Глава 1. Время, назад!

      И пускай документальные фильмы по телевизору и научные журналы для детей твердили, что правильный ответ — гепарды, малышка Блум верила: самый быстрый на свете — ее велосипед!       А самое медленное на свете — время.       Время тянулось бесконечно долго в детском саду, который она так сильно не любила. Не поладила с детьми, плакала и расстраивалась, из-за этого плохо себя вела; какие только жалобы не поступали от воспитателей несчастным Майку и Ванессе, которые просто старались одновременно растить дочь и справляться с собственной работой. Еще дольше время проходило за уроками в школе; учиться Блум правда любила, любила так, что каждая решенная дома задачка по математике вызывала в ней это чувство пробужденного гения; да только вот в классе у учительницы был монотонный голос (ни в какое сравнение с маминым), она много ворчала и больше ругалась на них, чем делала что-нибудь полезное. Время растягивало себя розовой жвачной резинкой даже летом — ведь у Блум почти не было друзей в Гардинии. С каждым июнем Энди отдалялся всё больше, рос, заводил новых знакомых, увлекался новыми вещами... а Блум оставалась всё той же: рисовала сказки и гуляла в одиночестве, застыв в течении лет, в оболочке этой обыкновенной и скучной девчонки, с которой никогда ничего не происходит.       Время оставалось самым медленным на свете все эти годы; самые быстрые вещи же каждый раз менялись. На место велосипеда пришел только что подаренный ей Кико, который, хоть и был совсем еще крошечным, по дому летал как заведенный. Еще быстрее Кико оказалась пожарная машина, на которой как-то раз привезли отца домой; Блум смотрела на нее, огромную и красную, как сам огонь, блестящими глазами, а потом весь вечер кружила вокруг родителей, твердя, что хочет стать «пожалной, пожалной!»       Пожарной машине тоже пришлось уступить место: Блум подросла, и самым быстрым для нее стал мопед соседки.       Велосипед. Кико. Пожарная машина. Мопед. И он потеснился тоже: однажды малышка Блум встретила Стеллу, фею солнца, луны и звезд, и самым быстрым на свете стало время. А самой медленной – Блум – потому что за временем ей было никак не угнаться.       Как унесло оно ее в эту стремительную реку! К новым впечатлениям, новым друзьям, новым достижениям. Шариками бисера, рассыпанного под ногами, покатились месяцы, отращивая ее рыжие волосы, сглаживая черты ее лица, делая глаза еще более сверкающими, а губы — алыми от первых слов любви. Малышка Блум вдруг перестала быть просто малышкой: сперва она стала называться «феей», потом — «принцессой», потом — «спасительницей Волшебного измерения»; время, быстрое, как гепард, как велосипед и пожарная машина, подарило ей все эти титулы, украсило ее лицо блеском новой, лучшей жизни, а потом вдруг...       Ударило.       Не больно. Но неприятно.       Тем утром, когда это случилось, Блум проснулась во второй своей кровати, посмотрела во второе свое окно, надела вторые тапочки и отправилась чистить зубы второй щеткой. Всё первое было у нее дома, на Земле; это же место, королевский замок Домино, она пока не решалась называть своим домом. Всё здесь манило и восхищало ее, последние две недели она с любопытством заядлого путешественника обследовала длинные коридоры и огромные комнаты, выложенные мрамором в полу, из-за чего на фоне отражений стен и потолков Блум казалась еще более маленькой, чем была на самом деле. Она гуляла вдоль пышных садов, рассматривала кучерявые розовые облака, облокотившись на ограду беседки, улавливала взглядом незнакомых, неземных зверьков и, доставая свой верный блокнотик с зарисовками, старалась запечатлеть карандашом каждого... Но всё это — с любознательностью посетителя музея, гостя, встреченного здесь с добротой и заботой, но всё-таки чужого.       Орител и Марион... то есть, папа и мама пытались сделать новую жизнь дочери как можно более комфортной. Они делились с ней многим из тех знаний, которые станут необходимыми для нее в роли принцессы; но они и слушали ее — долгие часы рассказов о том, как текли ее годы на Земле, какой прекрасной, поистине необыкновенной была эта планета. Люди, не верящие в волшебство, верили в науку; Орител долго с самым озадаченным выражением на лице рассматривал крохотную коробочку, которую Блум называла «телефоном», а Марион удивлялась тому, что на Земле кудри женщины завивают с помощью утюжков, а не магии.       Такие мелочи кому-нибудь могли показаться совсем незначительными, но ведь из этих мелочей и складывается чья-то жизнь, из них и получается человек. Блум была человеком, который пока еще не смог бы понять Домино; родители Блум были людьми, которые пока еще не смогли бы понять ее.       В этом непонимании она, больше не малышка, но фея, принцесса, спасительница Волшебного измерения и еще черт знает кто в кандалах собственных званий, и жила.       И ей было одиноко.       — Как долго письма идут отсюда до Солярии? — спросила она Марион за завтраком, потому что то утро, когда это случилось, всё еще продолжалось.       — Ты ждешь ответа от Стеллы?       Вместо Стеллы на звонки Блум вот уже несколько дней подряд отвечал сухой механический голос, сообщавший, что «Ее Высочества принцессы Солярии сейчас нет на месте», отчего та решила перейти на почту. Марион не хотела говорить дочери, что магической почтой письма, написанные не на бумаге, а прямо в воздухе, доходят до адресата моментально.       — Я ведь понимаю, — вздыхает Блум печально, вяло ковыряя вилкой в своей тарелке. — Она должна исполнять обязанности Хранительницы... Но разве так сложно пожертвовать хотя бы пять минут в день, чтобы сказать мне, что с ней всё хорошо?       — Блум, — Марион качает головой. — Я уверена, Стелла очень бы этого хотела. Но она не может. Ты и сама понимаешь, ты ведь тоже...       Да. Блум тоже. Блум, просыпающаяся в своей постели, чистящая зубы и ковыряющая вилкой в тарелке за завтраком — это только своеобразный пролог к той Блум, которая появляется ближе к полудню. Эта Блум, новая, одетая не в пижамные штаны, а в прекрасное длинное (и такое ужасно тяжелое) платье, ходит по коридорам замка за Орителом по пятам, впитывая, как губка у мамы на земной кухне, всё, что он ей говорит. Вот это, Блум, — говорит, — тронный зал; здесь я и королева Марион каждый день принимаем всех, кому как-либо может понадобиться наша помощь. Это, Блум, — говорит, — мой трон и трон твоей матери подле моего, справа. А слева, как и подобает сидеть всем наследникам королевства, трон, на котором когда-то восседала Дафна — и теперь он твой.       А вот это, Блум, — говорит, — список сегодняшних просителей. И на этот раз тебе предстоит принять их вместе с нами.       Тем утром, когда это случилось, у Блум болели ноги и кружилась голова. Ноги — от туфель; под влиянием Стеллы она, конечно, частенько модничала в Алфее, да и в трансформации носила каблуки, но отчего-то именно эти, подобранные для нее служанками туфельки, маленькие и узкие (слишком узкие... это вообще ее размер?), решили свести ее с ума. А голова — от бесконечных жалоб бесконечных подданных короля и королевы Домино, поток которых вот уже две недели беспрерывно плыл широкой рекой через главные ворота замка. После того, как они со Скаем, Винкс и специалистами спасли планету от вечного обсидианового сна, все были радужно счастливы только, может быть, первые полчаса; а потом начались те проблемы, которые обычно случаются со страной, пережившей войну: разрушенные дома, выжженные поля, перебитый скот, имущественные распри, поиск предателей среди аристократов, которым вместе со всеми не суждено было спастись от ведьминого разрушения много лет назад и которые теперь, оказавшись в числе пострадавших, слились с ними и растворились среди них...       Она сидела, изо всех сил стараясь не вздохнуть тяжело, не сгорбить спины, не уснуть прямо здесь. Блум не было плевать на чужие беды, честное слово, — но в последнее время их становилось так много, а ей просто хотелось капельку времени на себя. Неужели теперь так будет всегда? Неужели теперь у нее вечно будут болеть ноги и кружиться голова, ее вечно будут звать не «Блум», а «Ваше Высочество», и ее подруги уже никогда больше не ответят на ее звонки? Время, эта огромная, неповоротливая черепаха, раньше ползло по суше сантиметрами в час, а потом достигло берега, кромки воды, и — черепаха ринулась в синюю пучину, метнулась вместе с течением, проносясь мимо водорослей и коралловых рифов, мимо дней и месяцев, а Блум, прикованная к ней, изо всех сил стараясь выпутаться из хватки ее когтей, в толще воды могла лишь пускать глупые пузыри:       Пожалуйста, я умоляю тебя...       Время,       н а з а д !       — Ваше Величество, — из водной пучины ее выдернул голос, обращенный, впрочем, не к ней, а к Орителу. — Прошу простить меня за такую дерзость, но, спрашивая об этом, я говорю не только за себя, а, я уверен, за добрую часть королевства.       Глаза Блум, туманные от усталости, прояснились. Перед королевской четой стоял мужчина средних лет в богатом одеянии, с многочисленными медалями на груди. Блум узнала его: еще в самом начале ее пребывания на ожившем Домино этого человека представляли ей, как одного из героев войны с тремя древними ведьмами. Он не был стар, но на его лице уже отразились морщины и шрамы пережитого кошмара; он, кажется, собирался произнести то, что немногие решились бы сказать перед Орителом вслух, и Блум напряглась, потому что в его глазах среди неизменной преданности всё-таки появились черты недовольства и мрачной решимости.       Так выглядит настоящий патриот, подумалось Блум. Человек, который любит свою землю настолько, что не лебезит перед теми, кто ей властвует.       — Как долго нам еще ждать суда над темным магом? — в этот момент несколько лиц в толпе позади него переглянулись между собой. Глаза у них были разные: кто-то соглашался, кто-то выражал страх, одни были ошарашены такой внезапной дерзостью, а другие — ошарашены самим фактом того, что темный маг, Валтор, пособник древних ведьм, всё еще был жив и содержался в заключении именно на Домино.       По стечению обстоятельств Блум оказалась среди последних.       Удивленный взгляд ее голубых глаз устремился на Оритела.       — Что это значит, отец? — прошептала она. — Валтор жив?..       — Тише, Блум, — шепнул ей в ответ Орител. — Мы потом поговорим об этом.       Потом — когда? Как скоро? Все эти две недели Блум жила в блаженном неведении, думая, что новые придворные обязанности — наибольшая из ее проблем. Да и разве две недели?.. Ведь с тех пор, как она последний раз видела мага, прошли месяцы! Выпускной в Алфее, поездка на Землю, ее День рождения... Знала ли об этом Фарагонда? А другие преподаватели? Монархи соседних королевств? Ведь такие вещи можно скрыть лишь от подданных, но со своими союзниками, равными по статусу, нужно считаться... Если родители Ская были в курсе — а в этом Блум почему-то не сомневалась, — значит, и он сам, как новый король Эраклиона, тоже..?       Блум почувствовала, как холодеет всё у нее внутри. Она сжала ладони в кулаки, положив их сначала на подлокотники трона, а затем нервно сцепив в замок на своих коленях, опустив голову. Марион, покосившись на дочь, заметила, что та странно побледнела; она уже хотела было тихо позвать Блум, спросить, всё ли в порядке, чтобы при этом не прерывать церемонии... как вдруг та поднялась — резко, словно огненная молния — и, склонив голову, произнесла надломленным голосом:       — Извините... Я... Мне нехорошо.       Блум уже корила себя за это. Она всегда была такой — несдержанной, она слишком много значения придавала именно своим чувствам, а про чужие порой забывала. Ее звали принцессой, но в ней не было ни капли сдержанности и этикета, и она знала, что разочарует Оритела и Марион, и мысленно ругала себя всеми самыми ужасными словами; но всё же, не в силах больше терпеть, она крохотным штормом рыжих волос и синего платья выпорхнула из зала в коридор и застучала каблуками прочь, подхватив пальцами длинную неудобную юбку.       И, может быть, кто-нибудь не нашел бы оправдания такому дерзкому поступку, решил бы, что она просто глупа, что она — всё еще та маленькая девочка с розовыми облаками в голове; но перед глазами у Блум в тот момент проносились горящие леса, измученные лица подруг и окаменевшие глаза Ская — и ее сердце стучало так быстро, как будто она летит над пропастью.       За ближайшим поворотом она наконец остановилась и прижалась спиной к холодной стене, прерывисто дыша.       Что теперь ей делать?

***

      — Почему вы ничего не рассказали мне?       — Есть вещи, которые пока тебя не касаются, Блум.       — Но это мы победили Валтора! — едва ли не воскликнула она, вставая со своей постели, на которой сидела, и делая шаг навстречу Орителу. — Разве мы не имеем права знать?       — Блум, милая, — выдыхает Марион. — Если бы мы могли, мы бы рассказали тебе сразу же. Уверена, мисс Фарагонда тоже хотела бы этого. Но мы молчали ради твоего же блага...       Блум хотелось как-нибудь совершенно язвительно хмыкнуть, потому что все родители говорят так своим детям; но она удержалась, отвернув голову к окну, потому что она уже достаточно паршиво вела себя сегодня.       — Почему его до сих пор не осудили? — спросила она тихо. — Чего вы ждете? Хотите, чтобы он снова вырвался на свободу? Орител... папа, — в глазах Блум, обращенных теперь на него, читалась уже не злость, а странная мольба на грани паники. — Если ты думаешь, что Валтор — это тот, кого вы победили много лет назад... ты ошибаешься. Теперь он сильнее. Его не сдержишь одной только клеткой!       — Мы знаем, что делаем, — Орител непреклонен. — Сейчас ты должна думать совсем о других вещах. Твои уроки, — он имел в виду новые уроки этикета, которые Блум преподавала одна из придворных дам, — твои новые обязанности, как принцессы...       — Или, — резко прерывает его Марион, — может быть, ты просто слишком устала? Мне кажется, мы совсем замучили нашу девочку. Она давно не была на Земле, не видела своих вторых родителей... Правда, Орител?       Он замер. Покосился на жену сперва недовольно — но потом, что-то прочитав в ее глазах, в ту же секунду кардинально поменял свой тон.       — Да, — произнес он медленно. — Мы слишком много взвалили на тебя, Блум. Ты еще успеешь всему научиться, а пока... тебе лучше будет передохнуть у Майка и Ванессы.       Блум поджала губы. Трудно поверить, что всего несколько часов назад она бы с огромной радостью приняла это предложение, но не теперь: глядя на замявшуюся и осторожную Марион и на решительного и непреклонного Оритела, она понимала, что ее просто хотят отослать подальше — от возмущенных подданных, от тайн, которые скрывали от нее всё это время, от неосторожных языков. И от Валтора.       — Где он находится? — выпалила она, игнорируя всё сказанное родителями до этого. — В столичной тюрьме? В подземелье? Или...       — Довольно, — оборвал ее Орител. — Блум, я знаю, это прозвучит не так, как я хотел бы. Но мы делаем это, потому что мы очень любим тебя. Завтра ты отправишься на Землю.       — Но!..       — Отдохни, — Орител подталкивает жену к двери, а та не может не обернуться на Блум в последний раз; глаза у нее болезненно слезятся. — Возьми свой альбом, порисуй, ты... давно не рисовала. С балкона открывается красивый вид.       И на этом — король и королева вышли, захлопнув дверь. Бросившись вслед за ними и дернув за ручку, Блум поняла, что ее заперли.       Обессиленно ударив ладонью по стене, она развернулась — и посмотрела в сторону балкона. Одно хорошо: вид оттуда и правда был очень красивый.