7.
18 августа 2023, 22:39* * * * *
Обморок.
— Мадмуазель Мимьё? — забыв о своей ненависти к этой еврейке, настороженно позвал её Ланда. Мужчина смотрел на Шошанну и где-то в глубине у него засаднило от беспокойства и даже испуга. Эммануэль выглядела бледной и нездоровой. Хотя, как отметил для себя оберст, она оставалась всё такой же красивой. В следующую секунду девушка закрыла глаза и качнулась. Её ноги подкосились, и она потеряла сознание. Ланда подхватил девушку за плечи, однако та не пришла в себя. Тогда оберст поднял её на руки, с легкостью обхватив её бедра и плечи. Штандартенфюрер подошёл к дивану в углу комнаты. Что ж, сон оказался почти вещим, сейчас она действительно была в его руках, он держал её за талию, и её волосы также пахли мёдом и жасмином. Она была такой лёгкой, отчего выглядела в его руках хрупкой и уязвимой, хотя Ганс, как никто другой, знал, что это не так. Она была тем человеком, которого он, нехотя признаваясь самому себе, уважал за силу духа. Подойдя к дивану, Ланда аккуратно наклонился и уложил девушку. Её лицо было так близко к его губам, что стоило ему ещё чуть-чуть наклонить голову, и он бы смог поцеловать её в лоб, щёки, губы… Однако мужчина резко отстранился, при этом его ладони нежно, будто делая большое усилие, чтобы не остаться на талии, покинули её тело. Ланда расстегнул две верхние пуговицы на кофте у Шошанны, чтобы она могла свободно дышать и заметил под плотной тканью белую майку. Решив, что в таком случае лучше снять кофту, чтобы прохлада обдала тело еврейки, Ланда сел на край дивана и расстегнул все оставшиеся пуговицы. Затем полковник приподнял девушку за плечи и облокотил её голову на своё плечо, чтобы снять кофту. Её дыхание обжигало его шею. О, нет, оно не было таким горячим и близким. Однако Ганс чувствовал именно это, огонь на своей коже от её слабых выдохов. Поспешно сняв кофту, Ланда снова уложил девушку на диван. — Обер! — тихим, но приказным голосом позвал караульного Ланда, и в ту же минуту в комнату вошёл тот самый солдат, который доставил сюда Шошанну. — Herr oberst, я вам нужен? — Позови сюда доктора, — не отводя беспокойного взгляда от еврейки приказал штандартенфюрер. — Ich höre zu, Sir — кивнул солдат, странно косясь на оберста. Ему, пожалуй, впервые доводилось видеть хоть какие-то человеческие эмоции на лице полковника, а уж тем более беспокойство за другого. Однако эти мысли остались при нём и солдат вышел из кабинета. А Ланда так и остался на стуле рядом с Эммануэль. Её пшеничные волосы словно растекались по поверхности дивана, отпуская иногда золотые отблески от тусклого света лампы. Её голубые глаза сейчас были закрыты, а едва алые губы полусомкнуты. Оберст жадно изучал девушку глазами, поскольку понимал, что ему вряд ли представиться ещё возможность так беззастенчиво рассматривать её лицо… В дверь постучались. — Войдите, — негромко сказал Ганс. — Вы меня звали, полковник? — спросил низенький, но крепкий мужчина, только что вошедший в кабинет. — Ja, Doktor, бедная девушка на допросе упала в обморок, —, безучастно указал мужчина на Эммануэль. Сейчас Ланда снова включил в себе, словно нажал на кнопку, холодного карьериста с его пугающей учтивостью. Как только доктор вошел в кабинет, Ланда встал со стула и отошел к столу, небрежным движением, зажигая сигарету, словно давая понять доктору, что эта девушка такая же гражданка Франции, как и все хорошенькие француженки её возраста. Ему вовсе нет дела до этой особы, которая к тому же занимает его время своими обмороками. Однако, оберст то и дело бросал короткие взволнованные взгляды на Шошанну, возле которой сел врач. Низенький мужчина раскрыл свой черный, кожаный и вместительный чемоданчик и достал от туда темно-зеленей бутылек и кусочек ваты. В следующую секунду он смочил вату нашатырем и приблизил к лицу девушки. В этот же момент Эммануэль распахнула глаза и выдохнула. Девушка рьяно стала смотреть по сторонам, вцепившись руками в обивку дивана. Ланда же, увидев, что еврейка пришла в себя, вздрогнул и резко встал из-за стола. Однако вскоре он будто осёкся и его походка стала плавной и грациозной, какой была всегда. Путь его от стола до дивана скорее напоминал некую прогулку по набережной, таким беспечным он казался в те несколько минут, пока пересекал свой кабинет. Однако мало кто догадывался в этой комнате, каких усилий полковнику стоило держать себя подобным образом. Он со своей привычной улыбкой направился даже не к Шошанне, а к доктору, чтобы она поняла наконец, что ей нет до него дела! Однако как бы он не хотел спрятать свои чувства, они все равно вырывались наружу в виде секундных взглядов на девушку, стиснутых зубов и прерывистого дыхания. — Ну что скажете, Doctor? — Обычный обморок, оберст… — То есть ничего серьезного? — перебил его Ланда, усмехнувшись, с показной иронией, осматривая девушку. Дескать она такая хлипкая, чтобы тягаться с ним, что даже дошла до обмороков. — Ну надо понять причину, — замялся доктор, — как вас зовут, мадмуазель? — Эммануэль Мимьё, — тихо ответила девушка. Её ресницы дрожали, а взгляд бегал от пола к доктору, в надежде зацепиться за что-то, чтобы случайно не посмотреть на штандартенфюрера. Он возвышался над её головой и, сейчас, когда она была такой обессиленной, она чувствовала его безраздельную власть на ней. — Мадмуазель Мимьё, — кивнул врач, — когда вы последний раз принимали пищу? — доктор потянулся в нагрудный карман за карандашом и блокнотом, чтобы записать имя пациентки. — Позавчера, — тихо ответила девушка, вспоминая о том, что вчера в номер ей принесли прекрасный ужин по распоряжению штандартенфюрера, но она к нему даже не притронулась-вчерашний вечер впитал в себя слишком много событий. Она приподнялась на локтях, собираясь встать, однако в следующую секунду почувствовала руку штандартенфюрера на своем плече. Его ладонь была такой теплой и мускулинной, что его прикосновение странно смутило девушку. Пока он не касался ее, она еще могла ему противиться. Но теперь, почувствовав себя в его власти, растерялась. Она не понимала, что за странное волнение томит ее. Она так давно не ощущала ничего подобного… Она говорила себе: «Это страх», но то был вовсе не страх. Мысль о том, что он пользуется своей силой подавления, чтобы подчинить ее и впутать в немыслимую ситуацию, из которой она уже не найдет выхода, заставила ее насторожиться и подавить в себе странное чувство. Тут же она заметила, что на ней осталась лишь белая майка и грудь её слегка видна из-за глубокого выреза. Её это смутило. Кто и как снимал с неё кофту? Кто над ней склонялся? Глаза какого мужчины всматривались — и, быть может, с тревогой — в ее бледное лицо, неподвижные черты, посиневшие от смертельной усталости веки? Шошана знала ответ на все эти вопросы. Девушка залилась румянцем, не желая представлять, как Ладна снимал с неё кофту. Очевидно он без всякой задней мысли снял с неё одежду, чтобы ей было легче дышать. Вероятно, это была с его стороны простая любезность, однако любезность такого рода, которая выдавала в нем человека, привыкшего иметь дело с женщинами и обращаться с ними со всеми — кто бы они ни были— с учтивой непринужденностью. От этой мысли Эммануэль неожиданно бросило в краску. Однако уже в следующее мгновение Шошанна разозлилась на саму себя: с какой стати она смущалась близкого присутствия и касаний штандартенфюрера?! Это такие как он должны смущаться её! Ведь именно фашисты расстреляли её семью! Еврейка отдёрнула плечо так, что рука оберста соскользнула с её бледной кожи. И это движение… словно он ласково провёл ладонью по её плечу, успокаивая её, давая понять, что он защитит… Но это было не так. Ведь она подняла глаза на полковника и тот смотрел на неё всё тем же холодным, насмешливым взглядом. Что ж, конечно, она не видела как дрогнули уголки его губ, когда она презрительно отдернула плечо. И, конечно, она не знала, сколько сломанных карандашей будет лежать на столе штандартенфюрера, после её ухода. Ведь она презирала того, кого воспитали в идеологии презрения к ней и ей подобным. — Вы намеренно отказываетесь от еды или…? — врач тактично промолчал, чтобы не спросить напрямую голодала ли она. Однако, хотя девушка и выглядела уставшей и больной, всё же у неё была хорошая фигура и внешность, даже слишком, чтобы предположить, что ей нечего есть. — Нет, просто… Последние дни впитали в себя слишком много кошмаров… Я прошу прощения, полковник. Мне надо идти, — Шошанна резко встала с дивана, чтобы уйти наконец из этого кабинета, однако голова её закружилась и даже тусклый свет чуть снова не исчез. Лучи от лампы расплылись в её глазах и её тело вновь качнулось, однако Шошанна оставалась в сознании. Неожиданно она снова ощутила легкое, касание до своей руки — полковник Ланда подхватил её под локоть и снова усадил на диван, при этом всем своим взглядом он старался показать, что девушка его прилично утомила. — Подождите, мадмуазель Мимьё, не спешите, — врач внимательнее осмотрел девушку, которая, впрочем, не переставала сопротивляться этому, и наконец закрыл чемодан, — вы любите сладкое, я надеюсь? — Да, — слегка смутившись и даже, чуть покраснев, ответила еврейка. — Замечательно, вам нужно повысить уровень сахара в крови. Съешьте пирожное и ещё… выпейте крепкого кофе, — закончил врач и наконец встал со стула. Затем он сказал что-то оберсту, мужчины пожали друг другу руки и, доктор поспешно вышел. Ланда стоял рядом с диваном и смотрел на девушку сверху вниз. Она же упорно не поднимала на него глаза и несколько секунд молча сидела, сжав мягкие ручки мебели пальцами. Однако в следующее мгновение, девушка снова резко встала, и на этот раз её сознание было вполне себе ясным. — Спасибо вам, полковник, что вы позаботились о том, чтобы вызвать доктора. Я прошу прощения за все неудобства. Прощайте, — девушка сделала пару шагов по направлению к двери, однако её остановил голос Ланды. — Но мой допрос ещё не окончен и я вас не отпускал. Шошанна замерла посередине комнаты и лишь через несколько миганий лампы повернулась лицом к оберсту и посмотрела ему прямо в глаза. — Простите, вы правы. О чем вы хотите спросить меня? — с вызовом спросила девушка, несмотря на слабость. — Мы продолжим этот разговор позже по объективным причинам, мадмуазель Мимьё. А пока, идите домой, мой водитель отвезет вас. — Не надо, — отрезала девушка и снова направилась к двери. — Но уже поздно, — самодовольно кинул ей вслед Ганс, хотя голос его был отчего-то не таким твердым, как обычно. И на секунду еврейке показалось, что она услышала в нем волнение. Но лишь на секунду. — Я не нуждаюсь в вашей притворной любезности, — резко ответила девушка и хлопнула дверью. Теперь, быть может, и она бежала от немца. Улыбка медленно сползла с лица штандартенфюрера после грохота железной двери, которую закрыла за собой Эмануэль. На душе у него будто что-то саднило и он подошёл к маленькому окну, в котором виднелся призрачно белый диск луны. Мужчина ослабил галстук, однако удушающее чувство не отступало. С чего вдруг волнение захлестнуло его? Ланда услышал шаги на темной улице. Это она уходила. От него… Мужчина закурил сигарету, провожая еврейку глазами. Однако в следующий момент его взгляд сфокусировался на отражении огонька, сжирающего немецкую сигарету. Полковник раздраженно затушил окурок и отошёл от окна, в котором осталась лишь тень Шошанны и ещё две, что следовали за ней… Их темные очертания струились за девушкой, пока Ланда сидел за столом, просматривая протоколы сегодняшних допросов…* * * * *
Поляки
Холодный ветер пробирался за ворот кофты, которую Шошанна накинула на плечи, закрывая за собой дверь в кабинет полковника. Девушка неосознанно вжала голову в шею и скрестила руки на груди, пытаясь запахнуть ворот. Фонари едва освещали тротуар. Все магазинчики и лавки давно закрылись, работали только круглосуточные пабы, но их, по объективным причинам, Шошанна старалась обходить стороной. Проходя очередной едва-освещенный участок на пути к дому, она заметила чьи-то тени скользящие прямо за её фигурой. Еврейка не придала этому особого значения, однако следующий фонарь дал чётко понять, что тени всё ещё следуют за ней. Она бросила взгляд через плечо и её преследователи ей очень не понравились. На них были добротные костюмы, которые, однако, плохо гармонировали с их небритыми лицами. Девушка ускорила шаг, однако те двое не отставали. — Эй, красотка, куда ты так бежишь? — послышался сзади мужской гогот. Тогда Шошанна, резко свернув за угол, побежала вдоль улицы, и на следующем светлом проблеске преследователи уже бежали за девушкой. Рванные вдохи будто разрезали горло Эммануэль, комок всепоглощающего ужаса сдавил голосовые связки, из-за чего девушка начала хрипеть и задыхаться. В этот самый момент двое преследователей нагнали еврейку. Это были двое мужчин, поляки, входившие в ряды немецкой армии. Шошанну на бегу схватили за ворот кофты, которую всего час назад нежно, отрицая это для самого себя, снимал Ланда. В следующую секунду девушку рывком прижали к холодной кирпичной стене, отчего Эммануэль почувствовала резкую боль в области лопаток и копчика. — Пожалуйста, не надо! — Отчего же? Ты что-то невесела, дорогая. Тебе надо поразвлечься, — сказал один из них, и его ухмылка заставляла бояться самого худшего. — Не надо! — взмолилась девушка. — Будешь послушной, — получишь удовольствие. Крикнешь, — пристрелю на месте, — раздался хриплый голос второго преследователя с явным акцентом. Тут же мужчина высунул из кармана пистолет и приставил к её виску. Шошанна стиснула зубы, однако это не помогало. Слёзы градом лились из её глаз. Она хотела закричать, но из горла не вырывалось ни звука. — Не упрямься, милашка. Мы слышали, что француженки в Париже встречают гостей ласково и радушно. Так что веди себя, как следует! Совершенно парализованная, дрожащая, почти не понимая, что с ней происходит, она перестала сопротивляться… — Держи её, — обратился поляк к своему сообщнику, — сейчас позабавимся с этой недотрогой. Вдвоем они не давали ей шелохнуться.* * * * *
Крик.
Ланда курил сигарету, сидя за письменным столом, и смотрел в одну точку. Тот диван на котором минуту назад лежала девушка теперь снова погрузился в темноту. В следующую секунду полковник резко затушил сигарету и вышел из кабинета. Он не мог. Не мог больше находиться в этой комнате, в которой до сих пор пахло медом и жасмином. Не мог смотреть на диван, на который он её положил, хотя меньше всего ему хотелось отпускать её в тот момент. Оберст резким движением накинул свой кожаный плащ на плечи проходя по коридору. У входа в здание отдела расследований уже стояла его машина. Ганс раздраженно открыл дверь автомобиля и, одним движением сев в салон, с грохотом захлопнул её, приказав водителю ехать. Белый свет от редких фонарей мелькал в окнах. Блик. Её ресницы дрожат, и тень от них падает на её бледные скулы. Блик. Она в его руках. Блик. Её волосы лежат на кожаных подушках дивана и он смотрит на её лицо и губы. Крик. Крик. Ланда словно оторвал взгляд от воображаемой точки и посмотрел в окно. В переулке двое мужчин зажали какую-то девушку у стены. Они рвали на ней одежду и наставляли пистолет прямо в висок. — Останови машину, — приказал Ланда, удивившись своему голосу. Ещё неделю назад, он наверное бы проехал мимо этой потасовки. Но что-то произошло с ним за такой короткий срок… Звук рвущейся ткани стоял в ушах у Шошанны. Её майка отчаянно трещала под грубыми руками одного из нападавших, в то время, как второй прижимал её к стене за плечи и обдавал её кожу свои горячим дыханием, пропитанным перегаром. — Ну нет пожалуйста! Не надо, — молила еврейка, из последних сил, задыхаясь собственными слезами. — Молчи тварь! — раздался крик в переулке и пистолет оказался прижатым вплотную к её виску. Однако в какой-то момент, увлекшись разрыванием одежды еврейки, мужчина отвел дуло в сторону и, Шошанна вырвалась из цепких рук. Она в безумной спешке бросилась вдоль переулка. Цепляясь руками за каменные стены от бессилия. Однако её почти в ту же минуту нагнали преследователи. Она боролась, как могла, однако её руки вновь свели за спиной. Вдруг раздался выстрел. И вот Шошанна снова под полом кухни. Она вновь видит сапоги фашиста, который через минуту направит дуло пистолета в пол, в её семью. Снова слезы стекают по её вискам и шее. Выстрел. И на неё снова капает капля теплой крови. Всего лишь капля, а ей кажется что она вся облита кроваво-красной жижей. Поляк сполз по стене, оставляя за собой на стене кровавую дорожку. Ещё выстрел и хватка мужских грубых ладоней ослабла и второй труп остался лежать у ног Шошанны. Девушка открыла глаза. Сначала она видела лишь белые блики от фонарей преломляемые слезами, застилающими глаза и, покоящихся на ресницах. Потом она увидела труп поляка рядом с собой. Она с ужасом смотрела на то, как ослабевают крепкие руки, которые секунду назад были её кандалами. В страшной тишине слышался последний хрип. Шошанна издала беззвучный крик, похожий на хриплый шёпот, закрывая рот рукой. Уже через мгновение она видела мужскую фигуру, которая направлялась прямо к ней сквозь эти самые проблески света. Секундное облегчение сменилось ужасом. Всю её жизнь ей приходилось купаться в крови, и вот, когда она думала, что сбежала из этого кошмара, настигавшего её каждую ночь, он снова пришёл в её жизнь. Неожиданно девушка услышала свои жалобные стоны и хрипы в груди. Слёзы, застывшие на ресницах, снова принялись чертить на её щеках и подбородке мокрые дорожки. Ланда остановился в паре метрах от девушки, не двигаясь дальше. Странная тревога охватила его. Он не узнавал её, она была сейчас так не похожа на ту Эммануэль из его кабинета, на его Эммануэль. Полные ужаса глаза еврейки переходили от одного бездвижного тела к другому. При всей этой ситуации, причиной которой она оказалась, в ней пробудился давний, почти забытый ужас. Из-за своего состояния девушка не замечала в каком она виде стоит перед штандртенфюрером. Белая майка была изодрана, так что можно было видеть полностью белый бюстгальтер и слегка обнаженную грудь, на которую падали светлые волосы. И капли крови. На её белой майке была кровь. — Вы ранены? — все также, не двигаясь с места спросил Ланда, находясь будто в какой-то прострации. Он впервые не знал, как ему следует поступить. Имел ли он право подойти к девушке? Имел ли право смотреть на неё, после всего того, что попытались сделать с ней эти двое. При этом голос мужчины звучал глухо и сдержанно. Он видел не только пыль и грязь от каменных стен, на её руках. Он видел, едва проступающие красные кровоподтеки. Гнев охватил полковника, как только он окончательно осознал, что гнусные пальцы касались её белоснежного тела, и может быть даже их грязные губы прикасались к её коже. Он стиснул зубы: эти свиньи посягнули на прекрасную девушку, о которой он даже не позволял себе думать. Девушку, так грациозно двигающуюся на кинопремьере в красном платье. Девушку, все прелести которой были скрыты за простой, и часто, рабочей одеждой. Он не смел коснуться её даже в мыслях (только лишь во снах, которые были не подвластны его принципам), а они посягнули на неё. — Вы не ранены? — снова повторил Ланда, но теперь его голос звучал более требовательно. Он жаждал услышать то, что с ней все в порядке. Шошанна пришла в себя от его вопроса. В то время к ней уже совсем близко подошёл стрелявший. Это был Ланда. Увидев его, девушка заплакала ещё сильнее. Не потому что она его испугалась. Отнюдь. Когда к ней подошёл оберст, она почувствовала, что больше не может держать все крики и отчаяние, скопившееся внутри неё за эти дни. И неожиданно для себя девушка осознала, что за это время, так или иначе, она привыкла к Гансу. И сейчас она подумала, что может даже заплакать при нём. Может показать свое отчаяние. Вполне возможно, что завтра она пожалеет об этом. Но сегодня она позволит себе эту слабость. Потому что она нуждалась в ней. Потому что все эти годы она была сильной и позволяла себе проливать слёзы лишь изредка, ночью, когда её никто не мог видеть. Она позволяла себе скучать по своей семье, которой не стало в одночасье, но утром даже глаза её не опухали. Потому что никто не мог видеть её слабости. Шошанна бросилась к оберсту, пряча лицо, пытаясь найти защиту, опору на его плече. В ту же секунду мужчина обхватил Эммануэль так крепко, что мог бы сломать. Его правая рука зарылась ей в волосы, нежно прижимая её голову к своему плечу. Девушка уткнулась в плечо Ганса, выплескивая рыдания наружу, потоком слёз и обессиленных всхлипов, схватила его за ворот пиджака, не желая, чтобы тот единственный человек, который разделил с ней этот момент слабости, исчез. Она вжималась в его грудь со всей силы, желая спрятаться, укрыть своё заплаканное лицо от мира и приглушить его объятиями свои всхлипы. Его форменный пиджак и идеально выглаженная белая рубашка промокли от её слёз на уровне груди Ланды. Мужчина гладил её волосы, одной рукой обхватив за талию, помня о том, что час назад она потеряла сознание в его кабинете. Безусловно, на душе у него саднило. Он ненавидел, причём уже даже не эту еврейку, а себя. Он ненавидел себя за то, что питает к ней слабость, что она делает его слишком уязвимым для его профессии. Ведь, если кто-то узнает, что она еврейка, им обоим грозил смертный приговор, её могли убить. И всё же он не мог отказаться сейчас от неё. Не мог не гладить её волос, не мог не утишать её. Он хотел. Нет. Он жаждал защитить её, хотя бы сейчас, когда она такая хрупкая и обессиленная. И пока все уверены, что она француженка, он может себе это позволить. А завтра? Завтра он станет прежним Гансом Ландой. Завтра он снова заставит себя посмотреть на неё холодно и насмешливо. Но не сегодня. Не сейчас. — Тише, тише, я прошу вас, успокойтесь. Вам больше ничего не угрожает, — тихо говорил ей на ухо оберст, — тебя никто больше не обидит, — едва слышно прошептал Ганс, — я прошу вас, только не плачьте. — Я не плачу. Мне так страшно, что я не могу плакать. Но слезы лились из её глаз. Однако всхлипы девушки становились более редкими. Трезвость мыслей начала пробираться в её сознание. Шошанна, всё ещё уткнувшись лбом полковнику в грудь, начала осознавать реальность происходящего. Девушка поняла, что сейчас со всей силы обнимает фашиста. Она плачет на его груди и это, кажется, безумно противоестественно. Однако она не спешит уходить из его объятий, ведь тогда ей придётся посмотреть ему в глаза. Она не знала, как это сделать, поскольку понимала, что сейчас они оба на эти минуты утратили свои роли.Она цеплялась за ворот фашиста, пытаясь удержаться в его объятиях, а он гладил её по голове и шептал на ухо просьбы не плакать. Никогда она не слышала от фашистов просьбы, только приказы. Тем более она не ждала их от таких, как Ганс Ланда. Потрясший её ужас ослабевал. Порывы страха и отвращения постепенно угасали. И вдруг ей пришло в голову: «Ведь я в руках фашиста и мне не страшно». И тут же её охватил стыд. Под его горячими ладонями, она ощутила свою непокрытую кожу. Девушка отняла лицо от пиджака штандартенфюрера и робко посмотрела ему в лицо. Его выражение заставило ее покраснеть. Она отшатнулась. Так и есть, она не ошиблась. В эти минуты он тоже снял свою маску. Ланда смотрел на неё с такой безграничной готовностью защитить, позаботиться… В его серых глазах отражался свет луны. Сейчас его взгляд не казался Шошанне холодным, напротив, сейчас оберст казался таким… он был человеком. Сейчас ему следовало сказать ей с улыбкой превосходства, что он её предупреждал и, что она верно привлекает к себе внимание своими приключениями, а может и вовсе хочет отвести от себя подозрения. Он мог сказать ей многое и наверное должен был, чтобы спасти свою маску. Но он молчал. Через минуту Шошанна покинула его объятия и, оба наконец прочувствовали всю промозглость этой ночи. Шошанна лихорадочно схватилась за свою одежду, пытаясь закрыть декольте майкой. Её дрожащие руки плохо справлялись с этим делом, так что Гансу пришлось ей помочь, поправляя спущенную на плече бретельку. Еврейка все больше заливалась румянцем смущения. В следующую секунду Ланда уверенным движением снял пиджак с плеч и укрыл им плечи девушки. — Вы мне не ответили, — разрезал тишину немец, — вы ранены? — Нет, все нормально. — А эта кровь? — Ганс указал взглядом на багровые пятна на майке. — Это не моя… Того человека, — у еврейки застучали зубы. Ганс обнял её за плечи и повел к машине. Шошанна даже не думала сопротивляться, она вообще кажется потеряла эту способность, соображать. Мужчина молча проводил её до машины и помог сесть в автомобиль. Машина тронулась. Не смотря на то, что всё было позади, девушка продолжала дрожать. Мужчина укрывал её плечи своим пиджаком ещё сильнее. Он успокаивал её как ребенка, она узнавала его голос сквозь тонкую завесу высосанных из неё эмоций. И этот голос её успокаивал. — Спасибо, — тихо сказала Эммануэль, первый раз посмотрев на штандартенфюрера за всё время поездки. Ланда кивнул: -Мадмуазель Мимьё, сейчас вам необходимо хорошо поесть и выспаться. — Прошу, отвезите меня в кинотеатр. — Нет, вы там не будете спать. Вам нужно поесть горячей еды и хорошо выспаться. Вы остановитесь у меня. До последней фразы штандартенфюрера глаза Шошанны были полузакрыты от усталости. Однако от услышанных слов, ресницы метнулись вверх, и еврейка удивленно посмотрела на оберста. — Простите, оберст. Но я не могу, я прошу вас отвезите меня домой, — запротестовала девушка. — Вы не можете называть своим домом маленькую комнату в кинотеатре. Если вы боитесь быть скомпрометированной, — голос Ланды стал значительно тускней, — боитесь, что ваши знакомые заподозрят вас в связи с фашистом — не переживайте. Территория хорошо защищена и там уж точно не будет никого постороннего. У Шошанны больше не было сил сопротивляться ему. А может, она и не хотела этого делать. Несмотря на все те зверства, которые он совершает каждый день по долгу службы, ей он не вредил. О, безусловно, он выпытывал, смотрел и на неё своим зверски-холодным взглядом, однако он её не убил, несмотря на то, что полковник знал, кто есть кто. Она безусловно это понимала. Но также она понимала, что он не знает о ней больше ничего. Шошанна осознавала, что то, что она всё ещё жива, заслуга одного лишь штандартенфюрера. Значит она ему зачем-то нужна… И пока это не измениться, он будет её охранять. Он не причинит ей зла. Эта мысль позволила Шошанне расслабиться рядом с полковником. И да, ей действительно было страшно возвращаться в ту маленькую холодную и темную комнату. Что ж, с тех пор, как началась война, на улицах Франции всё изменилось. На улицах Франции стало страшно. — Спасибо, — тихо ответила девушка. Она была действительно благодарна ему за всё, что он сделал дня неё. По стеклам бил ливень и ветер выл так, что на душе становилось невыносимо тревожно. Через четверть часа машина подъехала к огромному зданию, украшенному богатой лепниной. Это был элитный район, где квартировались политики и высокопоставленные военные. Ланда вышел из машины и его тут же окатило волной свирепого дождя, который будто проникал своими каплями под ребра. Ланда подал руку еврейке, дав знак водителю, чтобы тот позаботился о сокрытии следов недавнего убийства. Девушка вышла из машины и на неё вылился поток холодного ветра с ледяными каплями. Оберст, хоть и был охотником за еврейскими головами, как бы абсурдно это не звучало, всегда оставался джентельменом. Он тут же накинул свой кожаный плащ на хрупкие дрожащие плечи Шошанны и, обхватив её за талию, чтобы идти чуть быстрее, повел к дому. Наконец, оба оказались в огромных апартаментах Ланды. Внутренний интерьер был такой же богатый, однако в нём не были ни грамма вычурности. Напротив, все выглядело очень просто, но именно это делало его дом таким…гармоничным и величественным, и в тоже время, что-то здесь устрашало. Вообщем, это была квартира, которая как нельзя кстати подходила штандартенфюреру СС. От этих мыслей Шошанну отвлек стук собственных зубов. Промокшая одежда обволакивала её ледяным компрессом, зубы выбивали неудержимую дрожь. — Вам надо поесть и переодеться, — разрезал неловкую паузу Ланда, также услышав, как дрожит девушка. — Нет, полковник. Спасибо, но при всем желании в меня сейчас не влезет ни куска. Ланда хотел было что-то возразить, но посмотрев на девушку, сдержался и тихо вздохнул, соглашаясь. Полковник и эта девушка не в том положении, чтобы он уговаривал её мало-мальски позаботиться о себе. Она этого не желала, так почему он должен желать? Но он желал… — Тогда хотя бы примите горячий душ и переоденьтесь, чтобы не заболеть. Я бы предложил вам растирку…- с напускной издевкой протянул Ланда, на что щеки девушки тут же вспыхнули (от смущения или же от гнева), и она свела брови. — Нет, спасибо. Спасибо за заботу, но это лишнее. Ланда лишь сверкнул глазами, глухо засмеявшись и подал ей чистые полотенце и свою рубашку. — Это ваша…? — уставилась на одежду Шошанна. — Извините, Эммануэль, женщины в моем доме хоть и частые гости, но задерживаются тут ненадолго, поэтому это все, что я могу вам предложить. Эммануэль смущенно поблагодарила полковника и закрыла перед его носом дверь в ванную. Спустя четверть часа штандартенфюрер курил очередную сигарету и смотрел в окно своей квартиры, под звуки воды, доносившиеся из ванной. Сейчас в его душе под горячими струями стоит обнаженная прекрасная еврейка, которая, видит бог, погубит его. Наконец шум стих и девушка вышла из ванной комнаты. Она все ещё дрожала, но теперь это было, должно быть, от пережитого страха в купе со смущением. Рубашка была сильно велика ей, однако она доходила лишь до середины её бедер. Отчего её ноги выглядели сейчас самым компрометирующими образом. Ланда невольно прикусил сигарету, взглянув на еврейку. Неужели она не понимала, что своей позой, скрестив ноги и пытаясь натянуть руками рубашку чуть ниже, она создавала для него ещё более манящий образ. Право, в такие моменты казалось, что все застенчивые девицы вроде этой были созданы самим сатаной во имя искушения. — Я постелил вам в спальне, — произнес оберст сорвавшимся голосом, как будто его самого била дрожь. — Можно я лягу на диване? Мне очень неловко доставлять вам проблемы. — Мне никто не доставляет проблем, если я этого не хочу, мадмуазель Мимьё, — властно ответил штандартенфюрер. Однако уже через несколько секунд он понял, что выдал еврейке, что даже проблемы связанные с ней, ему интересны, — вам надо выпить хотя бы теплого молока, — сказал полковник и на миг в голове Шошанны мелькнула мысль о той ферме, где, немец тогда попросил молока, она это поняла, когда увидела через щель в полу, как одна из дочерей молочника наливает тому молока. Самого фашиста она не видела, он не назвал свое имя, по всей видимости, представившись хозяину дома на улице. О, как она мечтала найти его, найти и отомстить. Но этого никогда не случиться, ведь даже его голос, который она старалась пронести в памяти сквозь года, стал едва различим, когда она пыталась вспомнить его. Все усилия были тщетны. Она никогда его не найдет… — Прошу, — из раздумий девушку вырвал голос штандартенфюрера, который протягивал ей стакан теплого молока. — Спасибо, — потупила взгляд еврейка. Ланда изучающе смотрел на девушку и вдруг резко вышел из комнаты. Однако через несколько секунд, он вновь вошёл в кухню и что-то положил перед еврейкой. — Я слышал вы неравнодушны к шоколаду… Вы кажется любите этот. Шошана едва не поперхнулась. Девушка поставила на стол молоко и посмотрела сначала на картонную коробку из лавки, а затем и на самого оберста. — Откуда вы знаете? — Я следователь, мадмуазель Мимьё. Мне достаточно лишь взглянуть на человека, чтобы увидеть его насквозь. В этот самый момент штандартенфюрер подумал, что если бы не та случайность на кладбище, он бы до сих пор думал, что перед ним сидит француженка… Что ж, эта девушка оказалась ему не по зубам. Наконец еврейка взяла кусочек шоколада и откусила, запив его молоком. У полковника свело челюсть от вида её блестящих губ. — Спасибо, — спустя четверть часа сказала еврейка, осушив стакан. Ланда поджал губы и сдержанно кивнул. — Спокойной ночи, Эммануэль, — сдержанно выдал Ланда, — спальня прямо по коридору и направо.* * * * * *
В его постели.
Девушка лежала в его постели и вдыхала аромат его парфюма, того самого, который так запомнился ей на кинопремьере. Даже не смотря на то, что белье было свежим и чистым, этот аромат отчего-то витал в воздухе. Шошанна аккуратно, будто стыдясь, вдохнула полной грудью. Этот запах так её успокаивал, но в то же время нагонял отчаянный страх и тревогу, навевая воспоминания о событиях последних дней. Еврейка закрыла глаза, но совсем заснуть она не могла и лежала в каком-то промежуточном состоянии: отяжелевшее тело ничего не ощущало, а ум упорно работал, пытаясь навсегда забыть то, что было сегодняшним вечером, то, что случилось с ней четыре года назад…* * * * * *
Божий суд.
Огромные руки, словно железные тиски, обхватывали её запястье. Запах перегара и сигаретного дыма стоял у еврейки в носу. Она слышала как грудь покрывается мурашками, от того, что ткань её майки была порвана. И она плачет, кричит, вырывается. И её мир сузился до света фонарного столба и запаха сигаретного дыма. — Сейчас мы с тобой позабавимся, — послышалось где-то у виска, и тут же к нему был приставлен пистолет. И снова Крик. Ланда резко открыл глаза и тут же сел на диване. Как и любой военный он умел просыпаться, одеваться, принимать пищу за считанные секунды. От того он сразу же вгляделся в темноту, пытаясь разобрать, за окном ли кричали или это была Эммануэль. Ганс одним рывком встал с дивана и приблизился к своей спальне, где сейчас спала еврейка. От туда доносились тихие всхлипы или стоны… Мужчина остановился у двери в нерешительности. — Мадмуазель Миммье? Однако ответа не последовало, но всхлипы не прекращались. Тогда Ланда осторожно отворил дверь и вгляделся в мрак своей спальни. Шошанна лежала в его постели. Глаза её были закрыты, но с губ то и дело слетали невнятные слова. Девушка хмурила брови во сне, всё её тело было напряжено. Однако поза её была юношески грациозна даже сейчас. Голова склонилась под тяжестью узла пшеничных волос, губы были очерчены лунным светом. Внезапно этот же свет отразился от слезы девушки, стекавшей по её щеке. — Эммануэль? — снова позвал Ланда, на что девушка лишь снова всхлипнула. Тогда мужчина двумя шагами преодолел расстояние комнаты и оказался у кровати. Он слегка коснулся плеча еврейки. Шошанна подскочила, как будто её ударило молнией и метнула испуганный взгляд на штандартенфюрера. — Что вы…? — Успокойтесь, мадмуазель Мимьё, я не собирался покушаться на вашу девичую невинность. Вы кричали во сне… — О, простите, — выдохнула Шошанна, смущенно опустив глаза, — со мной такое часто бывает. Спасибо вашим властям. Ланда понимал, что каждый её страх, более чем оправдан, но также он знал, что он на стороне той системы, которая так пугала её. Он был одним из её кошмаров, и всё его нутро противилось этому, хотя разум давал команды ликовать, как и всегда, когда люди боялись его, а он подчинял их себе. Но он хотел уберечь её, хотел защитить от той ямы, в которую она сама себя толкала. Каждый раз, когда она говорила что-то резкое Цоллеру, каждый раз, когда выражала хотя бы взглядом свое презрение к сформировавшемуся режиму, её могли убить. Сейчас еврейка сидит у него дома и смело говорит ему в лицо, что ненавидит третий рейх. За эти слова он обязан её немедленно отправить в концлагерь, а он сидит здесь у её коленей и мечтает дотронуться до её волос, чтобы утешить, — я вас понимаю… Шошанна истерически засмеялась, улыбнувшись сквозь слёзы, и покачала головой: — И что же вы понимаете, оберст? — дрожащим от слез голосом, спросила Эммануэль, — разве вы чувствуете свободу сейчас? Ганс Ланда слегка приблизился к Шошанне. Его профиль, прямой нос, голубые глаза освещались светом уличных фонарей и луны, проникавшим в окно. От этого вида и слегка уловимого запаха табака и того самого одеколона Эммануэль не смогла сдержать волну дрожи, пронзившую её тело в секунду. — Достаточно считать себя свободным, чтобы быть таким, Эммануэль. Девушка сощурила глаза, пытаясь понять мужчину. Тот продолжил: — После Первой Мировой, весь мир принижал Германию как только мог. Но стоило Фюрерру просто внушить людям, что они превыше других, и они поверили. И Германия чуть не выиграла войну. — Но только чуть, — горько подметила Шошанна, указывая на то, что от миллиона убитых людей никто и никогда уже не получит выгоды, — вы ведь и сами понимаете, что война проиграна, верно? — Конечно, мадмуазель Миммье. Эта Война была проиграна ещё в сорок третьем. — И вы… Вы понимаете, что вас будут судить? Вас убьют, — последние слова Шошанна произнесла сквозь какой-то странный барьер в своем сознании. Должно быть только сейчас она поняла это так ясно и точно. «Его убьют…» — подумала она. Ланда самоуверенно усмехнулся. — Эммануэль, я вам скажу, почему меня не убьют. В отличие от всех этих людей, — Ланда кивнул за окно, где виднелись тени немецких солдат, патрулировавших улицу, — я не являюсь фанатиком. Я прекрасно понимаю, что происходит и я вовсе не служу Гитлеру, — последние слова Ланда произнес почти смеясь и так тихо, будто он издевался над самим Фюрером, изображая напускной страх, которому он на самом деле был неподвластен, — я служу сам себе, а потому, будьте уверены, найду способ выжить. — Вы так смело все это говорите мне… — Да, Эммануэль, но это лишь потому что и я знаю ваш маленький секрет, — не смотря на, казалось бы, скрытую угрозу, Ланда вовсе не старался напугать еврейку. И она не боялась. Они оба понимали, что никто не выдаст друг друга. Эммануэль хмыкнула. — Вы так уверены, что избежите наказания на Земле, но как насчет Божьего суда? — А что мне до Божьего суда? — Все фашисты попадут в ад, — с вызовом вдруг сказала Шошанна. — И пускай, — ничуть не смутившись, бросил оберст, — в каждом раю, Эммануэль, происходит одно и то же. В конце концов, — оберст внимательно посмотрел на еврейку, — найдется та, кто укусит яблоко, и тогда посмотрим, где будет хуже. Шошанна вдруг серьезно посмотрела на оберста. В её взгляде читалось такое искреннее замешательство, что Ганс смутился. — Что с вами произошло? — вдруг спросила еврейка, вглядываясь в холодные глаза мужчины. — Что, простите? — усмехнулся оберст, однако уголки его губ дрогнули. — Что вас сделало таким? — Ничего, — тихо ответил оберст, — я всегда был и буду законченным карьеристом, для которого любая практическая выгода, выше всяких чувств. — Не правда, — неожиданно твердо ответила Эммануэль, от чего Ланда в секунду опешил. Оберст удивленно смотрел на еврейку. Его глаза пожирали её фарфоровую кожу, чувственные губы, которыми она так смела шутить над ним. Но несмотря на это, Ланда вдруг почувствовал непреодолимое желание лечь рядом с Эммануэль и просто говорить с ней. Говорить без явного понимания, что они по разные стороны баррикад. Даже полумрак не мог скрыть сейчас выражение его лица. — Знаете, Эммануэль, меня беспокоит дух своеволия, который я в вас вижу. Но, прошу вас, сохраняйте его всегда, — вдруг с теплой улыбкой произнес Ланда. — Вы умело уходите от вопроса, но я прошу вас, не надо. Скажите мне, полковник Ланда, неужели у вас никогда не было близких людей, неужели вы никого не любили? Ланда несколько секунд смотрел Шошанне в глаза, а потом вдруг ответил спокойным голосом: — У меня был брат, мадмуазель Мимьё. Его я… его я любил. — И что же произошло, что вы отвернулись от него? — Я не отвернулся. Его расстреляли за связь с еврейкой пять лет назад. Шошана посмотрела прямо в голубые глаза немца. Сейчас она наконец-то увидела в них человеческие эмоции. — Мне очень жаль, полковник. Так вы вините евреев в этом? Я должна была догадаться, что вы не тот человек, который будет ведом чужой идеологией. — Да, я злился на брата и на ту еврейку… — Ганс запнулся, — злился, что тот не смог удержать своих чувств, а та девушка этим воспользовалась, надеясь выбить свободу. «Но сейчас я его понимаю»-пронеслось в голове оберста. — Но сегодня, я убил двух человек из немецкой армии. Я должен быть на их стороне, мамдумадель, а получается вовсе наоборот. Так что, сегодня мне уже сложно судить о том, кого я могу винить. — Но разве это плохо? — Вопрос риторический. — Разве? А может у вас просто нет на него ответа? — улыбнулась девушка. — Может быть. Эммануэль благодарно посмотрела на штандартенфюрера и в свете Луны, ей показалось, что его губы тоже тронула улыбка. Вскоре, дверь за ним закрылась, и на лице девушки сразу появилось выражение тревоги. «Я его люблю, -вдруг подумала она, — я его люблю и мне очень страшно».* * * * *
Прощайте.
Ланда проснулся от белесых солнечных лучей, которые с неистовой силой били ему в лицо. Мужчина тут же открыл глаза и сел на диване, на котором проспал всю ночь, после той необычной для него беседы. Сейчас, днём, тот разговор казался ему нереальным. Судя по положению солнца, время близилось к восьми утра. Штандартенфюрер встал одним рывком с постели и потер переносицу, преследуя желание взбодриться хоть сколько-нибудь после этой ночи, столь полной на события. В памяти тут же всплыли картинки, допроса, обморок еврейки, нападение, убийство, и их разговор с Эммануэль, а теперь она спала на его кровати… Она спит сейчас за стеной и это, кажется таким противоестественным, но будто бы по другому и не могло быть. Ланда умылся за считанные секунды — обычная военная привычка, и остановился у двери собственной спальни в нерешительности. Наконец мужчина аккуратно, едва слышно постучал в дверь. — Мадмуазель Мимьё? Ответа не последовало. — Эммануэль? — снова раздался голос Ланды из коридора. И снова его не удостоили ответа. Мужчина осторожно открыл дверь, пытаясь отвезти взгляд, чтобы не смутить девушку, если та проснулась. Однако комната была пуста. Кровать была аккуратно заправлена и ничто не выказывало недавнего присутствия еврейки. Губы Ланды вздрогнули и мужчина улыбнулся. Это была улыбка разочарования, даже скорее нервная усмешка. Мужчина тут же с раздражением вышел из комнаты, захлопнув за собой дверь. Оберст прошел на кухню, где только сейчас увидел записку, одиноко лежавшую на массивной столешнице. «Я прошу прощения, оберст Ланда, что ушла не поблагодарив вас ещё раз лично. Спасибо вам за вашуПока нет комментариев. Авторизуйтесь, чтобы оставить свой отзыв первым!