распростёрла руку, будто дирижёр перед вступлением, в знак приветствия.       – Доброе утро, госпожи, – голос у хозяйки был низкий, грудной, но по-своему ласковый, как густой мёд. От девушек не утаилось, как быстро и сметливо Лидия выцепила взглядом их отличительные нашивки на форме, отражающие принадлежность к разведке и офицерскому чину. – “Дама” к вашим услугам. Ищете что-то конкретное… или готовы окунуться в новое?       – И вам доброго утра, госпожа Вильчек. Мы готовимся к предстоящему зимнему балу, – ровно ответила Кáта, предупреждая выпад нечто эксцентричного от Ханджи. – И хотели бы приобрести помаду…       – О, госпожи пришли по верному адресу! – хозяйка сметливо выудила ключ и отперла замок витрины, распахивая её и оголяя высокий многоступенчатый подмост с выставленными товарами в разнообразных баночках всех форм и размеров. – “Дама” предлагает широкий выбор помад самых изысканных и востребованных оттенков…       Ханджи потянулась вперёд с горящими глазами, чуть вставая на носочки:       – Из чего именно изготавливается смесь для основы? Как вы добиваетесь такого устойчивого цвета? – поправив очки на носу, Зое прищурилась: – Есть ли анализ состава?       Лидия сдержанно улыбнулась – если она и была сбита с толку столь навязчивым энтузиазмом, то лицом себя не выдала.       – В вас виден пытливый ум, госпожа… Что ж, мастера “Дамы” топят пчелиный воск чаще с растительными маслами, – спокойно ответила Вильчек, будто бы говоря о чём-то само собой разумеющемся. – Затем добавляют то, что и придаст оттенок: рецепты выверяются месяцами, дабы добиться точности, которую почитают наши клиенты. Используются как экстракты ягод, лепестков, так и более привычные красители, например, охра, которую мы закупаем из разных районов королевства для разнообразия цветов… Как понимаете, госпожи, алые оттенки – дело дорогое… – хозяйка вдруг ухмыльнулась, походя более на хитрую лису: – Хотя для женщины нет чего-то дороже красы, верно?       Вопрос повис в окружении, оставшись без ответа, и ритуал купли-продажи начался. Кáта и Ханджи зачарованно рассматривали небольшие тюбики с тонкой гравировкой – изящный вензель лавки выделялся на каждом. Лидия Вильчек открывала их с деловой ловкостью и учтивостью, знакомя посетительниц с товарами, словно те были высокопоставленные гости, а не предметы обихода. Быть может, посети лавку кто-либо из дворян, Лидия передала бы офицеров разведки в руки помощниц, однако в столь ранние часы сливки общества ещё почивали, и сконцентрированное внимание досталось Зое и Бишоп с лихвой.       Выглядело всё убранство более чем великолепно, и от разнообразия запахов и блеска роскоши даже кружилась голова. Кáта непрестанно вспоминала, как Ханджи из года в год описывала подруге красоту аристократок на балах, куда Бишоп предстояло отправиться впервые в этом сезоне, в качестве капитана отряда… И с каждым разом непомерная стоимость помады – оттеночной, а не лишь увлажняющей помады – меркла перед заветным эффектом, что обещала продукция “Дамы” – перед тем взглядом, который Кáта хотела украсть у Леви. У человека, с которым её судьба переплелась уже так плотно и прочно, крепче любого возможного узла, ведь зачинался уже второй год, как пара съехалась и ужилась под единой крышей… Не разбив при этом сервиза.       Их путь мерно складывался мощеной дорогой. Однако стоило временам года смениться, образовав хоровод, как странное, необъяснимое чувство заклокотало в ней. Сколь не пыталась Бишоп дать имя тому телесно-духовному ощущению – терялась в глубине и оттенках. Любовь, укоренившись на прочной почве, разрослась древом, тяня ветви куда-то ввысь, в неизведанный космос – обиталище звезд, Луны и Солнца. Тёплое, нежное и бурлящее варево то и дело подходило к краю чаши души – безмолвно подсказывая о чём-то грядущем… Но о чём именно – оставалось загадкой для молодого офицера разведки. И всё же, даже в этом внутреннем шторме неопределённости, Катрина знала о размеренной кепкой бухте, их общном с Леви доме. И всякий раз сердце билось легче, проще. Будто их мир был тем местом, где Кáте и предначертано было быть.       Мечтательно улыбнувшись, Бишоп сжала в ладони маленький резной тюбик, скрывающий в себе мягкий алый оттенок, и задорно улыбнулась хозяйке:       – Заверните эту помаду… И ещё те яблочные духи…

⊱⋅ ────── • ✿ • ────── ⋅⊰

      Штаб Разведкорпуса кипел и бурлил в работе. Из полуоткрытого окна доносился шум остаточной осенней листвы, перебираемой ветром, вперемешку с короткими окликами, приказами и строевыми песнями, разносившимися над полигоном, соседствующим со зданием разведки. Этот фоновый шум иногда перебивался стуком каблуков в коридоре и глухим хлопанием дверей, но внутри самого кабинета царила своя, почти стерильная тишина. Только иногда её нарушал глубокий вздох Леви, когда он переворачивал очередную страницу и видел ещё один список требований от Эрвина, продлевающий рабочий день всё дальше и дальше положенной отметки отдыха.       В кабинете пахло деревом, бумагой, чернилами и слабым, почти уловимым ароматом мыла. Чистота: ни пылинки на полу, ни крошки на подоконнике. На педантично убранном столе покоились аккуратные башенки, сложенные из папок с документами. С наступлением осени разведка будто бы погружалась в лёгкую спячку: Кит Шадис, занимавший пост командора, не рисковал выходить за Стены составом, поредевшим за весенне-летние экспедиции, и работа офицеров сводилась в основном к тренировкам составов и заполнению отчётных форм… Множество форм, пестрящих своим разнообразием – Шадиса радовала иллюзия учёта и анализа. И эту бюрократическую блажь ему с лихвой обеспечивал Эрвин Смит – руками Аккермана.       С Леви, кажется, требовали более всех. Была ли здесь вина в том, что отряд его носил статус “Специального” или Эрвин просто поручал большее тому, чей почерк носил каллиграфический характер – истинная причина таилась во мраке неизвестного. Однако Аккерман составлял подробные доклады по итогам каждой прошедшей экспедиции: нумеровал схемы маршрутов с отметками мест столкновений с титанами, подготавливал сводки потерь личного состава, снаряжения, сводил перечни использованных боеприпасов и даже выписывал из отчётов Ханджи – хаотично перенасыщенных и непонятных – подробные описания встреченных аномалий и изменений в поведении титанов.       Помимо прочего – копии приказов для архивов, списки распределения новобранцев по подразделениям, инвентаризационные ведомости и даже аккуратные переписи трофейных материалов, доставленных в штаб для исследования. И, разумеется, Эрвин ценил, что Леви заполнял всю кипу документов без клякс и исправлений – подобное делало отчёты образцовыми для архивов и комиссий.       Сейчас же Аккерман, чуть нахмурившись, склонился над очередным докладом. Перо шуршало по плотной бумаге, оставляя ровные, аккуратные строки. Время от времени капитан пролистывал ту или иную папку, проверял цифры и схемы, приподнимая одну бровь, если что-то не сходилось сразу, и вновь приступал к монотонному труду. Однако мысли то и дело возвращались к иному. К тому уже привычно неновому его сердцу: к Кáте.       Этим утром Бишоп упорхнула вместе с Ханджи на рыночные ряды – купить всё необходимое к неминуемо приближающемуся зимнему балу и просмотреть прокатные платья, так что на собрание обе девушки опоздали. Катрина приземлилась на стул, который Леви заблаговременно припас для возлюбленной, с самой что ни на есть удовлетворённой и лукавой улыбкой, видимо, с чувством полностью выполненного долга перед Родиной в придачу. И так как собрание затянулось, а отчётные Эрвин потребовал как можно скорее – то и поговорить Бишоп и Аккерману практически не удалось. Теперь же циклично, как ежедневный звон колоколов в определённые часы на стенах Сина, Мария и Роза, мысли Леви обращались к Катрине. И больше всего хотелось отбросить все бумаги и уйти на этаж второго ударного отряда – к ней.       Дописав последнее предложение и вытеснив точку, капитан опустил перо и захлопнул чернильницу – после долгой работы ему действительно требовался перерыв, и совместить приятное с полезным было кстати. Леви прикрыл веки, немного массируя переносицу. Перед глазами всё ещё плыли строки отчётов, будто были выжженные золотым солнцем на тёмном дереве. Разминая затёкшую шею под повязанным платком, Аккерман встал, на ходу захлопнув папку, и отошёл к шкафу.       Здесь тоже царил порядок. Привычно на средней полке покоился его штабной сервиз, соседствовал тому мешок, от которого веяло запахом чёрного чая. Поколебавшись, Леви потянулся вглубь, за предметами, пока пальцы не упёрлись в перегородку – за той был тайник. Капитан осторожно отодвинул заглушку в сторону и выудил бумагу и маленькую коробку. Сердце на удивление билось спокойно, хотя дыхание словно бы стало горячнее.       Аккерман сглотнул. Но лист развернул.       Взгляду предстал чертёж, выполненный неделю назад – чертёж пары обручальных колец. Леви неосознанно сжал край бумаги, по-глупому улыбаясь. Никогда, будучи выживающим в Подземном городе подростком или являясь уже капитаном Специального отряда до недавних пор, Аккерман и помыслить не мог, словно найдётся час и он задумается связать свою Судьбу с кем-то. Не было тех сил, тех обстоятельств, которые его рассудок находил верными для этого решения. И всё же… Бишоп ворвалась в жизнь и сердце Леви, найдя ключи ко всем замкам с той лёгкостью – разве что не играючи. Катрина полюбила его, не отступившись от всех трудностей, не потеряв себя в этом неравном бою… И окончательно покорила неприступного капитана, возымев верх без фанфар и фейерверков.       Так просто. Так правильно.       Аккерман уже не припоминал, сколь долго в мыслях перманентно расцветала эта идея – сделать Кáте предложение, однако с каждым новым днём он утверждался в этом всё больше и больше. Неизбежно и благодарно – как дождь после долгой засухи.       Случай представился вскоре после очередной неудачной экспедиции за Стены неделю назад: советники короля вызвали главу Разведкорпуса на пристрастный допрос о соразмерности финансов. И, воспользовавшись поездкой за стену Сина в столицу – куда Леви сопровождал командора Шадиса и его правую руку, Эрвина Смита, будто цепной боевой пёс – Аккерман нашёл время ускользнуть в район мастерских. О ремесленниках при Митрасе если только легенды не слагались: деньги к ним текли рекой от всех высших сословий, что соревновались друг с другом в вычурности украшений и аксессуаров, венчавших их туалеты.       Размер, требуемый для будущего кольца, Леви узнал тайком – и то потребовало, кажется, все его ловкие навыки, приобретённые за годы воровства и службы одновременно. План был прост, но тяжёл в исполнении. Пробудившись намеренно в предутреннем мареве, капитан осторожно подступился к спящей Бишоп. А вернее – к женской руке, покоящейся на одеяле. Прилагая максимум усилий, дабы не спугнуть её глубокой дрёмы, капитан осторожно обвил безымянный палец возлюбленной тонкой бечёвкой, завязал вкрадчивый узел. Мужчина постоянно поднимал глаза, всматриваясь в безмятежное лицо Кáты, пытаясь угадать заведомо первые признаки пробуждения, чтобы тут же припасть к ладони поцелуями – и, тем самым, отвести малейшие подозрения, почему он скрупулёзно склонился над её пальцами. Однако все предосторожности сработали – и отчитываться или врать Аккерману в то утро, к счастью, не довелось.       Заботливо сложив получившееся измерение в карман куртки, Леви вновь скользнул под одеяла, заботливо обнимая тёплое тело, что даже во сне искало его ласки и любви. И уснул сам – утопая в любви к ней.       Но то было лишь начало – большее испытание ждало дальше. Заказать выплавку колец из золота – блажь для всякого Разведчика. Если уж солдаты этого ведомства решались на брак с гражданскими, то выбор падал скорее на что-то менее вычурное и более доступное: медь, бронза, железо и, только в крайнем случае, серебро. Потому, когда Леви заявился в мастерскую и заявил о золоте – ювелир не сдержал полетевшие галками брови.       Поначалу опешив, мастер принялся отговаривать офицера от выбора металла, приводя массу доводов. Потом, видимо, удостоверившись в психологической недвижимости клиента, лишь хитрее улыбнулся. Леви хорошо понимал, с чем была связана внезапная смена настроения: негласно, всякий продавец, чей товар заказывался разведчиком, заранее брал полную оплату – смертность в корпусе была притчей во языцех. И, в случае, если солдат всё же пропадал в экспедицию – по причине смерти или пропав без вести – исполнитель оставался и с оплатой, и с товаром, за редкими случаями, когда по расписке заявлялись ближайшие родственники заказчика. А с Аккерманом мастер получал двойной шанс: разведчик с заказом двух колец из золота – подарок Судьбы.       И сейчас Леви держал в руках лист с заветными чертежами будущих обещаний. В правом верхнем углу чернилами была выведена расписка об оплате, а ниже значился примерный срок выполнения работ, учитывая дефицитность золота и высокий спрос среди дворян из-за зимнего бала. Так что желаемое капитану светило получить лишь по весне, чуть меньше чем через полгода…       Несмотря на все препоны, срок его не смущал – Леви был более чем уверен, что любое вложение, любое действие или усилие стоили того, если были ради Катрины.        “Катрины…”       Заветное имя невольно слетело с губ, возвращая из витиеватых облаков мечтаний в реальность. Аккерман будто бы по щелчку пальцев очутился в своём кабинете, вспомнив об устроенном сейчас перерыве и цели этой передышки. Леви ещё раз задержал взгляд на рисунке кольца и пустой заготовленной коробочке.       Ответит ли она согласием? Решится ли связать официально их жизни, узаконить отношения? Согласится ли быть для него всем?.. Пальцы словно не хотели выпускать семейную стезю в физических оболочках, но всё же ему пришлось заставить себя аккуратно сложить лист и вернуть заглушку на место, закрыв тайник.       Выйдя в коридор, Леви привычным шагом двинулся к лестнице, поднялся к мансардному этажу и, добравшись до заветной двери, осторожно постучал. Сладко проглатывая стук сердца, заслышав заветное “Да”. Щелчок замка – он вошёл внутрь.       Кабинет был залит мягким обеденным солнцем осени. На столе под искрами зайчиков света довольными котами дремали бумаги – не столь аккуратно, как привык делать Аккерман, но терпимо. Кáта, будто бы угадав, кто пришёл к ней, продолжала сидеть у небольшого зеркала, спиной к двери. Она старательно чертила помадой контур губ – такой практикой она озадачилась лишь недавно, доработав “документную дневную норму”, и пока получалось неровно.       – И снова здравствуй, милый, – обернувшись, проговорила Бишоп с расплывшейся линией улыбки. Их глаза встретились, но взгляд Леви инертно метнулся обратно, к её губам, и словно бы замер.       Он вообще весь замер. Скупо сглотнул, протолкнув слюну в пересохшее горло. Нет, капитан и раньше видел помаду в губах Катрины – лёгкий оттеночный воск, который она наносила больше для увлажнения. Однако сейчас… Более всего землю из-под ног выбил сам цвет, приглушённый, кораллово-нежный… И всё же красный.       – Что-то не так? – прочитав скомканную реакцию на лице возлюбленного, Бишоп, казалось, и сама смутилась. – Криво, да. Я только села тренироваться… Кто же знал, что эти помады так сложно наносить – все изъяны виднеются… – оглянувшись на зеркало, она немного спешно растушевала подушечкой пальца контур на верхней губе, стараясь придать общей огранке макияжа более приемлемый вид.       А Леви всё также стоял, как был. В памяти всполохами фитилей нехотя витали призраки прошлого: далёкий Подземный город, поглотивший его детство и юность. Неблагополучные районы ластились там, подобно домино, вплотную. Практически все кварталы имели в себе сорняки, присущие бедности: абсолютную антисанитарию в виде хаотичных бытовых отходов, в которых периодически виднелись крысы разных размеров; скопища бездомных и сирот, перемежающихся по тем же углам, что грызуны и пьяницы; преступности и смертности… А также – разврата.       Публичные дома шли рука об руку с низкопробными, почти опасными, алкогольными кабаками, украшая нищенство яркой броской посыпкой очевидности. Люди, сбегая от плачевной реальности, захлёбывались доступным удовольствием сполна, едва только не давясь. Сначала – дешёвая кружка кислятины, потом – душная комната с занавешенным окном, где помада оставляла следы на чужих щетинистых щеках.       Красная помада.       Лишившись матери, чьё ремесло в прошлом, всё же, было связано именно с домом терпимости, Леви стал негласным младшим братом для девушек-работниц: они всегда справлялись о его здоровье, рационе, предостерегали от разборок с более серьёзными бандами, когда Аккерман начал промышлять с Фарланом… Их забота – искренняя, такая неподкупная и удивительно чистая, вопреки их ремеслу – всегда необъяснимо трогала юношеское сердце. Однако цвет губ блудниц Леви помнил подкоркой: тусклый красный цвет, походивший на прогнивший помидор. Девушки добывали пигменты, как могли, из сподручных материалов: кто-то покупал охру – цветную глину, может, даже у своих же клиентов, если те работали в шахтах; менее везучие – наскабливали ржавчину на доступных металлах и замешивали худую пасту. Наносили и на губы, и на щёки – стараясь казаться свежее, здоровее. Привлекательнее. Обещающее.       Выглядел этот маскарад удручающе в солнечном свете. Но то был Подземный город. В коптящем полумраке кабаков, при зыбком огне свечей и чаде дешёвого табака никто не различал благородного алого от грязноватой ржавчины. Фальшь купалась в потоке внимания. Оттенки красного всё равно оставались красным цветом – и этого хватало, дабы привлечь взгляд.       И поэтому Леви так передёрнуло.       Однако сейчас это был Трост. Штаб разведки. И перед ним была не ночная бабочка, а Кáта. Его Кáта, которая теперь сидела к нему лицом, со старательно выкрашенными губами в приятный мягкий красный цвет, контрастировавший с зелёными глазами и сочетающийся с каштановыми локонами. Его Кáта, которая явно уловила перемену в возлюбленном.       – Что-то не так. – Голос её не дрогнул, хотя и утратил вопросительные ноты. Бишоп задумчиво склонила голову набок, разглядывая Леви с прищуром.       – Тц… Я… Это не… – откашлявшись, Аккерман наконец-то отмер и быстро преодолел расстояние между ними. Не желая тревожить возлюбленную ещё больше – в силу отсутствия рядом второго стула – Леви, как был, скоро сел на корточки, беря ладонь Катрины в свои руки и осторожно целуя. Благоговейно – со всем невысказанным подспудным восхищением. – Ты… Тебе идёт. Красный – хороший оттенок для твоего лица… Живой и… И волосы…       – Что “волосы”? – оттаяв, улыбнулась она ещё больше, останавливаясь глазами на малейших его чертах, будто разгадывая шифр.       – Очень складно – каштан и алый… – с запинкой пробормотал Леви, утыкаясь губами в её кожу – скрывая подкативший всполох, смешавший мысли в неразборный мякиш.       Затаённое ощущалось Катриной тонким дымом в кабинете – она осторожно подняла вторую, свободную руку, нежно зачёсывая сизые пряди от лба к затылку.       – Если не нравится, лучше скажи сейчас… Пока я не научилась красить контур верно, – нервно рассмеявшись, проговорила Бишоп. И, завидев, как тут же капитан вскинул голову, энергично мотнув ею в отрицательном жесте, на её сердце мёдом растеклось тепло – быть понятой. И счастливой.       – Боюсь, моя причина прозвучит малоуместно, – честно уточнил Леви, немного потупясь и подбирая слова. – В юность, когда я ещё жил на улицах Подземного города мне доводилось видеть “импровизированные” помады – ржавчину, глину… Кто-то пользовал даже ядовитые растения в попытке заставить губы и щёки розоветь от раздражения. И в основном все те женщины были ночными работницами домов… Извини, – сжав её руку, быстро протараторил Аккерман. – Я не хотел сравнивать тебя с ними, Кáта. Ни в коем случае. Просто цветная помада вызвала во мне эти…       – …воспоминания, – закончила Бишоп вместе с ним, робко улыбнувшись вновь. Голос её не был зол ни на йоту. Леви рефлекторно улыбнулся в ответ – дышать стало легче.       – Там были другие цвета. Тусклые или неестественные. Меня, должно быть, выбило из колеи просто сам факт… – мужчина ещё раз всмотрелся в лицо Кáты внимательно и вдумчиво, будто бы впитывая облик в сокровенную библиотеку сознания. – Тебе правда очень идёт, любовь моя…       Она улыбнулась ярче, стоило его пальцам проскользить по абрису женского подбородка – словно для её счастья требовалось безмерно мало. И всё же, щёки девушки вспыхнули стыдливым румянцем, стоило лишь мыслям перевариться.       – Я не подумала, что у тебя могут быть такие воспоминания на помаду, Леви. Мне… как-то даже в голову не пришло. – Зелёные глаза метнулись к искусному тюбику из “Дамы”, стоявшему на столе, и нескольким салфеткам, которыми офицер подтирала контур губ. – Если хочешь, я…       И, пока она не успела сказать ещё больше, гонимая тем колким ощущением, словно Кáта по незнанию оскорбила его, Аккерман покачал головой, перебивая не в осуждение:       – Нет. Тебе не стоит пытаться быть другой, не такой, какая ты есть, чтобы угодить мне. Отказываться от помады, которая так тебе нравится или стараться не упоминать какие-то вопросы. Моя реакция была на призрак далёкого прошлого, который не имеет ничего общего с тобой, любимая… Это не наша с тобой тень… – ловко приподнявшись, он запечатлел её лицо в рамку из своих ладоней, прижимаясь лбом к женскому лбу. Катрина податливо наклонила голову, следуя за его движениями – и их обрамили её каштановые завитки, как занавес легко отгораживает все великое от мирского в театре. А Леви упоённо вдохнул глубже столь привычный запах дома, с искристым ликованием ощущая ответное движение Бишоп – к нему, ближе. Она медленно ласкалась о его лицо, будто кошка, нашедшая неиссякаемый источник тепла и заботы – и являться таковым Аккерман был более чем счастлив. Сглотнув, капитан досказал лежащее на сердце, как если бы проводя на пергаменте черту произошедшему инциденту: – Это совершенно другое… Настоящее, понимаешь?..       – Понимаю… Я тебя понимаю, – прошептав, Катрина нежно прижалась к его коже. Почти не думая, скользнула губами по мужской скуле, так, как делала уже множество множеств раз. К Леви было так просто тянуться – и поцелуи, трепетные и ласковые, уже стали для Бишоп ещё одним инструментом высказать бездонную истину – “Я тебя люблю”. Однако сейчас касание к мужской коже отозвалось новым букетом внезапно расцветших ароматов – розы, воска… И лишь открыв глаза, Кáта осознала, что же совершила – на щеке Аккермана красовался алый след помады. – Ой, милый, извини…       Её сердце едва ушло в пятки, сделав кульбит к горлу. Леви всегда был… чистый. Безупречно опрятный. Вечный белый платок, повязанный на шее, ровный пробор на свежих волосах, опрятная форма без ярких заломов и складок – образцовая безукоризненность. И сейчас пятно в виде двух сложенных лепестков выбивалось из всего облика, казалось кощунством и недопустимым вандализмом – Кáта была смелой, однако не невежественно безрассудной.       Леви сбито моргнул, поначалу инертно сведя брови в непонимании причины прозвучавших слов. Затем – лениво оглянулся на небольшое зеркало на столе, выхватив взглядом собственное отражение. И, вопреки, его губы растянулись в широкой улыбке.       – Кажется, мне тоже идёт этот оттенок. Как считаешь? – тон вдруг приобрёл ноты ненавязчивой игривости, голубо-серые глаза счастливо прищурились. Никакого гнева или недовольства – напротив, он словно бросал ей вызов и ожидал, решится ли капитан играть в эту игру до конца.       – Да… Тебе очень идёт, – рассмеявшись, Бишоп благодатно сбросила с себя первичное оцепенение, ощущая, как напряжение спало с неё незримой накидкой, истлевая где-то на полу. Всё это обстоятельство – малое, почти бытовое – только прочнее укрепило в женском бьющемся сердце огромную цитадель, отведённую только ему. Скользнув ладонями по сильным плечам, Кáта тихо пробормотала, наклонившись ближе к родному лицу: – Думаю, стоит добавить цвета тут… И тут…       Влекомая тёплым искренним желанием и не встречая ни малейшего возражения, девушка рассыпала новые поцелуи, окропив кончик носа, излом левой брови, подбородок и, наконец, губы. Леви отозвался на ласку, отбросив все мысли в сторону. Пламя в их сердцах размеренно вспыхивает ярче, омывая маревным жаром тела. Это не пылкая страсть, заставляющая терять голову и окунаться в омут целиком, нет. Тот нежный сияющий саван, укрывший их сейчас, был ближе к здравой нежности, какую проявляют из заботы и бесконечного обожания. Тепло, что никогда не обожжёт – огонь в очаге, здравствующий даже ночью.       Кáта с улыбкой чуть откинулась назад, мельком оглядывая Аккермана:       – Теперь ты весь в помаде, – с придыханием рассмеялась она, прикрывая веки, когда пальцы Леви прочертили линию от её виска к ровному носу – из чистой прихоти.       Не оставаясь в долгу, капитан ответно чмокнул её лоб и щёки своими уже окрашенными губами, с мягким ехидством замечая:       – Ты тоже, любовь моя. Смотрись в зеркало чаще… Теперь мы отмечены одинаково…       Кабинет наполнился тихим мирным хохотом. Время застыло, свободное от мирских забот. Офицеры вновь обменялись поцелуями, блаженно счастливые в этой глупости. И обнялись, вновь ограждая друг друга осязаемой крепостью от всех забот по-вечернему кипящего штаба Разведкорпуса.       Немного подумав, Леви сипло пробормотал в каштановую капну волос:       – А ты спросила у продавщицы, чем именно смывается помада?..       Замерев, Кáта поджала губы. И с новой силой взорвалась от смеха подобной оплошности. Кажется, теперь, ежели такое буйство помады не сотрётся простыми салфетками, им предстоит прогулка до квартирного дома в их боевых алых отметинах любви.       Однако, взглянув в голубые нежные глаза, уголки губ Бишоп скользнули вверх – когда всё делится на два, в их любви не было чего-то невозможного и постыдного. А Леви лишь сильнее возжелал, чтобы мастер в столице поскорее начал выковывать обручальные кольца.