Глава 2. Сказка о спящей красавице

      — Это неправильно.       — Мы не можем иначе.       — А вдруг всё-таки можем? — Марион посмотрела на супруга глазами, полными боли. — Вдруг мы всё-таки делаем что-то не так и сами не знаем об этом? Мы рискуем нашей дочерью, Орител. Ее любовью к нам...       — Однажды она поймет, — оборвал ее муж, покачав головой. — Сейчас она слишком наивна и самоуверенна. Это свойственно молодым людям.       — Мы не отучим ее от самоуверенности, держа ее в плену! Она сидит в своей спальне, как узница в башне — таким должен быть ее первый визит домой? Да разве она когда-нибудь сможет полюбить это место, если мы продолжим так себя вести?!       Марион от природы была очень спокойна. Тиха, мила, учтива, — это были одни из тех качеств, которые когда-то так сильно задели в ней Оритела; но сейчас от них не осталось и следа. Ее лицо — будто расколовшееся пополам зеркало, страшно нависшее над Орителом в выражении страха и отчаяния. Ее всегда стройные, уверенные руки теперь тряслись; ее глаза, обладающие орлиным зрением великой феи, беспокойно бегали, словно она пыталась найти выход в кромешной тьме. Столько лет она находилась в заточении, не питая никаких надежд на освобождение и уверенная в том, что два самых любимых ею существа, две ее дочери мертвы; теперь, обретя заново хотя бы одну из них, она так сильно боялась ее потерять.       Орител тоже боялся. Орител тоже сходил с ума — не как Марион, снаружи, а внутри себя, чувствуя, как колотится о грудную клетку его сердце. Разве не больно было ему запирать родную дочь в ее комнате? Разве не больно ему было запрещать ей, ругаться с ней, игнорировать ее желания? Впервые увидав ее ясные голубые глаза, ее прекрасные крылья Энчантикса, ее рыжую макушку, он готов был дать ей всё, чего она пожелает, все привилегии, все богатства вселенной.       Но, к сожалению, ни одна из его дочерей никогда не нуждалась в богатствах. Дафна была скромна и мудра и стремилась служить своему народу, ничего не требуя взамен; Блум не обладала такими мудростью и скоромностью, но зато в ее груди горело живое сердце, которое изо дня в день неизменно стремилось к свету. Блум, сама того не понимая, отказывалась от стольких вещей лишь ради того, чтобы всегда быть в приключении — чтобы всегда нести людям добро и надежду.       Но Орител еще не забыл. Команду Света, которая создавалась с той же самой целью, ради которой живет сейчас его дочь. Поверженных товарищей. Каменный плен. Душу Марион в миллиметре от кончика его пальца, — он никогда не мог дотянуться.       Орител помнил. Орител тоже боялся. Потому он и не мог позволить Блум покинуть свою комнату и встретиться с Валтором. Но он еще не знал: пока они с Марион находились на распутье, не зная, что им следует предпринять, где-то на другом конце замка окно на балкон с красивым видом вдруг распахнулось — и крошечная искорка выпорхнула из него прямо в голубое небо.       Блум никогда не сможет привыкнуть к тому, каким необъятным кажется мир вокруг в глазах маленькой феи. Ростом — с палец, похожая больше на бабочку, чем на человека, она летела под лучами полуденного солнца, теряясь с непривычки среди колонн, оградок и перил, в один момент выросших до исполинских размеров. Способность уменьшаться Блум получила в тот момент, когда вернула родную планету; подругам пришлось тренироваться с ней несколько дней ради того, чтобы в полете у нее больше не кружилась голова и она не парила в воздухе, как «сонная муха» (так сквозь смех назвала ее Муза, когда Блум впервые обратилась перед подругами и попробовала взлететь, моментально теряя равновесие и врезаясь в ближайший куст лилий).       Разумеется, куда разумнее было бы сбежать ночью; однако разве король и королева не ожидали бы именно этого, ближе к вечеру умножив охрану по периметру замка в несколько раз? Никто и подумать не мог, что она решится улететь в эти короткие полчаса, разделявшие их последний разговор с Орителом и обед; а из-за жарко палящего солнца стражники почти не смотрели вверх, да и вовсе, уставшие, обращали мало внимания на всяких жужжащих (и звенящих) вокруг насекомых. Это-то и позволило Блум проскользнуть мимо одного такого зазевавшегося внутрь нижних этажей замка.       Она знала, что Валтор где-то здесь. Сперва у нее не получалось сосредоточиться и почувствовать его из-за паники, поднявшейся внутри от внезапной новости. Но в Валторе горел тот же самый Огонь Дракона, что питал и ее силы, пускай он и был изуродован тьмой; успокоив себя, сосредоточившись, Блум смогла выяснить, что маг находился в подземельях замка.       Эти темные каменные коридоры и комнаты использовались явно не как тюрьма: монархи Домино никогда не стали бы бросать узников в холодные сырые подвалы, даже если бы это оказались самые жестокие преступники. Да и здесь, раз уж на то пошло, было совсем не холодно и не сыро, а чисто, разве что темно; но Блум это место всё равно казалось жутким. Для чего раньше использовались эти коридоры? Были ли они потайными ходами на случай внезапного отступления? Ходили ли по ним ноги спешно сбегающей царской четы в сопровождении военных? Или это были ноги смешливых подростков, детей короны, которые сбегали из-под строгого родительского надзора на танцы?       Какие люди встречались здесь? Какие тайны они обсуждали? Столько всего, скрытого от ее глаз, нерасказанного; история оставляла свои заметки трещинами на полу, маленькими сколами на стенных кирпичах. Огонь Дракона вел ее за собой, петляя по коридорам и проскальзывая через стражников, которые встречались на ее пути всё чаще и чаще; но вдруг Огонь остановился — и Блум, заглядевшаяся назад, чтобы убедиться, что за ней никто не следует, вдруг столкнулась с холодной стеной.       Тупик.       — Нет, — шепнула она. — Где же...       — Я уверен, что видел что-то, — послышался грубый мужской голос из-за угла, а вслед за ним раздались и шаги. — Вот здесь. Как будто свечение.       — Думаешь, наш дружище решил выкинуть какой-нибудь фокус?       — Невозможно. Сама королева не способна колдовать внутри этих кандалов.       — Но кто сказал, что у него нет друзей?..       Блум зажала себе рот ладонью, чтобы не вздохнуть испуганно и громко, и, словно мышка, шмыгнула за первое попавшееся укрытие — высокий шкаф, на полках которого покоились различные запылившиеся склянки. Они непозволительно громко для нее — и едва слышно для человека обыкновенного роста — звякнули, стоило ей вжаться в темное древко, и она уж было зажмурилась, понадеявшись, что ее, такую маленькую, будет непросто разглядеть в темноте, как вдруг поняла: во тьме подземелья ее крылья, с которых сыпалась волшебная пыльца, чтобы поддерживать ее крохотные размеры, светились. Так вот о каком свечении говорили стражники!..       Шаги и голоса сделались ближе. Блум не успела даже подумать — как вдруг пространство вокруг нее вновь обрело свои привычные размеры, а она сама, выйдя из трансформации, подобрала пышный подол своего повседневного платья, чтобы за шкафом его никто не увидел.       — Ну и? Здесь ничего нет.       — Подожди здесь.       Ближе. И ближе. Он пошел проверить. Блум задержала дыхание, бледнея от страха, и изо всех сил вжалась в стену.       — Что там?       Стражник остановился. Блум слышала, как он втягивает носом воздух, будто хищник, принюхивающийся в поисках добычи. Подумать только, она, принцесса, пряталась от собственных же подданных!.. Разве она не могла просто выйти к нему и соврать, будто бы король и королева разрешили ей находиться здесь?       Нет. Королевская стража — не последние дураки. Блум не знала этого, но догадывалась и была права: каждому из них настрого приказали не подпускать принцессу близко к подземельям. Она заметила это еще во время первых своих прогулок по замку: стоило ей завернуть в неправильном направлении, как из ниоткуда к ней спешили служивые из охраны, которые, хоть и выглядели грозно, совершенно ласково разворачивали ее назад.       — Кто здесь? — резко громыхнул совсем рядом чужой голос. — Покажись!       А Блум от страха вздрогнула, дернулась, отпустила подол, чтобы опереться на стену и не упасть в этих ужасных туфлях, а потом вдруг поняла, что один из кирпичей вдавился в стену под ее ладонью — и, не успев даже пискнуть, провалилась в темноту.       А стражник, дойдя до конца коридора, не увидел ничего, кроме неизменной серой стены за большим шкафом со склянками.

***

      Блум так и не поняла, что именно произошло. В один момент стена дрогнула под ее спиной, зашевелилась, будто живая, сестра той самой Облачной Башни, которая когда-то вогнала в ужас оказавшихся в ней фей-первокурсниц, — и в следующую секунду она оказалась в совершенно другом месте. Таком же темном, сером и жутком, но всё-таки другом — потому что потухший было Огонь внезапно разгорелся с новой силой, обжег пальцы, схватил за запястья и потянул за собой. Блум побежала так быстро, как только могла, путаясь в собственной юбке, и сердце ее вдруг заколотилось от волнения и страха. Снова коридор, стены, поворот, стены, высокая арка...       Она резко остановилась.       И вздохнула, приложив пальцы к губам.       Цепи. Десять цепей, двадцать цепей; выкованные из самого прочного металла в жарких кузницах Домино, родины Огня Дракона, натянутые до предела, они сжимали бледное, полураздетое тело, словно тиски, гнущие гвозди. Змеями обвив запястья, они впивались в кожу, стирали ее до крови, растянув руки в разные стороны так, что одна ладонь никогда не смогла бы встретиться с другой в заклинании. Светлые волосы падали на лицо, скрывая его и скрывая завязанные тряпкой глаза, рот и нос под железной маской-намордником с тремя отверстиями для дыхания; на впалом животе ребра очерчивали долгие голодные дни, и только ушам было доступно последнее осязательное чувство, оставшееся у пленника — слух.       В этом мужчине, худощавом и подвешенным на цепи над полом, одетом в одни портки, Блум с трудом узнала Валтора — статного, гордого, очаровывающего всех своих жертв мага.       Замерев на месте, Блум чувствовала, что земля уходит у нее из-под ног.       Я знал, что ты придешь.       По ее спине электрическим разрядом прошла дрожь. Но она не могла позволить Валтору почувствовать ее замешательство и страх.       — Убирайся из моей головы.       Тогда освободи меня, — мягкий бас смехом застучал в ее висках, и Блум захотелось зажать уши, рвать волосы, удариться головой о стену — всё, что угодно, чтобы больше не слышать этого. — Но ты ведь ни за что этого не сделаешь.       — Как ты выжил? — не раздумывая, задала она свой первый вопрос, на который так и не смогли ответить король и королева. Взгляд вновь зацепился за ребра и вдруг поймал рыжее пятно, которое, стягивая кожу шрамами, всё разрасталось ветвями вверх, к шее и лицу.       Разве твои дорогие родители ничего не сказали тебе? Блум, моя бедняжка, — Валтор оставался неподвижен, но Блум знала, что он улыбается. — И как они могли скрыть это от главной героини нашей истории?       — Я задала тебе вопрос! — требование Блум, твердое и звонкое, эхом разнеслось по стенам. Она чувствовала, что что времени у нее оставалось мало.       Вот зачем ты пришла повидаться со мной. Чтобы устроить мне допрос, — ухмылка мага лезвием задела ее сердце. — Ты смелая маленькая фея, принцесса Домино. Мне стоит наградить твою смелость? Но у меня не хватит сил. Телепатия — такой мелочный трюк, но в этих цепях даже он отнимает слишком много энергии. Тебе придется снять с меня маску, если хочешь услышать хоть что-нибудь стоящее.       — Думаешь, я куплюсь на это? — оскалилась Блум. — Они не просто так надели на тебя маску!       О, ты права. У этой маски была причина, — Валтор сделал паузу. — По этой же причине они приказали всему двору молчать и держать тебя в неведении. Если не я, никто не расскажет тебе правды. А мне... уже нечего терять.       Блум застыла. Вся фигура ее, замершая на пороге чего-то необратимого, выражала собой неуверенность. Ощутив, как изменилось ее настроение, Валтор продолжил куда более уверенно:       Эти цепи сдерживают мое колдовство. Ты ведь и сама слышала об этом, верно? Я знаю, — Блум сглотнула. — Доверься мне сейчас, и узнаешь правду.       — Какую правду ты мне раскроешь? Я нашла своих родителей, — с упреком выплюнула она. — Ты можешь только лгать, и я давно в этом убедилась. Думаешь, я поверю тебе в этот раз?       Как ты думаешь, почему они не хотели подпускать тебя ко мне? Разве тебе не кажется странным то, что ты единственная не знала обо мне?       Но Блум не была единственной. Она помнила это. Ее подруги тоже не имели ни малейшего понятия.       Его Величество Скай Эраклионский, — имя эхом отдалось у нее в голове, — поклялся перед короной Домино в том, что ты никогда не узнаешь о моем существовании.       Огонь Дракона всё еще горел на ее пальцах.       Блум посмотрела на него. Яркий и теплый, он тянулся навстречу неразгаданному — вперед.       Выпустив вместе с выдохом последний страх из груди, она сделала шаг вперед — и вытянула руку, рождая в линиях ладони новое заклинание.       Послышался щелчок. Сквозь слабое свечение магии Блум будто бы на себе чувствовала шершавость жестких кожаных ремней, что ослабились на чужом затылке. Она еще не была опытной девушкой, но она была опытной феей; сперва один, потом второй, а затем и третий волшебные замки под ее чарами разошлись почти без всякого труда. Не они оказались такими легкими — это Блум оказалась сильнее; она наследовала слишком могущественную силу, чтобы не справиться с творением мастеров, родных ей по этой же силе.       Маска медленно сползла с лица, обнажая подбородок и левую щеку, испещренную одним большим ожогом. Он превратил кожу в огненное месиво, теперь самим своим цветом напоминая о том, через что прошел Валтор в последней битве с феей Огня Дракона. Блум почувствовала, как заныли от омерзения ее колени; она поморщилась испуганно и ошарашенно и отвернула голову, зажмурив глаза.       А Валтор медленно разомкнул челюсти. Открыл рот — из него, из-за ровных серых зубов, человеческих, но не по-человечески острых, вышел хриплый выдох, очерченный полупрозрачным парком в прохладе подземелья. Карикатурно, будто изображая театральные маски, Валтор сперва растянул обожженные губы в улыбке — при этом рубцы на его лице уродливо напряглись, обнажая оголенные язвы, — а после, наоборот, опустил уголки губ вниз.       И вернул себе привычное спокойное выражение.       — Милая Блум, — произнес он, и Блум с трудом узнала его голос. Он уже не был похож на того злодея, которого она победила когда-то; теперь он всем своим видом, этими выступающими ребрами, этими длинными спутанными волосами напоминал какого-нибудь оголодавшего бродягу. — Тебе когда-нибудь рассказывали сказку о спящей красавице?       — Что? — выдохнула Блум после недолгой паузы.       — Однажды у короля и королевы родилась маленькая принцесса. И была она настолько красива, что ведьма, жившая в том королевстве, задумала погубить ее...       — И это — то, что ты хотел мне рассказать? Да ты же, — голос ее сорвался на задушенный, бессильный шепот, — издеваешься надо мной.       — На первом дне рождения принцессы ведьма явилась во дворец с подарком. Король и королева стали прогонять ее, но она успела подарить принцессе заклинание. «Когда тебе будет восемнадцать лет, ты найдешь во дворце прекрасное пряслице, способное выпрясть шерсть бурого медведя, восточного льва и северного волкодава. Ты сядешь за него, но в тот момент, когда ты приблизишься к нему, острое веретено уколет твой славный пальчик. И тогда ты уснешь вечным сном, и всё королевство уснет вместе с тобой».       Блум подняла руку. Сорванная с Валтора маска вновь засветилась, приподнялась в воздухе, готовая вернуться на место.       — Король и королева изгнали ведьму, но запомнили ее страшное предсказание. С тех пор они стали держать юную принцессу в заточении замка, — Блум замерла, и маска замерла в воздухе вместе с ней, — приказав избавиться от каждой прялки, что могли найти в королевстве. Вскоре принцессе исполнилось восемнадцать; ее нежные руки никогда не касались спиц и игл, не знали ранок и царапин. Но принцессе не нравилось ее заточение, она устала от своей тюрьмы; однажды, сбежав от всюду следующей за ней стражи, она оказалась в верхних башнях замка и спряталась в одной из комнат. Она совсем не знала этой части дворца, а потому заблудилась и горько заплакала. Вдруг прохладный ветерок будто ладонью вытер ее слезы; подняв глаза, принцесса увидела, что в комнате стояло пряслице, такое аккуратное и замечательное, какого она никогда не видела.       — Почему ты говоришь мне всё это?.. — пробормотала Блум.       — Принцесса подошла к пряслицу и коснулась его — и тогда острое веретено в один момент укололо ее славный пальчик. Принцесса успела только вздохнуть прежде, чем заснула вечным сном, — Валтор с трудом, сдерживаемый весом кандалов, поднял голову, и пускай на глазах его была повязка, Блум знала: он смотрит прямо на нее. — Ты понимаешь, Блум?       Ты понимаешь?       Она вдруг почувствовала, как эти каменные стены сходятся на ней и душат ее. Она почувствовала, как сдавили ребра ее сердце, которое вдруг дернулось, забилось, забилось так быстро в этом отчаянном страхе и панике...       Голова Валтора безвольно повисла. Комнату оглушил его хриплый, громкий, торжествующий смех, и губы его быстро-быстро зашевелились, наговаривая заклинание.       Блум успела только вздохнуть прежде, чем...       — Винкс, Энчан..!       — Tempus retro!       Пронзительный звон оглушил ее, и белый свет болью залил ее глаза. Это было, словно тысяча игл разом прошли через ее тело, вышили узор страха и боли на ее коже и затянули узелок красной нити в воздухе. Узелок дернулся, захватил ткань материи в цепкий захват и исчез в ней — одно мгновение, и Блум, и Валтора здесь больше не было.       Откуда-то из коридора послышался треск потайной двери, о которой не знали стражники подземелья. Перед Орителом и Марион, вбежавшими в комнату, едва переводя дыхание, предстали лишь повисшие в воздухе цепи, уже более никого не сдерживающие.       Орител застыл, побледнев. Марион безвольно упала на колени.