Глава 3. Королева червей

      Ей снились розы.       Красные розы. Белые розы. Больные розы. Их маленькие острые шипы впивались в нежную кожу так, как не впивалось еще ни одно заклинание; опутывая ноги, струясь по коленям вверх, к тонким запястьям, они были стражами, поймавшими нарушительницу спокойствия, стаей красных и белых волков, которые схватили свою жертву и теперь тащили ее вглубь бездонной норы. Они, красные, путались в ее огненно-рыжих волосах; они, белые, успокаивающе нежно гладили ее щеки, будто прося не бояться и не кричать перед смертью. Жертвой, которая пронзительно кричит, не так приятно наслаждаться, но даже если бы Блум и хотела кричать, она бы всё равно не смогла: сколько ни пыталась она разомкнуть губы, из горла не выходило ни звука, будто эти проклятые, так больно жалящие розы проросли и внутри нее, сжали легкие прочными стеблями, обвили сердце — и теперь собирались разорвать ее на части.       В ушах всё еще звенело. Сквозь этот звон было слышно, как отбивают удары стрелки часов.       Бам! Один.       И с каждым движением она только больше проваливалась в розовые кусты, как мошка, попавшаяся в паутину, дергаясь и стараясь выбраться, лишь крепче увязает в сетях. Если бы только к ней вернулся ее голос, она бы позвала на помощь — но вокруг не было никого, ни единой души, только бесконечный цветущий сад, такой прекрасный в своих красках.       Бам! Два.       Словно эти алые розы питали свой цвет кровью: шипы входили всё глубже, она извивалась в боли, а маленькие красные капельки бежали по ее запястьям, катились бусинами вниз и падали к корням, питая черную, голодную землю.       Бам! Три.       Блум рванулась последний раз, выгнулась грудью к небу, и в глазах ее отразились облака, идущие к горизонту так быстро, что ни один гепард, пожарная машина или соседский мопед не смогли бы за ними поспеть...       А потом Блум проснулась.       Свежий воздух наполнил ее легкие маленьким взрывом, поднявшим ее тело, заставившим ее резко сесть на месте. Он остудил ее отчего-то горящее лицо, он мазнул по шее и тронул изорванную юбку платья, он растрепал ее волосы: непослушные локоны полезли в глаза, защекотали нос, и Блум с неожиданным трудом подняла слабую руку, чтобы убрать их назад, завести за ухо.       Это дало ей возможность оглядеться. И, когда глаза привыкли к свету, она поняла, что находится в розовом саду.       «Черт».       Она поднялась, пошатываясь. Ноги не держали. Каблуки на этих проклятых неудобных туфлях окончательно сломались пополам и теперь только нелепо свисали куда-то вкось. Блум обычно не ругалась, в ее жизни происходило достаточно неприятностей, чтобы она смогла привыкнуть к ним, но здесь она не удержалась: злобное «черт, черт, черт» сорвалось с ее губ, когда она дрожащими от бессилия и гнева руками сорвала обувь с ног и швырнула их прочь, ударила о землю как можно сильнее в отместку за все страдания. Выдохнув, распрямившись, она сделала шаг — и поняла, что все эти шипы, не трогавшие ее в реальности, снились ей потому, что абсолютно каждый миллиметр ее тела ныл колющей, раздражающей болью.       — Винкс, Энчантикс, — прохрипела она (голос тоже прорезывался с трудом), но это не сработало: трансформация требовала сил, которых у нее сейчас просто не было. Значит, придется выбираться отсюда на ногах; раздвигая руками колючие высокие кусты, Блум поковыляла вдоль зеленой стены, благодаря Фей-Прародительниц за то, что хотя бы земля не жгла и не колола ее ноги — а мягко проваливалась под ними, утешая измозоленные босые стопы.       Сад казался ей бесконечным ровно до того момента, как вдали, сквозь зелень, перекрывшую даже небо, Блум увидела очертания каменных стен. Это помогло ей ускориться; чем ближе было ее спасение, тем энергичнее она становилась. Шажок, маленький и несмелый, потом еще один — смелее, и еще один — шире, — и Блум побежала; подобрав подол до самых колен (плевать, как это не подобает принцессе!), она заспешила к просвету, к стенам, прочь от такого прекрасного и такого кошмарного сада...       Чтобы, вырвавшись из его пут, резко остановиться.       Эти стены, которые она увидела, принадлежали замку Эраклиона.       Широкий двор великолепного дворца, блестящего золотом на полуденном солнце, раскинулся перед ней своими фонтанами и зелеными лабиринтами, как всегда идеально подстриженными, идеально прорисованными среди желтой плитки. Низкие кипарисы бросали прохладную тень на площадь, вода, журчащая в фонтанах, поблескивала на свету красиво летящими каплями, и Блум только сейчас поняла, как сильно ей хочется пить и как невыносимо кружится ее голова. Ей бы спрятаться в тень, передохнуть, подставить ладонь под одну из водяных струй — но она стыдилась сделать даже шаг по направлению к замку. Отчего-то в ее голове уже не было событий последнего часа, не было ни розового сада, ни странного сна: она думала лишь о Скае и о том, как сама, вся перепачканная в земле, босая, с порванным грязным платьем и растрепавшимся гнездом волос вообще могла показаться ему на глаза. Ей вдруг захотелось заплакать, как той самой принцессе из сказки, заблудившейся в коридорах замка; в носу неприятно защипала, и Блум, шмыгнув им тихо, уже опустила голову, как вдруг уголком зрения она заметила чью-то светлую макушку...       Вздрогнув, она обернулась.       На нее издалека, с другого конца площади смотрел высокий человек. Лица его было не разглядеть с такого расстояния, но одно Блум знала точно: у Ская волосы куда более яркие и золотистые, а у этого юноши, похожего на Ская лишь широкими плечами, они были светлее, будто бы даже начинали седеть...       Блум испуганно вздохнула — и, не раздумывая, метнулась обратно, к ненавистным розам. Какой позор. Нет, только не на Эраклионе — ее не должны увидеть здесь в таком виде!       Но было поздно. Переведя дух в цветущих кустах, кое-как пригладив к голове волосы и с трудом оттерев земляное пятно от платья, Блум услышала стук металла — так звучала броня бегущих к ней стражников.       Она замерла, как кролик на поляне, открытый любому хищнику. Бежать было поздно, да и стоило ли? — так она создаст еще больше непонимания и вовсе будет выглядеть, как преступница. Сглотнув, Блум стала дожидаться своей совершенно позорной и неловкой участи; шаги послышались всё ближе, и ближе, и отчего-то это внушило ей чувство странного дежавю...       — Вот она! — послышался мужской голос.       И сразу после — она предстала перед стражниками.       Блум выпрямила спину, стараясь казаться как можно грациознее (насколько это вообще было возможно в ее положении), и произнесла:       — Простите... Я не хотела... Я...       Запах знакомых духов заставил ее запнуться — и поднять глаза.       Перед ней стояла женщина. Светлые пышные кудри мягко струились по узким плечам. Высокий воротник обрамлял тонкую длинную шею; платье, алое, прекрасное, прямо как те пышные розы в саду, легко развевалось длинным подолом юбки на ветру. Рубиновая брошь над ухом, рубиновые серьги и нежная, эраклионской выделки диадема — Блум не знала эту даму, никогда не видела ее здесь прежде, пускай и одета она была, как монархиня, но что-то в ее янтарных глазах показалось вдруг таким знакомым...       — Ваше Величество... — позвал было один из охранников. Но женщина жестом руки приказала ему молчать — и, глядя на Блум так странно пораженно, медленно прикрыла ладонью свой рот.       — Не может быть...       Эти глаза — и этот голос, шепотом донесшийся сквозь тонкие пальцы, украшенные драгоценными камнями — Блум узнает всегда.       — Диаспро?.. — только и получилось выдавить у нее.       — Ее Величество надлежит подобающее обращение, — грубо заметил всё тот же стражник, подозрительно и недобро разглядывая Блум. — Кто ты такая? Назови себя!       — Капитан, довольно, — прервала его Диаспро, и в один миг к ней вернулось спокойствие, а вместе с этим спокойствием — подозрительность в глазах. — Вы не в казематах. Здесь допросы провожу я.       Но Блум, как бы ни хотела ощетиниться на соперницу, словно кошка, не могла понять: почему она выглядит такой... постаревшей? Нежные черты лица когда-то самой прекрасной девушки Эраклиона никуда не делись, но будто бы стали грубее, не оставленные временем. Под глазами и на переносице появились морщины, они же очерчивали теперь тыльную сторону ладони и костяшки пальцев, некогда идеально острые. Блум не видела ее всего полгода, может быть, год... Что произошло такого в этот маленький отрезок, что заставило Диаспро измениться почти до неузнаваемости?       И самое главное — почему на голове она носит диадему королевы, такую же, какую носит и Самара, мать Ская?       — Кто ты такая? — выплевывает Диаспро Блум в лицо с таким пренебрежением и враждебностью, что сомнений не остается: да, как бы ни постарело ее лицо, это действительно была всё та же ее злобная соперница!       — Что за глупые вопросы? — Блум забывает о том, в каком ужасном виде она находится; внутри нее медленно закипает привычное раздражение. — Успела забыть обо мне? Что ты вообще здесь делаешь?       — Назовись!       — Меня зовут Блум! — она сжимает кулаки, но, несмотря на злость, теряется: солдаты, окружившие ее, многозначительно переглядываются между собой, слыша это имя.       — Твои дешевые трюки со мной не пройдут, ведьма, — шипит Диаспро, и кажется, что это же самое имя моментально выводит ее из себя. — В темницы ее!       Не успевает Блум пошевелить и пальцем, как всё ее тело резко повисает в воздухе: стражники, вытянув вперед каждый по руке, мгновенно сковывают ее магией. Она дергается, пытается вырваться, скаля зубы, но ничего не выходит; будь у нее хоть немного сил, она бы смогла освободиться и трансформироваться, ведь здесь, на Эраклионе, вряд ли найдется хоть что-нибудь сильнее Огня Дракона... Но пока она вынуждена лишь смотреть на то, как ее медленно уводят в обратную от замка сторону и как всё тот же юноша, которого она видела ранее, наблюдает за ней с обратной стороны площади.       — Скай! — зовет она в воздух, не веря тому, что происходит с ней сейчас. — Кто-нибудь! Помогите!

***

      Скай. Кто-нибудь.       — Помогите...       Ее шепот эхом отражается от каменных стен; снова стены, снова каменные, такие же холодные, такие же сырые. Почему только — такие же? Где она видела их?.. Блум не помнит ничего до того момента, как очнулась в розовом саду, — лишь свою вторую спальню, вторую кровать, вторую зубную щетку и завтрак перед важным приемом просителей... Две недели она провела на Домино, некогда холодном, а теперь цветущем и процветающем царстве. Марион вместе со специально нанятыми учителями прививала ей навыки этикета, знакомила ее с тем, какой должна быть жизнь принцессы и знатной дамы; Орител самолично готовил ее к правлению, желая вылепить из дочери процветающего властителя. Она с любопытством изучала замок и зарисовывала в блокнот незнакомых животных и цветы из сада; она чувствовала усталость и тяжесть всех навалившихся на нее обязанностей и мечтала о том, чтобы снова стать той малышкой, для которой не было на свете ничего быстрее велосипеда. Она смутно помнила голоса, крики и слезы, помнила обвинения, непонимание и эти самые каменные стены... Как же она оказалась здесь?       Теперь у нее было достаточно времени, чтобы подумать. Босую, в этом грязном мятом платье, с растрепанными волосами ее зашвырнули в темницу, как бродячую собаку в клетку приюта, и громко захлопнули дверь. Кроме маленького застекленного окошка на двери камеры у нее не оставалось никакой связи с внешним миром; Блум чувствовала вокруг себя что-то непреодолимо давящее, будто поглощающее ее силы: теперь она точно не сможет превратиться. Тихо всхлипнув, она на ватных ногах отошла к стене — и медленно сползла по ней спиной, опускаясь на пол.       Горячие слезы потекли по ее щекам.       Она не знает, сколько сидела здесь: минуты и часы смешались в этой каше многочисленных вопросов. Как бы Блум ни пыталась разгрести завалы своей памяти, у нее не получалось — адреналин кипел в крови, свистел, как закипающий чайник, и она, пускай и находилась в кромешной тишине, не могла, никак не могла сосредоточиться.       Всё это сводило ее с ума. Нет, она была уверена, что вот-вот сойдет с ума.       Но в какой-то момент — она сама поначалу даже не заметила — тяжелые замки двери щелкнули. А когда Блум подняла голову, в комнату вошел высокий мужчина — в воинском одеянии, с синим плащом за спиной, с королевской короной на светлой стриженой голове.       Блум дернулась — и спешно поднялась.       — Скай?..       Он изменился тоже — но Блум всё равно бы узнала его из тысячи. Ее взгляд, замыленный слезами, задрожал, она протянула руки к своему любимому, готовая броситься в долгожданные спасительные объятия, — но тот смотрел на нее так же враждебно, как и Диаспро, и это заставило что-то внутри Блум ледяным камнем рухнуть вниз.       — Скай, — позвала она еще раз дрожащим голосом. — Это же я... Блум...       — Ты не проведешь никого из нас, — его голос звучал знакомо, но никогда еще — так грубо по отношению к ней. — И кем же ты будешь на этот раз? Одна из прислужниц? А может... ты и вовсе одна из них?       Он медленно подошел к ней. Но Блум больше не тянулась за объятиями; она застыла, смотря в его холодные глаза, и тело ее сковала мелкая дрожь.       — Если ты хотела испортить мне настроение этим трюком, своего ты добилась, — цедит Скай сквозь зубы. — Мне мерзко даже смотреть на тебя.       Правая рука Ская пропадает под тканью плаща. Блум слышит, как лезвие острого меча скользит по ножнам.       — Покажись, — приказывает Скай. — Иначе мне придется тебя заставить.       — Я не понимаю... — Блум с трудом собирает звуки в слова. — Чего ты хочешь?.. Это я! Я говорю тебе правду...       Скай обнажает меч. Блум делает шаг назад.       — Пожалуйста, — шепчет она. — Не надо. Я... Я могу тебе доказать! Мои силы...       — О нет, ведьма, — Скай смеется, но в его смехе больше горечи, чем злорадства. — Ты не выйдешь отсюда. Думаешь, я настолько глуп, чтобы выпустить тебя?       — Т-тогда... Спроси у меня что-нибудь! Если ты не веришь... Что-то, что знаю только я!       — В этом нет нужды, — он пальцами ведет по лезвию, пробуя его заточенность. — Я даю тебе три секунды. Раз.       — Скай!       — Два.       — Неужели ты забыл?! — кричит Блум. — Меч короля?! Наше любимое кафе? Наш первый бал?..       — Заткнись, ведьма! — мужской рев оглушает ее, и она вскрикивает, закрываясь руками, успевая увидеть только взмах отблеска в полутьме.       А после — после Блум чувствует боль в запястье.       Несильную. Но ощутимую. Она слышит удар металла о пол и открывает глаза; Скай стоит перед ней, повесив руки вдоль тела, и у него на лице больше нет гнева и отвращения. Теперь там — лишь изумление; он не может поверить, а у Блум от запястья вдоль руки тянется идеально неглубокая... царапина — длинная, но не смертельная, — и капли крови, багряной, как те розы в саду, скатываются к острому локтю.       Скай смотрит на эти капли. В его холодных зрачках впервые загорается огонек надежды — такой же, какой загорается теперь и в глазах Блум.       — Пойдем со мной, — приказывает он всё так же грубо, но тон его голоса — неровный. Блум не двигается, застывшая в ужасе; тогда Скай хватает ее за запястье и тащит к двери.       Они выходят наружу. Их окружают стражники, которые смотрят на своего короля с непониманием — и все, как один, спешат отпрянуть, когда Блум показывается перед ними. Они боятся ее, она — бомба замедленного действия для них, но она уже не может думать, почему.       — Если ты и правда Блум, — на эти несколько капель крови, красной, человеческой, Скай в этот момент ставит всё. — Покажи мне Огонь Дракона.       Блум медленно выдыхает. Прикрывает глаза. Она поднимает исцарапанные шипами руки к груди — и с них срываются огоньки.       Будто крохотное пламя спички, они рождаются в линиях кожи, в ямках ладоней, на подушечках и кончиках пальцев — и взлетают к потолку маленькими огненными бабочками. Последние частицы энергии — лишь ради того, чтобы доказать ему; всё темнеет в глазах, они закатываются под веки, и Блум, запрокинув голову, стремительно падает — только Скай, вовремя подхвативший ее, не дает ей удариться о пол.       Сквозь пелену звука, одной ногой находясь в забытье, Блум слышит только его дрожащий шепот:       — Это ты. Это правда ты...

***

      Среди прекрасных алых и белоснежных роз она просыпается во второй раз.       Только теперь — не в саду на земле — а на мягкой постели в окружении подушек.       И солнечный свет больше не бьет ей в глаза: слабое оранжевое свечение лампы под руку, мягко и ласково, выводит ее из сна, и рыжие ресницы слабо подрагивают на потерявших краску щеках. Она больше не в камере, она в комнате — незнакомой, но теплой, приветливой, где нет этого так сильно надоевшего ей эха и где приятно пахнет печеньем. Блум открывает глаза, видит белый потолок, видит окно где-то сбоку, за которым солнце давно уже село, открыв человеческому взору серебристый полуночный звездопад.       Переведя взгляд левее, Блум поняла, что рядом с ней сидит всё та же светловолосая женщина. Она не видела, что рыжеволосая фея пробудилась; глаза ее следили за звездами, и вздрогнула и обернулась она только тогда, когда Блум слабо зашевелилась, пытаясь переместить затекшие конечности.       — Не двигайся, — приказала Диаспро тихо, положив ладонь Блум на грудь; та только сейчас поняла, что на ней больше не было изорванного платья: по плечам и талии струилась мягкая тонкая сорочка. — Тебе нельзя. Тебе нужно отдыхать.       — Где я? — спросила Блум едва слышно.       — Ты в безопасности. В гостевых покоях эраклионского замка, — незамедлительно ответила Диаспро, убирая ладонь с какой-то осторожностью — будто она коснулась Блум случайно, инстинктивно, а на самом деле совершенно не хотела ее трогать. — Постарайся не делать никаких резких движений, иначе самой же будет хуже.       — Почему ты..? — Блум не смогла завершить вопрос: закашлялась. Диаспро чуть отстранилась назад, и ее верхняя губа брезгливо поползла вверх, но ее орлиный янтарный взгляд теперь был смягчен морщинками — и в нем читалось чувство вины.       — Полагаю, я должна извиниться перед тобой, — произнесла она. — Там, в саду, между нами произошло... легкое недопонимание. Я спутала тебя с совершенно другим человеком. Если ее, конечно, можно так назвать...       — Что здесь происходит? Что ты сделала со Скаем? — голос Блум звучал слабо, но был пропитан этим обвинительным тоном, который на секунду вернул Диаспро на много лет назад — в тот день, когда она впервые повстречала эту рыжую несносную девчонку на турнире Красного Фонтана.       — За него ты можешь быть спокойна, — хмыкнула она. — Скай сейчас разбирается с неотложными делами, а вот я вынуждена караулить тебя всю ночь. Могла бы и поблагодарить меня.       — Ты околдовала его...       — Ах, если бы я могла, — усмехнулась Диаспро, но скорее самой себе, а не в ответ рыжей фее, — то этих чертовых драконов здесь вообще бы не было...       — Что ты сказала?.. — непонимающе переспросила Блум.       — Драконы. Его Величество распорядился устроить им загон за северным садом. Я устала терпеть этот запах навоза прямо под своим носом.       Блум замолчала. Диаспро вела себя странно. Но на фоне остальных странных вещей — например, диадемы на ее голове — это казалось сущей мелочью.       — Почему ты так одета?       — Послушай, Блум, — прервала ее Диаспро довольно грубо. — Я, как и ты, совершенно не понимаю, что здесь происходит. Сейчас я могу сказать тебе только две вещи. Первая: перед тобой сидит консорт эраклионского престола и жена короля Ская Эраклионского. Вторая — я старше тебя минимум на два десятка лет, и, дорогуша, поверь: меня это убивает.       Блум втянула ртом воздух так, как будто только что вынырнула из глубокого океана, предварительно проплыв метров десять под водой.       Она попыталась было вскочить, но реакция Диаспро оказалась молниеносной: королева быстро остановила ее всё той же рукой, одним легким толчком уложив обратно на подушки.       — Что я тебе сказала, а? — спросила она громко и недовольно.       — Но как... Как же?..       — Вот это мой муж сейчас и пытается выяснить. Честно говоря, я впервые вижу такое. Никогда бы не подумала, что магия времени действительно существует.       Магия времени?.. Блум моргнула. И со взмахом ее ресниц воспоминания, заслоненные густым серым дымом и лепестками роз, стали проясняться всё четче и четче...       Валтор.       Она хотела увидеть Валтора.       Один из подданных отца проговорился о том, что Валтор жив и находится на Домино, и Блум лично захотела убедиться в этом.       Орител и Марион заперли ее в комнате, и Блум уменьшилась с помощью волшебной пыльцы и попала в подземелья, где держали мага. Дальше она не могла вспомнить ничего.       Но, стало быть, именно их встреча и привела ее в розовый сад?       — Ты помнишь, что произошло перед тем, как ты попала сюда?       — Валтор, — одними губами произнесла она.       — Что?       — Это Валтор, — повторила она громче, посмотрев на Диаспро отчаянными глазами. — Он что-то сделал со мной, он...       — Тише, Блум, — Диаспро вдруг осторожно понизила голос и нахмурила свои тонкие брови. — Что бы он ни сделал, ты думаешь... он мог бы попасть сюда вместе с тобой?       Эта мысль испугала Блум еще больше, чем ее теперешнее неясное положение. Она видела лицо Диаспро, это состарившееся лицо взрослой женщины, и она видела лицо Ская — его морщинки под глазами, седину в его висках. Но так ведь просто не бывает. А даже если бы и было — отчего Диаспро здесь, отчего она, преступница, отбывающая прямо сейчас наказание на подвластной Эраклиону планете, называла себя его женой?       Это должна быть какая-то шутка. Возможно, Валтор просто погрузил ее в сон. Да, он погрузил ее в сон — и теперь показывал ей самые страшные, самые жуткие сны.       Но если это был сон — почему порез на ее руке ощущался таким реальным?       — Я не знаю, — пробормотала она, отвечая и на вопрос Диаспро, и на свой собственный. — Я ничего, ничего уже не знаю...       У нее в носу снова защипало; Диаспро, видя это, так непривычно самой себе, так нежно (что-то словно ударило Блум в самую грудь) коснулась ее волос и пригладила непослушные локоны.       — Выпей это, — другой рукой она поднесла к ее губам маленькую чашку с чем-то, отдаленно напоминающим травяной чай. — Не бойся. Мы позаботимся о тебе. А пока — тебе нужно отдохнуть.       Не думая — она не была способна сейчас думать — Блум ухватилась за чашку обеими руками и сделала несколько глотков. Теплое снадобье сперва успокоило ее, а затем — ее веки как-то странно отяжелели; не прошло и минуты, как она вновь провалилась в сон — а королева Диаспро, сидящая рядом, тяжело и устало вздохнула.       Она вновь посмотрела на звезды. Теперь они стояли неподвижно. Когда Диаспро была еще маленькой девочкой, родители заваливали ее уроками в надежде вырастить из нее достойную супругу короля. Она ненавидела науку: ее тошнило от математики, воротило от физики, а уж о правописании и говорить было нечего... Единственной наукой, которую когда-либо любила Диаспро и которую она изучала с живым интересом, стала астрономия; она до сих пор помнила, как однажды расстроилась и расплакалась, когда ее преподаватель рассказал, что многие звезды, которые она видит на небе, умерли миллионы лет назад — это их когда-то выпущенный свет тянется сквозь века до людей, чтобы в последний раз озарить их красотой.       Тихонько поднявшись и подойдя к окну, Диаспро подумала: ведь ее любимая, особенно яркая звезда, загоравшаяся каждую ночь, тоже светила ей из далекого прошлого.