7. Первый снег

      Время шло, нет, даже летело. Наступил дождливый октябрь, в воздухе все время пахло сыростью, а густой туман, окутывающий город по утрам, рассеивался только к обеду.       Паника, которая овладевала Мэри каждый раз, когда она утром входила в чертежный отдел, постепенно отпускала. Она начала потихоньку разбираться в работе, это было сложно, но вполне реально при должном усердии и усидчивости. И того и другого Мэри было не занимать. Дни пролетали быстро. До обеда она работала — в основном, ее посылали с небольшими поручениями по офису или давали несложные чертежи, а после обеда начинались курсы, которые вел или мистер Чисхолм, старший чертежник, или второй его заместитель, мистер Эрдинг, высокий пожилой мужчина с пышными усами, казавшимися накладными на худом лице. Порой, у Мэри голова шла кругом от обилия сложной информации. В редкие свободные минуты она сидела с учебниками, стараясь самостоятельно разобраться в обилии терминов и технических правил, спросить то, что было ей непонятно, она еще стеснялась.       Но работать стало проще хотя бы в отношении новых коллег. Поначалу Мэри замечала на себе заинтересованные взгляды сослуживцев, с ней вежливо здоровались, некоторые даже спрашивали откуда она и сколько ей лет, но со временем на нее перестали обращать внимание. Времени подружиться с кем-то особенно не было — здесь, рядом с кабинетом директора верфи, люди не привыкли болтать даже в редкие свободные минуты. Впрочем, она все же близко познакомилась с доброжелательной девушкой, Софией, старше ее на несколько лет. Девушек в отделе вообще было очень мало, и они старались держаться вместе. София работала чертежницей уже два года и пару раз помогла Мэри в работе, благо, что их рабочие столы находилась по соседству. Мэри узнала от нее, что та жила с матерью и младшим братом, не была замужем и считалась на хорошем счету. София Мэри понравилась — в ней чувствовались какой-то стержень и честность, и лицо у нее было простое и доброе, сплошь покрытое веснушками.       Мистера Эндрюса она теперь видела часто — он приходил чуть ли не раньше всех и уходил поздними вечерами. Частенько его кабинет пустовал, потому что, одетый в простой рабочий комбинезон, с чертежами под мышкой, мистер Эндрюс предпочитал контролировать процесс строительства корабля лично. Несколько раз Мэри видела и самого лорда Пирри, председателя правления верфи, пожалуй, самого главного человека в Белфасте — он производил впечатление добродушного достойного джентльмена со своей белоснежной бородой и широкой улыбкой. Мэри при первой встрече представилась рождественская открытка с розовощеким Санта Клаусом. С мистером Эндрюсом лорд Пирри часто о чем-то спорил, но не по злому, а как-то по-родственному, не обижая друг друга. Хотя временами мистер Эндрюс забывался, начинал закипать, а лорд Пирри только посмеивался. Мэри вообще поняла, что характер у мистера Эндрюса вспыльчивый, он мог легко устроить разнос подчиненным, но всегда по серьезным причинам. Но если выяснялось, человек ошибался из-за неопытности или не по своей вине, мистер Эндрюс быстро отходил и помогал решить проблему. Да и извиниться ему перед простым рабочим было не зазорно.       Доброта в нем будто была врожденной, он делал что-то хорошее, просто потому что, по его мнению, это было единственным правильным решением, и он при этом не задумывался над причинами и последствиями.       Эйдана она после тех самых субботних танцев не видела две недели. А потом, когда Мэри в очередной раз задержалась и вышла из здания в ненастный поздний вечер, увидела его у ворот, держащего озябшие руки в карманах рабочей куртки. Эйдан вызвался проводить ее, и, хотя Мэри отказалась, побрел рядом, непривычно смущенный и тихий. Мэри тоже молчала — было неловко, и она чувствовала себя виноватой, хотя и понимала, что это чувство было неправильным. Но Эйдан только проводил ее и попрощался. А на следующий вечер дождался вновь. С тех пор он провожал ее до дому время от времени, когда она задерживалась допоздна, они начали по-дружески болтать о всяком, когда шли вместе по темным улицам, но большего он не просил и ни на что не намекал.

***

      С утра у Мэри болела голова противной, ноющей болью. Накануне отец опять пришел пьяным, пел песни, кричал, мальчики проснулись и заплакали. Мэри прижала их к себе, зашептала на ухо какую-то сказку. Потом послышался мамин крик, Мэри мгновенно вскочила и выбежала в темный коридор, потом на кухню. Джеймс, весь красный, в кальсонах и нижней рубашке, оттаскивал отца за плечи от стола, за которым сидела плачущая мама.       — Джеймс! — она схватила брата за локоть. Джеймс дернул рукой, не отпуская отцовские плечи, отшвырнул отца. Тот тяжело качнулся, наткнулся на угол стола правым боком и вдруг, прохрипев что-то невнятное, начал падать. Джеймс не удержал его, отец упал на пол с грохотом всем телом. Мама вскрикнула.       — Ненавижу! Ненавижу! — закричал Джеймс, его затрясло, он повернулся и Мэри увидела, как из его глаз брызнули слезы. Она прижала брата к себе и погладила по голове.       — Ты что, Джеймс… Не надо…       Брат вцепился в нее, заплакал еще сильнее, а она сама начала сильно дрожать.       Отец что-то промычал, перевернулся на другой бок, закрыл мутные бессмысленные глаза и тут же захрапел. Мэри увидела, что у него мокрые брюки, почувствовала этот отвратительный запах. Они все втроем молчали, только Джеймс всхлипывал на ее плече. Мама провела рукой по своей голове, поправляя выпавшие прядки.       — Мэри, Джеймс, идите спать, — она устало поднялась со стула, но была уже спокойной. Мэри увидела на ее руке красную припухлость. — Я уложу отца, не переживайте.       Выспаться не удалось. Уложив братьев и дождавшись, когда они заснули, уже далеко за полночь, Мэри сама горько заплакала. Отца было очень жаль, и Джеймса, и маму. Но как ему помочь, как сделать так, чтобы он перестал искать утешение в бутылке виски? Неужели он не видит и не понимает, как делает им больно и губит сам себя? Неужели такие стычки между ним и Джеймсом будут происходить все чаще и чаще? И к чему это, в конце концов, приведет?       А наутро ее ждала еще одна неприятность — ветхое пальто, в котором Мэри ходила еще со времен старшей школы, совсем расползлось. Они с мамой штопали его несметное количество раз, и пальто держалось из последних сил, но сегодня, едва Мэри начала его надевать, подкладка отделилась по всему шву, а рукав повис на растянутых нитках. Мэри растерянно посмотрела на себя в зеркало с мелкими темными пятнышками, увидела лицо мамы позади — та вытирала слезы. Пришлось повязать поверх блузки шаль, а сверху надеть жакет, у которого из-за шали не застегивались пуговицы. Но это можно было скрыть шарфом. Она почти не замерзла, быстрым шагом дойдя до верфи, выйдя раньше всех, даже не дождавшись Джеймса. С пальто мама обещала «придумать что-нибудь».       От бессонной ночи и переживаний голова была тяжелой, а после обеда стало ломить затылок. Завершив очередной чертеж, Мэри потерла шею. До курсов оставалось еще минут сорок, и она решила выйти подышать свежим воздухом, а заодно навестить Джеймса. Утром он был непривычно молчаливым и хмурым, не захотел ни с кем разговаривать. Это был первый раз, когда Джеймс поднял руку на отца, и у нее сердце кровью обливалось за них обоих.       Джеймс был занят на лесах и спуститься не мог. Она крикнула ему, стараясь перекричать шум верфи, помахала рукой, он помахал в ответ, правда, улыбка у него была натянутой. Мэри оглядела остов строящегося корабля и поежилась — какой же он огромный, уму непостижимо. Казалось бы, ей следовало гордиться, что она тоже прикладывает к строительству этого исполина свою руку, как и тысячи других людей. Как и мистер Эндрюс, без которого, Мэри была в этом уверена, корабль бы не появился на свет. Или появился бы, но гораздо позднее и с большими проблемами. Но вместо гордости Мэри испытывала какое-то неуютное чувство перед громадностью «Титаника». Она помнила о раздавленных руках отца, о Мартине, мальчике с их улицы, который сорвался с лесов и умер через два дня, и о том, как выла его мать. О том, что почти никто из мужчин с их улицы не доживал до пятидесяти, что женщины рано состаривались, изможденные работой и частыми родами. Такая судьба ждала и ее, Мэри и надеяться не смела на что-то лучшее, история ее семьи доказала ей, что не стоит тешить себя пустыми надеждами. Они все, мама и Джеймс, не говоря уже об отце, словно боялись верить в то, что когда-нибудь придут лучшие времена. Даже ее сегодняшнее положение не могло прогнать этот страх, словно застывший под кожей. Поэтому «Титаник» и другие огромные корабли не вызывали в ней должного восхищения. Порой казалось, что невидимые нити связывают корабль и людей, копошившихся вокруг, и по этим нитям, словно по шлангам в гигантский трюм закачиваются пот, кровь, слезы, надежды и мечты…       Понаблюдав за братом, и, конечно, поволновавшись из-за того, что Джеймс работает на такой высоте, Мэри побрела назад, наслаждаясь влажным воздухом, пахнущим горячим углем и морем. Обруч, сдавивший голову, наконец ослабил свои тиски…       В узком проходе между зданием правления и складом, куда редко кто заходил, Мэри остановилась, присела на старую потрескавшуюся колоду. У нее оставалось еще десять минут. Несмотря на то, что она уже озябла, а в термосе ее ждал теплый чай, ей хотелось еще немного побыть на улице. Она даже закрыла глаза, но через минуту распахнула их и выпрямилась — за поворотом кто-то надрывно закашлялся. Кашель усилился, и кашляла, по всей видимости, женщина. Мэри вскочила, выглянула из-за проулка и увидела Саманту, согнувшуюся почти пополам, опирающуюся ладонью на дощатую стену. Ее тошнило.       — Саманта! — Мэри подбежала к ней и поддержала за локоть. — Тебе плохо?       Саманта покачала головой, и новый спазм скрутил ее. Она низко нагнулась, опять закашлявшись, сплевывая на землю мутную желтую слюну.       — Присядь, я приведу помощь! — Мэри повела было Саманту к колоде, но та остановила ее.       — Мэри, постой… Не надо…       Она тяжело дышала, бледная до синевы, вытерла губы платком. Мэри усадила ее и помогла расстегнуть воротник блузки.       — Что с тобой?.. — и осеклась, увидев, как мучительно изломились у Саманты тонкие брови, как ее узкая ладонь легла на живот поверх пояса шерстяной юбки.       — Мэри… Я не знаю, что мне делать, — Саманта, всегда неунывающая беззаботная хохотушка, вдруг начала бессильно плакать. Мэри растерялась. — Я боюсь сказать отцу, он выгонит меня из дому.       Мэри все стало ясно. Она догадывалась и раньше, слышала эти сплетни, но никогда в них не участвовала и предпочитала не осуждать никого. Но все, что говорили о Саманте, оказалось правдой… Она погладила ее холодные руки.       — А… А Гас?       Саманта всхлипнула.       — Он сказал, что я должна… должна сделать аборт, — она подняла на Мэри мокрые несчастные глаза. — Но как же можно убить живого ребеночка, Мэри? Он же ни в чем не виноват. Бог меня не простит, я сама себя не прощу…       Значит, Гас все-таки не женится на ней. Мэри глубоко вздохнула, подавляя в себе гнев. Какой же негодяй! Как же можно так поступить с девушкой, а потом как ни в чем не бывало предложить избавиться от собственного ребенка! Гаса Уортинга она каждый день видела в чертежном отделе. Это был красивый молодой человек, с всегда прилизанной безупречной прической, но с холодным и неприятным взглядом серых глаз. Или Мэри так казалось из-за Саманты, но в любом случае Уортинг был ей неприятен и она старалась его избегать.       — Саманта, я не знаю, что тебе посоветовать. Может быть, все-таки поговоришь с отцом?       Матери у Саманты не было, она умерла от чахотки лет пять назад. Отец воспитывал ее с двумя младшими сестрами один. Саманта вздрогнула.       — Нет, Мэри! Он меня убьет. Он не раз так говорил. Господи, что же я наделала! — она уткнулась в ладони и всхлипнула.       — Я бы не стала обвинять себя, — мрачно сказала Мэри. — Может быть, есть возможность отдать ребеночка в приют, а потом забрать, когда ты встанешь на ноги? Многие так делают. И ты сможешь его навещать. Или ее…       — Но на что я буду жить последние месяцы? Где буду его рожать? Отец ни за что меня не простит…       Мэри с сочувствием посмотрела на нее.       — Ты не говорила с Мэгги? Может быть, она сможет помочь?       Саманта пожала плечами.       — У нее своих проблем хватает. Мама у нее больна…       Мэри вздохнула.       — Ну ничего. Время еще есть, мы придумаем что-нибудь. Я поговорю дома, у нас не так много места, но я могу поспать на полу… Мама будет не против.       Судя по взгляду, который Саманта кинула на нее, она в это не верила. Но ее надо было подбодрить, пусть хотя бы так. Спустя пару минут, за которые Саманта приводила в себя в порядок, они вместе дошли до конца прохода и там разделились. И, хотя Мэри уже почти опаздывала, она никак не могла оторвать взгляда от худой спины Саманты, ее рыжих волос и походки, которая потеряла былую легкость. В ней будто что-то сломалось.

***

      Вечером, задержавшись по обыкновению в отделе, Мэри уже начала собираться домой, когда к ней подошел мистер Эндрюс. Каждый раз, когда она видела его, Мэри опускала глаза, глянув лишь мельком. Многие так делали, наверняка стараясь избежать внимания начальства, но Мэри совершенно не боялась директора верфи, она стеснялась того, что он стал свидетелем приступа Билли, и пьянства отца и всей их отчаянной бедности… Хотя она понимала, что ни в чем из этого не была виновата.       Мистер Эндрюс направился к ней стремительным шагом, выйдя из кабинета. В зале почти никого не было, большинство ламп были потушены, но Мэри успела мельком рассмотреть его озабоченное усталое лицо, прежде чем быстро опустила глаза.       — Мэри! Вы опять задержались?       Она пожала плечами.       — Сегодня суббота, не хотелось оставлять работу на новую рабочую неделю.       Мистер Эндрюс склонился над ее чертежом.       — Очень хорошо. Я в вас не ошибся. — Спасибо, сэр, — Мэри смотрела, как его пальцы забарабанили по столешнице.       — Мэри, я справлялся о вашем отце, он так и не зашел в правление. Вы передавали ему записку?       Мэри почувствовала смятение. Записку она показала папе на следующий день рано утром, сказала, что его просят прийти на верфь, но умолчала о том, что это устроил лично мистер Эндрюс. Отец долго молчал, шмыгая распухшим носом, уже приобретшим постоянный красный оттенок. Потом велел бросить блокнотный лист в огонь. Мэри молча подошла к печке, все же обернулась к отцу и, набрав в грудь воздуха, тихо сказала:       — Папа… Может быть, они назначат тебе пособие. Пожалуйста, нам ведь это очень нужно.       — Замолчи! — громыхнул отец, его обычно мутные глаза блеснули гневом. — Пусть подавятся своими подачками!       — Это не подачки, — осторожно возразила Мэри. — Ты ведь пострадал, пытаясь спасти другого человека, а теперь к тебе отнесутся по справедливости…       — Справедливости?! — отец, качнувшись, встал из-за стола. Из гостиной обеспокоенно выглянула мама. — Справедливостью будет им всем руки поотрубать, начиная с Пирри, слышишь меня? И забрать все их деньжата, тогда и наступит справедливость!       Мэри ничего больше не сказала, решив отложить разговор с отцом на потом, когда он будет в более благодушном настроении и трезв, но она сама знала, что может этого не дождаться.       Мистер Эндрюс стоял перед ней, ожидая ответа. Мэри, не поднимая глаз, произнесла:       — Я передала записку, сэр. Но отец, он… У него еще не было времени зайти.       Какая нелепая глупая ложь. Времени у отца с тех пор, как он потерял руки, было достаточно. Правда, тратил он его на бутылку с виски, о чем мистер Эндрюс уже наверняка догадался. Мэри с досадой вздохнула. У отца была реальная возможность получить хоть немного денег, им столько всего необходимо, и мистер Эндрюс лично все устроил, но из-за упрямства и гордости Джима О’Брайана эта возможность хоть немного улучшить положение семьи просто исчезла. Никто не будет уговаривать отца прийти сюда второй раз. Он для всех… безрукий пьяница. Мэри понимала его. И могла бы поддержать, если бы не приступы Билли, не мамин кашель, вечно не высыпающийся Джеймс, не хныканье Оливара, что он не наелся, не ее расползшееся от старости пальто… Если бы… Даже гордость в этом мире стоит денег.       Мэри осознала, что непозволительно долго молчит, и мистер Эндрюс тоже, подняла взгляд — он смотрел на нее, склонив голову, внимательно и серьезно. Мэри увидела, что радужка правого глаза у него будто чуть темнее другой.       — Хорошо, — сказал мистер Эндрюс. — Будем надеяться, он все же зайдет.       Мэри кивнула в ответ, с усилием улыбнувшись. Мистер Эндрюс скрылся в своем кабинете, а она спустилась вниз, к полутемной уже раздевалке, повязала поверх блузки шаль, взяла свой жакет с крючка и поежилась, выглянув в окно — вечер выдался холодный, и шарф с шалью вряд ли ее не спасут. Выглянула она и ещё по одной причине — узнать, ждал ли ее сегодня Эйдан, но потом вспомнила, что он взял сверхурочные и выйдет много позже ее. Не сказать, что Мэри обрадовалась этому факту, с Эйданом идти домой было куда веселее, но все же каждый раз при виде его она вспоминала их неловкий разговор на танцах в Джиггенс-холле и его слова о том, что он упрям… Следовало бы прекратить с ним всякое общение, но не хотелось делать ему больно. А если он вновь заговорит о своих чувствах и она откажет в очередной раз — разве ему не будет еще больнее?       — Фасолина сказал, что сегодня пойдет снег, — раздался негромкий голос за ее спиной, Мэри быстро обернулась. Мистер Эндрюс, застегивая пальто, подходил к ней.        — Еще довольно рано для снега, — ответила Мэри, привычно опуская глаза. Директор верфи встал рядом с ней, вглядываясь в тьму за окном.       — Фасолина никогда не ошибается, — мистер Эндрюс добродушно усмехнулся. — Я на верфи с пятнадцати лет, и все эти годы он безупречно угадывает погоду. Говорит, что перед снегом кости ноют по особенному.       Мэри тоже улыбнулась, вспомнив вечное ворчание старого Фасолины.       — Вас проводят, Мэри? Уже поздно, — мистер Эндрюс тем временем открыл перед ней дверь.       — Да, да, — поспешно закивала она. — Мой брат будет меня встречать, не беспокойтесь.       Мистер Эндрюс, зябко поежившись, сунул руки в карманы пальто, выйдя на улицу вслед за ней.       — Я сегодня без машины. Оставил сестре, она заехала в гости. Да и прогуляться иногда не лишнее.       Мэри кивнула. Мистер Эндрюс откашлялся и сказал вполголоса: — Похоже, мое прошлое провожание причинило вам некоторые неудобства. И вообще… Простите за это. Я, знаете ли, не всегда успеваю разумом за своими действиями…       Мэри опустила взгляд ещё ниже, на выщербленную асфальтовую дорогу, по которой ступали ее ноги, обутые в потертые башмаки.       — Я не испытала особых неудобств, мистер Эндрюс. Не стоит извиняться.       — Тогда славно, — директор поднял голову к небу, черному и холодному. — Смотрите-ка, Фасолина в очередной раз оказался прав, — он поднял руку, и на ладонь ему упали кружевные невесомые хлопья первого снега. Мэри тоже посмотрела наверх. Мистер Эндрюс зачарованно наблюдал за тем, как редкий снег падает на его ладонь и тут же исчезает, и произнес:       — Зимою увидел я снежную гладь, И снег попросил я со мной поиграть…       Мэри тоже подняла руку ладонью вверх, снежинки осторожно поцеловали ей кожу и тут же растаяли.        — Играя, растаял в руках моих снег… — продолжила она знакомые строчки. Мистер Эндрюс удивленно приподнял брови. — И вот мне Зима говорит: — Это грех… , — закончила четверостишие Мэри, чувствуя на себе его взгляд. Они помолчали какое -то время, потом мистер Эндрюс, будто очнувшись, сказал:       — Знаете наизусть Блейка, мисс О’Брайан? Похвально.       — Это же школьный стих, мистер Эндрюс.       Он улыбнулся.       — Что-то подсказывает мне, что вы прочитали гораздо больше предусмотренного школьной программой.       Мэри застенчиво пожала плечами.       — Я люблю читать, сэр. У нас на Хай-Сент была общественная библиотека, но ее закрыли после пожара. Там я все перечитала, а теперь хожу брать книги на Шанкил роуд. Но теперь, конечно, реже, это довольно далеко.       Мистер Эндрюс внимательно ее слушал.       — Учась в школе, я даже выписывала в тетрадь понравившиеся стихи, — сказала Мэри и смутилась — зачем это ему знать? — И цитаты из романов. Знаете, иногда, когда читаешь книгу, встречаешь мысли, которые сама не могла выразить, и вот кто-то другой, совершенно незнакомый, облек их в стройную форму, полностью отразив твои размышления. Это ведь удивительно.       — Да, согласен. И что вы читаете сейчас, если не секрет?       — Я читаю мальчикам Джека Лондона по вечерам. Заодно и сама знакомлюсь.       Мистер Эндрюс замедлил шаг.       — Этот американский нашумевший социалист?       Мэри кивнула.       — Помимо социалистических романов, у него есть замечательные приключенческие рассказы. Олли в восторге, особенно, когда дело касается моря.       Эндрюс добродушно усмехнулся.       — Ну еще бы.       Они уже дошли до ворот верфи, мистер Эндрюс остановился и повернулся к ней.       — Как-нибудь ознакомлюсь. Хотя, надо признать, времени на чтение у меня тоже мало, — он вдруг нахмурился. — Мэри, а где ваше пальто?       Мэри почувствовала, как стремительно краснеет.       — Мое пальто? О, я решила не надевать его утром, мне показалось, что на улице тепло, я в самом деле не замерзла.       Она с досадой услышала, как задрожал ее голос от очередной жалкой лжи. Утром тоже было очень холодно.       — Мама меня отругает теперь, — она выдавила улыбку, чуть подняв голову — у мистера Эндрюса были сведены брови, на лбу выступили морщины. — Я даже зимой так делала… Не люблю эти тяжелые пальто.       Стыд жег ей щеки. Но почему она должна стыдиться своей бедности? Она ведь не сделала ничего, за что ей должно быть стыдно, ничего… Мэри вздернула подбородок. Лицо директора было сосредоточенным и серьезным, почти сердитым.       — До свидания, мистер Эндрюс.       — До свидания, мисс О’Брайан.       Она повернулась и направилась к воротам верфи. Он наверняка смотрел ей вслед, Мэри будто чувствовала этот взгляд, лопатки на спине даже покрылись мурашками. А может быть, они появились от стылого холода. Когда она шагнула на улицу за ворота, в воздухе под желтым светом фонаря еще сильнее закружились крупные кружевные хлопья первого снега.       Спустя пару минут Мэри повернула за угол высокого забора, отделяющего верфь от остального мира, и в этот момент чья-то рука сжала ей локоть. Она вздрогнула и быстро обернулась — мистер Эндрюс, тут же отпустив ее, снимал свое пальто. Удивительно, что она не слышала его шагов.       — Надевайте, — отрывисто сказал он, накидывая пальто на ее плечи. Мэри отступила назад. У него был такой взгляд и такой тон голоса, что она поняла — он силой наденет на нее пальто, если она откажется.       — Надевайте! — с нажимом повторил Эндрюс и запахнул на ее груди пальто. — И вас никто не встречает, верно?       Мэри промолчала. Джеймс сегодня взял дополнительную смену. Ее начальник тем временем застегнул свой пиджак на все пуговицы, поднял воротник и пробурчал:       — Пойдемте быстрее.       Мэри послушалась. Она шла сначала медленно, потом ускорила шаг, подстраиваясь под его стремительную походку. Пожалуй, в таком темпе даже без пальто она вряд ли замерзнет… Мэри старалась думать о чем угодно, чтобы пережить невыносимую неловкость. Мистер Эндрюс, похоже, чувствовал тоже самое, судя по его напряженному молчанию. Его пальто было тяжелым, оттягивало плечи, полы его почти касались земли, поэтому она стала стараться приподнимать низ, чтобы не запачкать. Но в нем было тепло.       Изредка им встречались прохожие, торопившиеся в теплые дома со стылых темнеющих улиц. Было тихо, казалось, будто крепнущий мороз сковывал сам воздух, по которому разносились звуки, и они повисали в невесомости. Мэри поймала на себе любопытно-удивленный взгляд проходящей мимо женщины в несуразной шерстяной шапке. Будто сама Мэри, в огромном мужском пальто, выглядела не так странно.       Молча они дошли до поворота на Хай-Сент, слишком быстро, как подумала Мэри. Наверное из-за того, что она не могла сейчас чувствовать ход времени, и вообще, до конца осознавать реальность происходящего. Под ногами у них хрустел тонкий лед в лужицах, становилось все холоднее, у нее заледенели щеки. Мистер Эндрюс шмыгнул носом. Она повернула к нему голову — он шел, подняв плечи, пряча шею в поднятый воротник пиджака, зажав скрещенные на груди руки под мышками. Его нос был красным, вокруг рта клубился пар. Он заметил ее взгляд и ободряюще подмигнул, его лицо уже не было таким напряженным.       — На машине казалось ближе, — сказал он. Зубы у него тихо стучали друг об друга, а на ресницах появился легкий иней, удлиняя их.       Осознав, насколько он замерз, Мэри ускорила шаг, почти побежала, подбирая полы пальто, сгибаясь по его весом. Мистер Эндрюс рассмеялся.       — Мэри, вы же подскользнетесь.       Она и вправду подскользнулась, едва он успел договорить, полы пальто взметнулись вверх, Мэри растопырила руки, тщетно пытаясь уцепиться хоть за что-то. Она даже успела смириться с тем, что упадет, что опять будет стыдно и нелепо, что мистер Эндрюс, наверное, много раз успел пожалеть, что вызвался ее проводить. Однако она не упала — мистер Эндрюс ухватил ее за локоть и удержал, прижав к своему боку.       — Спасибо, — сказала Мэри. Он не торопился ее отпускать, она сама подняла локоть, и тогда мистер Эндрюс разжал пальцы.       Они вышли в начало Хай-Сент, на небольшой пригорок, продуваемый всеми ветрами. Улица спускалась вниз, пустая и темная. Кое-где теплились огни в окнах домов, и при виде их холод заставил поежиться сильнее, подгоняя к теплу.       — Мы пришли, — Мэри повернулась к мистеру Эндрюсу, снимая пальто. Он кивнул. Тяжелое пальто давить на плечи перестало, но холодный ветер тут же выдул остатки тепла из складок ее одежды, забрался ледяными пальцами в воротник жакета, в рукава…       — Удачного воскресенья, мисс О’Брайан, — их пальцы соприкоснулись, когда Мэри передавала ему пальто. У него они были совершенно ледяными.       — Мистер Эндрюс, — быстро сказала Мэри, волнуясь и сдерживаясь, чтобы не опустить взгляд. — Выпейте у нас чаю. Вы, верно, замерзли.       Мама, конечно, сильно удивится, но Мэри ей все объяснит. А отец по субботам уходил пить на всю ночь.       Мистер Эндрюс не стал отрицать очевидное, потерев нос — уже белеющий, а не покрасневший.       — Уже довольно поздно, Мэри, будет неудобно.       Он оглянулся в густую тьму, окончательно опустившуюся на город. Наверное, прикидывал, сколько времени займет обратный путь. Повел плечами, ежась. — А, впрочем, давайте. Я вправду замерз, — и улыбнулся, возвращая ей пальто. По пути к дому им никто не встретился, да хоть бы и встретился — Мэри за прошедшие недели стала равнодушнее к бесконечным сплетням Хай-Сента, хоть и слышала их отголоски, после которых хотелось хорошенько умыться. Она снова сняла пальто, отдала его, когда они оказались уже у двери, открыла ее ключом и зашла в темный коридор, привычно пахнущий дымом. В доме было стыло, неуютно. Из кухни виднелась полоска света и доносились голоса. Мэри замерла, еще сильнее похолодев, теперь уже не от мороза.       — Мэри! — сверху с лестницы слетел Олли в одной пижаме, обнял ее за ноги, уткнувшись лицом в живот. Мэри обняла худенькие плечи брата, он вздрагивал.       — Папа опять кричит…       Мэри беспомощно оглянулась, закусив до боли губу. Мистер Эндрюс стоял в двери, загораживая проем широкими плечами, хмурился. Ей следует попросить его уйти, пока он не увидел того, что не должен был видеть. Но она не успела ничего сказать, мистер Эндрюс шагнул в коридор, закрыв за собой входную дверь, и присел на корточки.       — Привет, Олли. Помнишь меня? Я мистер Эндрюс.       Олли поднял к нему голову. Мэри увидела, как брат поджимает тонкие маленькие пальцы ног уже синюшного оттенка, как вытирает опухшие щеки. Почему он не надел носки, он ведь и так уже третий день кашлял и хлюпал носом? Мистер Эндрюс тихо проговорил:       — Я, кстати, занялся кораблем, о котором мы говорили, помнишь, который с шестью трубами? Покажу тебе потом чертежи, одобришь, хорошо?       Олли кивнул, прерывисто вздохнув. Мистер Эндрюс положил руку ему на плечо.       — Ну, беги в кровать. Отец сейчас тоже ляжет спать, малыш, обещаю.       Олли кивнул, и Мэри, погладив его спину, повела его к спальне.       — Билли спит, Олли?       Брат вновь кивнул, Мэри проводила его к двери, велела надеть носки и потом вернулась.       — Мистер Эндрюс, я… — начала было она, но директор только поднял руку уже знакомым ей жестом, прервав ее, положил на спинку дивана свое пальто и направился к кухне. Мэри пошла за ним.       Мистер Эндрюс распахнул дверь, и Мэри сначала увидела отца, взлохмаченного, в перекошенной мятой рубашке, стоявшего посреди кухни.       — Я сказал, сунь ее мне в карман, змея ты подколодная! — Пьяная тупая ненависть сочилась из каждого его слова, сказанного хриплым голосом. — Быстро!       Он был не так сильно пьян, как обычно бывал по вечерам, но это было еще хуже. Когда отцу не хватало выпивки, чтобы забыться, понимание реальности было еще больнее и отчётливее, что заставляло его сильнее злиться.       — Джим, пожалуйста, ложись, — Мэри увидела в углу маму, всю в слезах, она держала в руках небольшую бутылку виски, прижимала ее к груди. Эта бутылка была спрятана под половицей на кухне, мама держала ее там на случай, если кто- то разболеется — делать компрессы. Как отец ее нашел? Или увидел, как мама доставала, чтобы сделать горячего чаю с каплей виски для Олли и растереть ему грудь?       — Так и знал, что ты от меня все прячешь, неблагодарная стерва! Деньги, выпивку, жратву! Считаешь, я вас объедаю?!       — Джим, что ты такое говоришь, — мама вытерла слезы со щеки. — Дорогой, ложись…       — А сколько лет я вас кормил, а?! Сколько?       Отец наступал на нее все ближе, мама вжалась в угол, сжимая бутылку, испуганная, маленькая.       — Добрый вечер! — громыхнул мистер Эндрюс, шагнув в проем. Отец с матерью повернулись к нему, оба широко распахнув глаза, лица вытянулись от удивления.       — Извините за столь поздний и неожиданный визит, миссис О’Брайан! — Эндрюс слегка поклонился. — Но мне срочно надо потолковать с вашим мужем, а на верфь он так и не явился. Дела не отпускают, а, Джим?       Он взял отца за плечо и потащил на себя. Отец опомнился, мутные глаза блеснули.       — Какого черта тебе тут нужно, Томми Эндрюс! Вон из моего дома! Я же сказал…       — Да, да, я помню, набьешь мне морду, — весело ответил мистер Эндрюс и ухватил отца за шиворот. — Дамы, извините за столь грубые выражения. Мэри, где у вас ванная или умывальник? Джим сейчас освежится, и мы спокойно потолкуем. Поставьте пока чаю, если не затруднит.       Он вытолкнул отца из кухни, держа за шиворот, повел к ванной комнате, куда указала Мэри, прихватив по пути керосиновую лампу. Отец что-то кричал, пыхтел, но мистер Эндрюс ловко и быстро затащил его в ванную. Мэри перевела взгляд на маму.       Та поправила волосы, вышла из-за угла, поставила трясущимися руками бутылку на стол и вдруг качнулась. Мэри помогла ей сесть. Мама сжала ее руку.       — Мэри, что он здесь делает?       — Он увидел, что я была без пальто и дал мне свое, мама, — Мэри оглянулась в коридор. Из ванны доносились мужские приглушенные голоса, но что они говорят, было непонятно.       Мама глубоко вздохнула. Мэри видела, что она хочет что-то сказать, и даже догадывалась что именно. Но мама лишь проговорила:       — Он просил чаю.       Когда они уже разлили чай по чашкам, отец и мистер Эндрюс вернулись. Отец шел молча, чуть опустив голову, воротник его рубашки был мокрым, волосы влажными. Оба уселись за стол, Мэри оказалась по правую руку от мистера Эндрюса, напротив мамы.       — Мэри, в понедельник отец пойдет с вами на работу, — как ни в чем не бывало сказал мистер Эндрюс. — Проводите его, пожалуйста, в бухгалтерию, и проследите, чтобы он взял с собой паспорт и свидетельство о работе.       — Хорошо, мистер Эндрюс, — Мэри подвинула ему чашку с чаем.       — Благодарю.       Отец молчал, рассматривая стол перед собой. Губы у него были поджаты. Мама тоже молчала, только суетливо перебирала на столе то чайную ложку, то тарелку с сухарями — их единственное лакомство к чаю, то керосиновую лампу. Мистер Эндрюс сделал пару глотков чая, заметил на столе виски и взял бутылку в руку.       — О, вот от чего бы я не отказался сейчас, не сочтите за наглость. Дамы, вы позволите? Джим, по стаканчику?       Отец тяжело посмотрел на него.       Мэри переглянулась с мамой. Кэтрин встала, взяла из комода две рюмки и поставила на стол, мистер Эндрюс налил в них виски.       — Мы, пожалуй, пойдем, — Мэри встала.       — Нет, нет, останьтесь, — мистер Эндрюс тоже привстал. — Пить в присутствии дам неприлично, но я и так нарушил все мыслимые приличия, вторгнувшись в ваш дом. Джим?       Мама встала, чтобы помочь отцу выпить. Он проглотил янтарную жидкость из рюмки, крякнул себе в плечо. Мистер Эндрюс тоже выпил, даже не сморщившись.       — Хм, неплохо.       — Это Нейл Хоран варит, — хрипло сказал отец. Мистер Эндрюс разлил еще.       — Хоран, Хоран… Он работал на верфи?       — Ага. Слесарем в третьем цехе — отец слегка откинулся на стуле. Мистер Эндрюс вдруг хлопнул по столу ладонью, Мэри вздрогнула.       — Точно! Слушай, но когда я пришел, он был уже древним, как мох на стене Белфастского замка. До сих пор живой?       Отец пожал плечами.       — Да что ему будет. Варит виски, да играет вечерами покер в пабе на Шутл роуд, еще и в драки ввязывается. Сколько Нейлу лет, Кэтрин?       — Девяносто восемь было весной.       — Ого, — мистер Эндрюс удивленно покачал головой. — Давай, Джим, за то, чтобы нам всем дожить до таких лет и чтобы оставался запал на драки.       Они выпили еще, и Мэри почувствовала, как напряжение за столом постепенно уходит. Даже мама оставила в покое ложки и сидела, подперев рукой щеку.       — А помнишь Шона Мерфи, Джим? Работал в твоей бригаде? Такой рыжий, с вихрами, — мистер Эндрюс ослабил галстук. Щеки у него порозовели, глаза стали блестящими. — Где он сейчас, он же давно ушел?       — Вроде как перебрался в Штаты. Мать его говорила, что неплохо устроился.       — Молодец, коли так, — мистер Эндрюс снял пиджак и повесил его на спинку стула. — А Кеннет? Как его фамилия была? Браун?       Отец кивнул.       — Ага, Браун. Помер от пневмонии лет десять назад.       Мистер Эндрюс помрачнел.       — Очень жаль.       Отец помолчал, потом усмехнулся и сказал:       — Помнишь его прозвище? Копилка.       Мистер Эндрюс засмеялся.       — Копилка. Я и забыл.       Он повернулся к Мэри и пояснил:       — Кеннет был такой рослый здоровяк. Представьте, совершенно лысая круглая голова, а на голове поперечный шрам ровно посередине. Ну копилка же.       Мэри улыбнулась, мельком глянула на отца. Он был напряжен, но добродушен, каким Мэри его давно не видела. Наверное, из-за воспоминаний о работе на верфи, когда он еще был молодым и сильным. Раньше он любил рассказывать о работе, даже после того, как потерял руки, и ему нравилось, что мальчики его переспрашивали, и Мэри тоже, и они все вместе смеялись над всякими смешными случаями и ахали над трагичными. Но это было еще до того, как он начал сильно пить. — А еще я помню, кто Кеннету это прозвище придумал, — отец посмотрел на мистера Эндрюса, и впервые за долгое время Мэри увидела его улыбку — не пьяную и злую, а почти добродушную.       Мистер Эндрюс нарочито потупился.       — Ну, это было уже после того, как он мне помял ребра. Слегка.       Эндрюс покосился на Мэри, в его глазах прыгали хитрые искорки. Отец хохотнул.       — Слегка?! Да ты неделю потом отлеживался, Томми Эндрюс! Тебя волоком тащили, а крови было, как на свиной бойне.       — Джим, — мама, поморщившись, тронула отца за плечо. Отец повернул к ней голову.       — Помнишь, Кэтрин, я рассказывал тогда? Пришел этот модник к нам в цех, ботиночки начищены, на комбинезоне ни пятнышка, сверкает, как новенький пенни. Еще и начал сразу — вот тут у вас не так, да не эдак, вот я в книжках читал… Ну, конечно, ребята его задевали, а он — огрызаться, да еще так дерзко, будто в нем смелости как воды в Лагане. А как узнали, что Пирри его родной дядя, так Кеннет на него взъелся, все намекал — мол, на что ты без дядьки-то годен будешь, только из-за него такой смелый. Томми Эндрюс из-за этого кипел, как чайник на плите.       Мистер Эндрюс слушал рассказ отца с улыбкой, поглядывая на Мэри. Отец тем временем разошелся:       — И вот однажды, уже к концу смены, бежит ко мне Пэдди Коротышка со всех ног и говорит, что Томми Эндрюс Кеннета на бой вызвал, да еще поддел, что тот никогда не пойдет, потому что начальства боится. Я думаю — совсем парень свихнулся, мало того, что Кеннет был на десять лет старше, он ведь чистый медведь, кулачищи пудовые и никто никогда с ним сладить не мог, а начальства он никогда не боялся. Пошел, я значит с Пэдди парня спасать, а в цеху уже толпа. Они и вправду куртки поснимали и сцепились.       Мистер Эндрюс кивнул, подтверждая слова отца, его улыбка стала еще шире.       — Все думали, Кеннет его быстро уложит, но бой затянулся, а Кеннет даже пропустил с пяток хороших ударов. Кое-кто даже на Томми Эндрюса начал ставить деньги.       Отец сейчас весь был в воспоминаниях. Даже распрямился, расправил сейчас плечи. Мэри посмотрела на мистера Эндрюса и представила его шестнадцатилетним юношей, дерзким и задиристым. Выходит, ему тогда было столько же лет, сколько Джеймсу.       — Но, конечно, Кеннет его все-таки уделал, — отец усмехнулся, а Мэри не удержала огорченного вздоха. В ее воображении мистер Эндрюс заслуживал победы хотя бы за свою смелость. — Несколько раз Томми Эндрюс оказывался на полу, но вместо того, чтобы угомониться, кое-как вставал, а после очередного раза сказал, что Кеннет может положить деньги, которые на него поставили, себе в копилку на башке, да еще и умудрился напоследок хорошенько двинуть тому в нос. У нас чуть животы не лопнули со смеху, а Кеннет разозлился не на шутку, размахался кулаками и пришлось его оттаскивать, а то пришлось бы Пирри объявлять траур по племяннику.       Мистер Эндрюс прямо жмурился от удовольствия.       — Ладно, уделал он меня здорово. Но скажи, у меня все-таки был шанс, Джим?       — Может и был. Небольшой. Кеннет все потом ждал, что его уволят, но никто так и не пришел разбираться, а мы все модника зауважали, что не нажаловался.       Отец рассмеялся. Мистер Эндрюс тоже, потом поднялся из-за стола, чуть качнувшись.       — Хорошо, что мы вспомнили, какими были, Джим. Иногда это забывается, да? Я помню, как ты собирался жениться.       Отец нахмурился, опустил голову. Мама посмотрела на мистера Эндрюса, будто молча прося его замолчать, но он на нее не смотрел.       — Я даже тебе завидовал, когда ты рассказывал о своей Кэтрин, о том, как она тебя любит и какая она замечательная.       В наступившей тишине слышно было, как отец скрипнул зубами. Мистер Эндрюс посмотрел на Мэри.       — Мне, пожалуй, пора. Не забудь, Джим, заглянуть в понедельник, тебя будут ждать.       Он похлопал отца по плечу.       — Еще раз прошу прощения за столь неожиданный поздний визит. Мэри, проводите меня до двери?       Мэри вскочила, запахнула на груди шаль. Мистер Эндрюс вышел в гостиную и начал надевать пальто, поглядывая по сторонам. Его взгляд упал на раскроенное пальто на столе — мама весь день пыталась колдовать над ним.       — Мэри… — он смущенно кашлянул. — Я завтра выпишу вам премию. Но деньги возьмите сейчас. Купите, пожалуйста, себе пальто.       — Я… — начала было Мэри, и директор прервал ее:       — Я все равно собирался. Вы отлично работаете, скоро Рождество. Это обычная практика, уверяю вас, — он достал из внутреннего кармана бумажник и наконец посмотрел на нее. — Кому будет лучше, если вы подхватите пневмонию?       Наверное, ее взгляд был слишком красноречивым, потому что мистер Эндрюс, вздохнув, добавил:       — Хорошо, считайте это авансом. Я распоряжусь в понедельник все оформить официально.       Мэри вновь приоткрыла рот, чтобы сказать, что ей ничего не нужно, что это лишнее, что… Сердце сильно стучало и было жарко — от стыда и неловкости.              — Надеюсь, этого хватит, — мистер Эндрюс вытащил из бумажника и положил стопку банкнот на стол, посмотрел на нее и добавил: — Ну давайте бухгалтерия будет удерживать из вашей зарплаты небольшую сумму в счет этой, — он запнулся, — премии.       — Уберите деньги, сэр, - сказала Мэри, чуть не плача. — Пожалуйста.                    Он сильно покраснел, глядя ей в глаза. Вздохнул, взял деньги и кое-как запихал их в бумажник.       — Извините.       Мэри открыла дверь. В лицо дунул порывистый колючий ветер. Все снаружи казалось холодным и безжизненным. Мистер Эндрюс шагнул за порог во тьму. Спустился по небольшим ступенькам к дороге, потом вдруг резко обернулся.       — Я понимаю, как все это выглядит неловко, Мэри. Но вам нечего стыдиться. Скорее уж мне…       Он повертел в руке шляпу. Мэри запахнула шаль на груди сильнее, холод безжалостно и быстро пролезал через одежду к телу. Мистер Эндрюс, обеспокоенно взглянув, шагнул к ней, поднялся по ступенькам, заслоняя от ветра.       — Мэри, позвольте мне помочь.       — Сэр, — Мэри опустила взгляд на его ослабленный галстук. — Спасибо, но вам пора идти, правда.       Мистер Эндрюс помолчал.       — Хорошо. Вы… Вы зайдите в понедельник ко мне. Надо поговорить насчет вашего отца и…       — Мэри? — раздалось за их спинами, мистер Эндрюс резко обернулся и Мэри увидела за его плечом Эйдана Броуди, кутающегося в куртку. Из замотанного шарфа виднелся его нос и глаза, и даже в темноте было видно, как они сверкают.       Все молчали. Было тихо. Мэри слышала, как ветер шелестит невидимой в темноте старой газетой, гоняя ее по улице, как гудят кроны деревьев. Сколько это длилось? Эйдан сделал шаг в их сторону, слабый свет из коридора осветил его лицо, будто каменное, только глаза жили на этом лице, переливались всполохами.       — Представишь нас, Мэри? — спросил мистер Эндрюс.       — Да, — сказала Мэри. За всю ее жизнь всего испытанного стыда не хватило бы, чтобы хоть немного описать этот вечер. — Это мой…       Она хотела сказать «друг», но Эйдан прервал ее.       — Жених, — отрывисто сказал он. — Я ее жених.