11. Холодно

             Родной дом встретил Мэри холодом и темнотой. Дверь была закрыта, она на ощупь нашла ключ под провалившейся половицей на крыльце. Шагнула в темный коридор, постояла с минуту, пока не привыкли глаза, уже чувствуя противно щекочущую грудь тревогу.       — Мама? — произнесла она шепотом, настороженно вглядываясь в темноту, хотя знала, что дом пуст. Никто не ответил. Камин не горел.       Мэри сняла пальто и взяла со стола в гостиной еле тлеющую керосиновую лампу, стоящую в кастрюле — мама так всегда оставляла, боясь пожара. Диван, где обычно спал Джеймс, пустовал, а на кухне не видно было света. Мэри заглянула к мальчикам в спальню — Билли и Олли спали, прижавшись к друг другу, накрытые двумя одеялами. Ей стало ясно — Джеймс и мама ушли ее искать, а отец… Отец наверняка где-нибудь напивался. Она умылась, переоделась, застирала блузку от пятен крови, вскипятила чай. Выглянула на улицу, сделала несколько шагов вниз, ежась и вглядываясь в темноту. Хай-Сент спал, только поднявшийся ветер гудел среди закопчённых печных труб. Между домами напротив трепало ветряными порывами забытые на бельевой веревке растянутые кальсоны. Мэри удержала себя от того, чтобы не пойти искать Джеймса и маму. Они бы наверняка разминулись, вдобавок Мэри смертельно устала и замёрзла. А еще ей было страшно идти одной в эту холодную тьму… Глаза слипались, она чуть было не споткнулась в коридоре.       Как бы не было ей совестно, она разожгла камин, вернулась в остывшую спальню, которую делила с мальчиками, надела еще одни шерстяные носки, завязала шаль на груди, и только потом залезла под одеяло на самый краешек кровати, блаженно вздохнув. Хоть бы мама с Джеймсом побыстрее вернулись! Как они, наверное, волнуются за нее. Олли завозился во сне и вдруг яростно зачесал голову, Мэри успела было подумать, что надо осмотреть ему завтра волосы, не подхватил ли он опять вшей, и провалилась в пустоту, где не было ничего, только бесконечная усталость. На мгновение, когда она уже теряла связь с реальностью, падая куда-то глубоко, в ушах всплыла строчка стихов, сказанная тихим мужским голосом:

Ты улыбнулась — пред тобой

Сапфира блеск погас:

Его затмил огонь живой,

Сиянье синих глаз.

***

      Пробуждение было непривычным. Мэри просыпалась медленно, постепенно, выплывая из мягких объятий сна, чувствуя приятную истому во всем теле. Это было так непохоже на ее обычный резкий рывок в кровати при громком звоне будильника, от которого потом неприятно кружилась голова и слегка тошнило. Она с тихим стоном удовольствия вытянулась в теплой постели, двинула ногой в сторону и с удивлением открыла глаза — кровать была пуста. Солнечный свет заливал комнату через ветхие занавески, подсвечивая золотом медленно танцующие в воздухе частички пыли. Обычно она вставала затемно, и вид освещенной комнаты показался ей непривычным, даже волшебным. А сама спальня стала уютной, несмотря на старые занавески и мебель. Мэри подняла голову от подушки, зевнула, с сожалением отпуская сладкую истому, наполнявшую тело. Она в кои то веки выспалась, и собственное тело было благодарно ей, наливалось силой.       Запоздалое беспокойство пришло вместе с осознанием — она проспала работу! Мэри с ужасом было вскочила, потом вспомнила, что мистер Эндрюс просил ее не приходить, но успокоения это не принесло — он мог забыть предупредить об этом, и ей поставят прогул. Да и не привыкла Мэри О'Брайан пропускать работу по каким бы то ни было причинам. А может быть, он наоборот разозлится, как в тот первый раз, когда он дал ей выходной, а она заявилась на работу.       Но через мгновение новая волна стыда и беспокойства охватила ее — мама и Джеймс наверняка искали ее до самого утра. Мэри заправила постель, надела поверх ночной рубашки вязаную жилетку и вышла из комнаты.       В гостиной Олли, высунув кончик языка от усердия, что-то рисовал куском угля на маленькой дощечке. Билли сосредоточенно сосал указательный палец, наблюдая за братом. Мэри мягко потрепала братьев по вихрастым макушкам, вытащила слюнявый палец Билла из его рта и заглянула на кухню. Мама вязала у окна кружевной воротничок — один из редких в последнее время заказов.       Она подняла голову, солнечный свет упал на ее лицо, и Мэри с сожалением и болью в очередной раз увидела, как мама быстро стареет, какими тусклыми становится ее некогда яркие голубые глаза, какими тонкими губы, как морщится и сереет кожа на шее.       — Доброе утро, мама. Ты не разбудила меня…       Мэри поставила на еще горячую плиту чайник, присела напротив матери, опустив взгляд. Предстояло объяснить, где она была ночью, и извиниться за то, что заставила волноваться. Мамины тонкие пальцы с красными стёртыми от стирки костяшками быстро и ловко перебирали крючки с нанизанными на них тонкими белыми нитями. Она связала всего два ряда, но уже было видно замысловатый узор.       — Ты так сладко спала, — Кэтрин отложила кружево и встала, подошла к кухонному буфету. Пока Мэри собиралась с мыслями, мама вернулась, поставила перед ней небольшую корзину, совсем новую, покрытую лаком — у них такой не было. Из корзины пахло так, что у Мэри мгновенно свело челюсти, пришлось сглотнуть вмиг накопившуюся слюну. Она протянула руку и сняла покрывающую корзинку клетчатую салфетку, увидела что-то круглое, яркое и оранжевое, от чего исходил этот свежий сладкий запах.       — Что это? Откуда? — Мэри взяла в руку крупный апельсин, а это был именно он, тяжелый и теплый, словно налитый солнцем.       — Мама?       Кэтрин вздохнула и сказала:       — Рано утром с верфи пришел посыльный. Принес это и записку от мистера Эндрюса. У тебя сегодня выходной, Мэри, и я не стала тебя будить. И с этой девочкой, с Самантой, все хорошо. Извини, что я прочла, но она была не запечатана.       Мэри опустила голову, надеясь, что мама не увидит ее покрасневших щек. Мистер Эндрюс ничего не забыл, и ей в самом деле не нужно сейчас бежать на работу. Она поднесла апельсин к носу, глубоко вдохнула этот живой яркий запах. Голова слегка закружилась, рот наполнился вязкой слюной.       — Там еще шоколад и яблоки, — сказала мама. Она вздохнула, погладила ладонью скатерть на столе, расправляя торчащие крохотные затяжки. Мэри вспомнила — это Билли баловался вилкой. — Дочка… Я знаю, что вы искали Саманту. Знаю, что ты хотела помочь.       Мэри опустила глаза на теплый бок апельсина, который держала в руках. Бугристая кожица щекотала кончики пальцев. Кэтрин прокашлялась.       — Но ты была с мужчиной наедине. Ночью. И эта посылка…       — Мама, — Мэри прервала ее, не поднимая глаз. — Неужели ты думаешь, что…       — Нет, — Кэтрин покачала головой. — Я тебе верю, я знаю тебя, милая. Но другие… Это может испортить тебе жизнь, понимаешь?       Мэри горько усмехнулась.       — Испортить? Чем? Сплетнями и слухами? Разве мне станет хуже, чем сейчас, мама? Всем нам станет хуже? — она почувствовала, как в горле встал комок, мешавший дышать, сжимающий шею до острой боли, словно швейными иглами кололи. Но посмотреть маме в глаза не было сил. — Мне все равно, что там будут говорить миссис МакАртур и другие, пусть хоть весь Хай-Сент судачит! Мистер Эндрюс — добрый, хороший человек, и мы спасали несчастную девушку, которую обманул и бросил какой-то негодяй. Мне ни за что не стыдно, ни за одну минуту, проведенную с ним. Он никогда не позволит себе… Никогда… Она замолчала, сердито вытерла выступившие горячие слезы, наконец взглянула на маму — и вдруг увидела в ее больших синих глазах молчаливое и полное понимание. Словно мама знала и чувствовала все, что происходило сейчас в ее душе. Щеки загорелись от стыда, от этой откровенности, от того, что Мэри не могла скрыть от матери то, что скрывала от самой себя. Кэтрин протянула руку и погладила ее по плечу.       — Мэри… Я не буду тебе ничего говорить, ты сама все понимаешь. Тебе нельзя с ним общаться, — голос ее перешёл на шепот. — Даже думать о нем нельзя, дочка.       «Нельзя, — повторила Мэри про себя. — Даже думать нельзя…»       — Нужно отправить посылку назад, — твердо сказала Кэтрин. — И больше не говори с ним, Мэри.       — Мама! — звонкий голос заставил из обеих вздрогнуть. — Что это, мам?!       Олли стоял в дверях с открытым ртом и блестящими огромными глазами, смотрел на корзину и на апельсин на столе.       — Это апельсин?       Он резво подбежал к столу, задыхаясь, восторженный и весь сияющий. Стоптанные толстые носки сползли с его пяток и забавно вытянулись на носках, и Олли был словно в клоунских ботинках.       — Настоящий апельсин?       Мэри посмотрела на маму, та только покачала головой и произнесла словно через силу:       — Это не наши апельсины, Олли. Я это сейчас отнесу.       Улыбка мигом пропала с худого маленького лица.       — Не наше? А почему тогда… Правда, не наше?       У него огорчённо опустились уголки губ, лицо на глазах посерело, стало уставшим, сумрачным, как у маленького старичка. Он умоляюще посмотрел сначала на сестру, потом на мать.       — Мама, а можно я хотя бы потрогаю его? Потрогаю и все? Я никогда их не трогал.       Тонкая ручка Олли с длинными, как у маленькой обезьянки пальцами, цепко обхватила апельсин.       — Ух, какой он тяжелый… — Олли с восхищением приподнял фрукт над столом. — Ого-го. Мэри, смотри какой он красивый! Как маленькое солнышко!       Кэтрин отвернулась к окну, но Мэри успела увидеть на ее глазах слезы.       — Можно я понюхаю, мама? Мэри? Можно понюхать?       Мэри поднялась, поджав губы, взяла с небольшой тумбы у печки кухонный нож. Олли смотрел на нее, приоткрыв рот. Мэри положила апельсин на тарелку и разрезала, на дно тарелки потек мутный желтоватый сок. В воздухе запахло так сильно, что свело скулы.       — Зови брата, Олли, — сказала Мэри. — Сейчас мы все попробуем апельсин. А еще есть шоколад и яблоки.       — Ура! — счастливый Олли помчался в гостиную, а Мэри разрезала апельсин на дольки, потом достала из корзины две плитки шоколада и открыла одну. Кэтрин молча наблюдала за ней, и так же молча смотрела потом, как шумно и радостно мальчики ели лакомства. Мэри съела только одну дольку апельсина, оставив остальное братьям. Ей и так повезло несравненно больше — она ела его второй или третий раз в своей жизни, а когда им доведётся еще раз отведать апельсинов, неизвестно. Да и доведётся ли?

***

      Мэри помогла матери, все время молчавшей, с обедом и уборкой, и решила после обеда навестить Саманту. Она сказала об этом маме, та кивнула, и они вместе приготовили для Саманты бутылку воды, куда добавили немного апельсинового сока и сахара, баночку с горячим куриным бульоном, и несколько ломтей хлеба. Мэри сложила все в сумку и отправилась в город. Ветер утих, но на улице все равно все казалось холодным и промозглым, и сам воздух был неприятно влажным. Вдобавок солнце, порадовавшее было с утра, скрылось за тучами. Дороги, крыши домов и деревья — все было блестящим от влаги. По дороге ей встретилась миссис МакАртур — они поздоровались, и Мэри показалось, что соседка проводила ее насмешливым взглядом. До центра города она добралась с двумя пересадками на трамваях. Людей на улицах было очень много, несмотря на погоду, все торопились куда-то, сновали машины, гудели сигналами, запряжённые экипажи бестолково толкались на перекрестках, мальчишки-газетчики громко выкрикивали заголовки.       К огромному серому зданию больницы Мэри подходила со смятением. Пустят ли ее к Саманте? Вряд ли ее кто-то запомнил, а объяснять, что она была здесь прошлой ночью с мистером Эндрюсом, и вообще как-то использовать его имя ей не хотелось. Но все вышло лучше, чем она надеялась — молодая хорошенькая девушка за стойкой в большом холле улыбнулась ей, назвала номер палаты, выдала белый халат и попросила только расписаться в журнале посещений. Мэри поднялась по широкой больничной лестнице, мраморные ступени которой были покрыты красным толстым ковром. На стенах висели в тяжелых солнечных рамах портреты каких-то медицинских светил, на лестничных пролётах в углах зеленели пальмы в огромных кадках. Всего этого в ночной визит она не запомнила, наверное потому что они заходили с другого входа. Теперь же больница производила на нее впечатление дворца. По коридорам бродили пациенты, в основном женщины, одетые в роскошные домашние халаты. Кто-то из них прихрамывал, кто-то морщился, передвигая ноги, но почти у всех были холеные розовые лица, совсем не больные, не бледные. Эта больница совсем не походила на благотворительную лечебницу для бедных на соседней от Хай-Сента улице. Мэри бывала там, когда туда попадал Билли. Там все были словно привидения — белые и прозрачные.       У нужной палаты она остановилась. Оглянулась на длинный пустой коридор, глубоко вздохнула и постучалась. Никто не ответил, и Мэри приоткрыла дверь. В палате стояла только одна кровать у большого окна, легкие занавески пускали внутрь много света, несмотря на дождливое белфастское небо. Коврик у кровати, шкаф и букет цветов на тумбочке придавали палате почти домашний уют, и только запах лекарств и поднос с флаконами выдавал больничную реальность. Саманта лежала на этой одинокой кровати, накрытая одеялом, ее тело почти не возвышалось над матрасом. Она услышала тихий шум шагов, медленно повернула голову — и Мэри улыбнулась ей, с облегчением увидев, что Саманта уже не такая мертвенно бледная, страшные синие круги под глазами слегка поблекли. Но выглядела подруга очень слабой, даже сил улыбнуться у нее не было — только дрогнули уголки губ.       — Как ты себя чувствуешь? — Мэри дотронулась осторожно до руки Саманты, на ее истонченном лице дрогнули брови, и Мэри торопливо добавила: — У тебя что-то болит?       — Нет… — прошептала Саманта. — Просто нет сил. — Тогда не буду тебя долго беспокоить, — Мэри достала из сумки гостинцы и положила их на тумбочку. Предложила воды с соком, Саманта кивнула, и Мэри напоила ее.       — Тебе всего здесь хватает? — она провела ладонью по рыжим волосам Саманты, как будто тоже потерявшим цвет. — Я буду приносить еду, пока ты не поправишься.       — Не нужно, Мэри, — Саманта благодарно посмотрела на нее. — Меня кормят и хорошо ухаживают… Ты и так много для меня сделала. Если бы не ты и не мистер Эндрюс… Доктор мне рассказал…       Она прикрыла глаза, лицо исказилось, как от невыносимой муки. Мэри представила, каково это было — умирать в свои двадцать лет в том страшном доме, истекать кровью на грязной кровати, будучи преданной и униженной, зная, что никто не поможет….       — Теперь все будет хорошо, — она стиснула слабую, безвольную руку. — Слышишь, Саманта? Все будет хорошо.       Ее саму царапнули собственные банальные слова. Тяжело будет жить после такого предательства, такой боли. Саманта еле слышно, с трудом вздохнула. Из уголков ее глаз скатились крохотные капли слез, сверкнувшие на солнечном свету.       — Нет, Мэри. Теперь я детоубийца. На мне теперь грех.       — Бог тебя простит, — Мэри одобрительно улыбнулась. — Он милосерден и добр, Саманта.       — У меня больше не будет детей, — Саманта положила руку на свой втянутый живот, покрытый одеялом. — Доктор не хотел говорить, но я и так поняла. Так мне и надо, я этого недостойна. Но как же его жалко, моего малыша…       Саманта беззвучно заплакала, а Мэри опустила глаза на носки своих туфель. Жалость, от которой было больно, растекалась внутри, сдавила желудок, легкие, не давала дышать. И если ей стало так плохо, что же чувствует Саманта сейчас? Сама Мэри о замужестве и детях всерьез еще не задумывалась, только представляла ненадолго, стесняясь своих мыслей, какими славными они будут и как она будет их любить.       Она даже не могла представить, каково это — осознать, что у тебя никогда, совсем никогда не будет детей… Как же так, это все равно, что убить в женщине саму ее суть, ее главное предназначение. Мэри глубоко вздохнула, не замечая, что Саманта бессильно закрыла глаза. Нет, это неправильно так думать. Даже если у Саманты не будет детей, ее жизнь не кончится, она сильная и умная девушка, она найдет свое призвание, найдет смысл жизни. Неужели Господь создал женщин только для продолжения рода? А как же те девушки, которые сейчас учатся в университетах, те, которые смело борются за права женщин, как же Эммелин Панкхерст, про которую Мэри недавно прочитала в газете — непримиримая, воинственная, никогда не сдающаяся? Для них материнство не главное в жизни, главное — борьба и свобода.       Но она помнила, как они болтали с Самантой, еще когда Мэри работала в копировальном отделе, и как подруга изредка по-доброму насмешливо и в то же время робко говорила о своей будущей семье и детках — будто боялась спугнуть эти мечты. Нет, не политические права и не борьба нужны были Саманте…       Она услышала тихий вздох и заставила себя подавить внутри жалость, которая так и норовила вырваться наружу слезами.       — Ты знаешь, приходил папа и сестренки, — тихо сказала Саманта. — Кажется, он даже обрадовался, что я жива. Чуть не расплакался. Я не знала, что он так любит меня, он всегда был такой строгий… А я его так опозорила.       Мэри проморгалась, чтобы скрыть слезы.       — Перестань. Он все поймет, поддержит тебя, дай ему время. Главное, что ты жива, Сэм. И будешь жить. Тебе надо помочь сестрёнкам вырасти, и отцу тоже помогать. Ты же им вместо мамы.       Возможно, Мэри показалось, что лицо Саманты немного разгладилось. Да, надо почаще говорить ей младших сестрах, о ответственности перед ними, о том, как они переживают и любят ее. Они поговорили еще немного, и Мэри, увидев, как Саманта делает все более длинные паузы, поднялась стула.       — Я навещу тебя в выходной. Постарайся спать побольше, хорошо? Не думай о плохом.       Саманта кивнула.       — Спасибо тебе, Мэри. За все.       Мэри вышла из палаты, аккуратно закрыв за собой дверь. Медная ручка двери показалась ей ледяной. Она пошла по коридору к лестнице, украдкой дыша в кулак, растирая пальцы. Наверное, это от переживаний — этот странный холод в руках…       Спустившись, она повесила халат в гардеробе, направилась было к двери, бросила взгляд в сторону, туда, где от холла отходил влево широкий коридор, и остановилась как вкопанная. Она увидела мистера Эндрюса и доктора О’Конелла, о чем-то озабоченно переговаривающихся. Мистер Эндрюс, хмурясь и внимательно слушая доктора, покачал головой, достал из внутреннего кармана пиджака чековую книжку и быстро заполнил ее. Он оторвал чек и протянул доктору, потом похлопал того по плечу. Мэри суматошно отвернулась, размышляя, стоит ли ей подойти поздороваться. Решила, что все же не нужно, мистер Эндрюс занят разговором и вообще… Она вспомнила их ночную прогулку, щеки зарделись. Но не успела она сделать и шага к двери, как позади раздалось радостное и громкое:       — Мэри!       Она оглянулась. Мистер Эндрюс, улыбаясь, шел ей навстречу, и Мэри сделала глубокий вдох, стараясь унять волнение.       — Я очень рад вас видеть! Вы, верно, пришли навестить вашу подругу?       Мэри поздоровалась и кивнула, украдкой глянув на его лицо — мистер Эндрюс выглядел уставшим и даже похудевшим. Но улыбался он радостно, и в глазах у него то и дело вспыхивали яркие искорки.       — А я заехал справиться о ее здоровье. Доктор сказал, опасность миновала.       Мэри подумала, что он мог спросить о Саманте по телефону, а заехал наверняка затем, чтобы передать доктору чек. Судя по тому, как он слегка нервно поправил галстук — новый, темно-синий, так оно и было. Мистер Эндрюс не умел врать.       — Да, я пришла навестить ее, — Мэри сжала в руках ручку корзинки. — Саманта очень благодарна вам за помощь. Доктор ей рассказал, что мы с вами искали ее.       — В первую очередь, ей нужно благодарить вас. Если бы не вы… — мистер Эндрюс вздохнул, потер мизинцем правую бровь. — Мэри, может быть, прогуляемся немного? Мне нужно кое-о чем вас спросить.       Мэри украдкой огляделась, словно собиралась сделать что-то дурное, и некстати вспомнился разговор с мамой утром. Но все же она кивнула. Мистер Эндрюс не стал бы говорить о пустяках. Они вместе вышли из больницы, он открыл перед ней дверь, и они направились по гравийной дорожке, ведущей в большой ухоженный больничный сад. Солнце вновь вышло из-за туч, бледное, осеннее, согревало все вокруг робким теплом.       Мистер Эндрюс молчал некоторое время, хмурился, прикусывал губу. Мэри поняла, что разговор ему в тягость, и он не знает, как его начать. Наверняка это касается Саманты… А может быть, ее самой? Может быть, она что-то сделала не так? Мэри сделала вид, что ее очень интересуют подстриженные кусты рододендронов, растущие по бокам дорожки, на которых вместо летнего цветочного великолепия остались лишь подсохшие кисточки и увядшие листья. Она вытянула руку, касаясь ладонью прохладных листьев.       — Спасибо вам за утренний подарок, сэр. Мальчики были очень рады. Но все же не стоило.       Он махнул рукой.       — Пусть порадуются. И хорошо, что вы, в конце концов, немного отдохнули, — он улыбнулся, быстро глянув на нее, но снова сразу помрачнел. Дорожка огибала огромную раскидистую иву, чьи длинные ветви низко свисали, и они одновременно чуть пригнулись, проходя под ними. Высокий мистер Эндрюс все же задел ветки головой и отряхнул шляпу от посыпавшихся сухих листьев, не снимая ее с головы.       — Мэри, — он откашлялся. — Я вынужден спросить у вас что-то очень деликатное, так что извините меня заранее. Но мне необходимо это знать, чтобы предпринять кое-какие действия.       — Я слушаю, сэр.       Он слегка поморщился, и Мэри вспомнила прошлую ночь на мосту, и его слова о том, как ему не нравится это официальное обращение. Может быть, мистер Эндрюс и хотел что-то сказать по этому поводу, но промолчал, только сорвал с ближайшего куста лист и принялся скручивать его в руках. Потом бросил его на дорожку, отряхнул руки и повернулся к ней:       — Мэри, ваша подруга, Саманта, она рассказывала что-нибудь о Уортинге? Если конкретнее — сделал ли он ей предложение, перед тем как… — он запнулся. — Перед тем, как…       Он так и не договорил, а Мэри захотелось приложить прохладные и влажные от росы руки к зардевшимся щекам. Пару мгновений она боролась со смущением, осознавая, почему мистер Эндрюс спрашивает это. Ее глупое стеснение сейчас было ни к чему.       — Нет, сэр. Он ничего не предлагал.       — Вы уверены? — мистер Эндрюс чуть склонил голову набок, уже знакомым ей движением. — Потому что если нет, у меня нет никаких возможностей заставить его ответить.       — Я уверена, — Мэри посмотрела ему в глаза. — Но я думаю, сэр, что, зная всю правду, вы вполне можете привлечь его к ответу. Какая разница, делал ли он ей предложение?       Мистер Эндрюс глубоко вздохнул.       — Если он не делал предложения, и если не сделал это насильно…       — Сэр, он обманул ее! — Мэри прервала его, стиснула шершавую плетёную ручку корзинки двумя руками до скрипа. — Этот негодяй обесчестил ее и бросил!       Мистер Эндрюс отвернулся, она услышала, как он шумно втянул носом воздух. Он сделал паузу, а потом повернулся к ней и с расстановкой, почти спокойно сказал:       — Мэри, вы думаете, я не хочу избить его каждый раз, когда вижу? Не хочу выгнать с верфи взашей с волчьим билетом?       — Так сделайте это! — Мэри не отрывала от него взгляда. — Поколотите, выгоните! Вы же можете?       Мистер Эндрюс качнул головой.       — Не могу. Я не могу избить его, Мэри, и не могу уволить. Я хочу поступить по закону. Вдобавок, Уортинг — член профсоюза, они меня живьем съедят.       Мэри кивнула с горькой усмешкой.       — А еще он хороший чертежник. А вам и так не хватает толковых людей, да, сэр?       Лицо у мистера Эндрюса буквально вспыхнуло — не только щеки, даже лоб и подбородок резко стали наливаться красным цветом.       — Да, черт возьми! Он хороший чертежник и отвратительный человек. Но за это не увольняют, Мэри!       Мэри сглотнула. Ей очень захотелось расплакаться от обиды за Саманту, из-за этой несправедливости, из-за своего… разочарования?       — Значит, она сама виновата, сэр?       — Я этого не говорил! — мистер Эндрюс вскинул голову. Глаза у него были непривычно злыми.       — Но он же ни при чем. Он продолжит работать, веселиться, соблазнять девушек. И ничего ему не будет, — Мэри с трудом вновь сглотнула, но болезненный спазм в горле только усилился. — Доктор сказал вам, что Саманта больше не сможет иметь детей, сэр? Никогда.       Его лицо сразу стало немного растерянным. Он отвёл взгляд в сторону, поправил галстук, чуть оттянул его вниз.       — Нет. Не говорил.       — Впрочем, за это ведь тоже не наказывают, — Мэри натянула на лицо слабую усмешку. — Извините, мне нужно идти. До свиданья.       Она повернулась к больнице, уже почти не видной за раскидистыми липами. Мистер Эндрюс остался позади, и она слышала, уходя, как он выругался вполголоса.

***

      Еще по дороге домой она начала себя ругать. В первую очередь за то, что слишком часто Мэри сомневалась в своих делах и поступках, и, поразмыслив, меняла свое отношение к чему-либо. Жаль, что иногда это происходило после того, как она уже наговорила лишнего. Как хорошо и удобно быть всегда и во всем правой…       Вот и сейчас, сидя в трамвае и глядя на вечернюю улицу, на блики садящегося солнца в витринах и снующих людей, она вновь и вновь вспоминала весь этот неудобный разговор.       И приходила к выводу, что она самая настоящая дура.       Конечно, негодяй Уортинг заслуживал увольнения и даже избиения, она бы сама с удовольствием поколотила его. Но она буквально потребовала наказания для него от мистера Эндрюса. Еще и обиделась, совершенно по-глупому, как капризная девочка! Он ведь так многое сделал, сам искал Саманту, ездил ночью в тот ужасный дом, рисковал, и сейчас привез чек доктору на содержание Саманты в этой дорогой больнице… И он вовсе не обязан был так поступать! А сколько он сделал для нее самой, для ее семьи, для Билли и для отца, и как она его отблагодарила? Высокомерно указала на то, что он должен нарушить закон, избить и уволить этого негодяя, создать себе проблемы…       Какая же она дура, дура! Мэри притопнула ногой от досады на себя, и сидящая напротив девочка-подросток, скромно одетая, лет шестнадцати, удивлённо глянула на нее. У девочки по всему лицу темнели разноразмерные веснушки, будто какой-то ребенок шаловливо разукрасил ей курносое круглое лицо коричневыми пятнышками. Мэри неловко улыбнулась и встала — трамвай подъезжал к ее остановке. Уже подходя к дому, она увидела Эйдана Броуди, который стоял, опершись на заборчик спиной, сунув руки в карманы брюк. Его голова была опущена, кепка — низко надвинута на глаза, и он не заметил ее, пока она не подошла совсем близко.       — Здравствуй, Эйдан, — сказала Мэри.       — Привет, — он улыбнулся, выпрямляясь. — Тебя сегодня не было на работе, вот я и зашел узнать, не стряслось ли чего. Твоя мама сказала, что ты скоро вернёшься.       Мэри кивнула.              — Зайдешь на чай?       Эйдан покачал головой.       — Нет, спасибо. Может, прогуляемся немного?       Мэри оглянулась на дом, потом взглянула на небо — ранний вечер только опускался на город. Она успеет помочь маме с ужином и погладить платье на завтра.       — Хорошо.       Они неторопливо пошли вместе вверх, туда, где улица Хай-Сент делала небольшую дугу вправо, поднимаясь на холм. На котором, чуть поодаль от домов, стоял Джиггинс-холл, где они с Эйданом когда-то отплясывали джигу. Миссис МакАртур кивнула им, подметая крыльцо перед своим домом, дымя неизменной сигаретой. На ее поношенном халате пестрели розовые фламинго.       — Мэри, — Эйдан повернул к ней голову. — Мы тут с Джеймсом поболтали. Он сказал, что хочет уехать в Америку.       — Да, — Мэри кивнула. — Но вряд ли у нас получится скопить денег ему на билет.       — Ну, попробовать всегда можно.       Эйдан пнул ногой пустую консервную банку, она, подпрыгнув, взвилась вверх вместе с грязью, которая вылетела изнутри.       — Знаешь, я ведь тоже хочу туда уехать. Родители не против. Отец даже обещал помочь с деньгами на переезд. — Мэри посмотрела на него — Эйдан смотрел вдаль, на холм, куда убегала улица. Лицо у него было спокойным и уверенным.       — Надеюсь, у тебя получится, — искренне сказала она.       — Я уже все рассчитал, — тихо, но уверенно, под стать своему лицу ответил Эйдан. — Года через полтора-два. Мой кузен Уильям, помнишь его, сын тети Маргарет, уехал туда пять лет назад. Работает сейчас в Бостоне на военной верфи.       Он вновь пнул банку, отлетевшую вперед от прошлого удара и подкатившуюся назад к его ногам. Мэри увидела полустертую надпись на ее боку — сардины в томатном соусе. Интересно, кто на Хай-Сент мог позволить себе такую роскошь? Большинство тех, кто более-менее хорошо зарабатывал, перебирались в нижний квартал. Там жил и Эйдан.       — Он хорошо получает, Мэри. И условия куда лучше, чем у нас. Он пишет, что в Америке много возможностей. Что там даже дышится по-другому.       Мэри еле заметно пожала плечами. Америка для нее была недостижима — это была чужая мечта, мечта многих людей, которые ее окружали, даже ее собственного брата, но сама Мэри О’Брайан даже никогда не представляла, что когда-нибудь уедет из Ирландии. Это было невозможно, даже если бы она хотела, ведь мама, мальчики, отец, дом, пусть бедный, но такой родной, были здесь, на продуваемой всеми ветрами Хай-Сент. И она никогда их не покинет.       — Я хочу, чтобы ты поехала со мной, — услышала она слова Эйдана.       Мэри остановилась.       — Что?       Эйдан не смотрел на нее, разглядывал эту банку из-под сардин, но голос его не дрожал, был ровным и спокойным, когда он повторил:              — Я хочу, чтобы ты поехала со мной. И там, в Америке мы поженимся. Но можно и здесь, до отъезда.       Мэри, нахмурившись, всмотрелась в его лицо.              — Что ты такое говоришь, Эйдан?       Его лицо было непроницаемым. Как будто он давно все решил и знал, что так и будет.       — Кузен обещал мне место на верфи. Ты тоже найдешь работу, и мы быстро встанем на ноги. А потом перевезём туда родителей, моих и твоих, и мальчишек тоже. Я буду помогать тебе заботиться о них, Мэри.       Она не знала, что сказать, только смотрела на него, а Эйдан продолжал говорить, наконец посмотрев на нее:       — Это шанс, Мэри. Вместе мы справимся. Я обещаю тебе, что я справлюсь, я обо всем позабочусь. Ты заслуживаешь большего, Мэри О’Брайн, — голос у него все же дрогнул. — Ты самая умная, добрая и скромная девушка из всех, кого я знаю. Я очень хочу, чтобы ты стала моей женой.              Он взял ее за запястье правой руки, потянул на себя. Мэри сначала поддалась ему, потом отняла руку и прижала ее к своей груди.       — Эйдан, послушай…       — Я не тороплю тебя, — сказал он, и Мэри увидела, что он начал волноваться, как дёрнулся у него сильно выступающий кадык и дрогнули губы. — Я буду ждать столько, сколько нужно. Но это шанс, Мэри. Реальный, настоящий шанс вырваться из всего этого, жить той жизнью, которую мы заслуживаем.       Он вновь протянул руку, но Мэри отступила на шаг.       — Эйдан, — она услышала, как дрожит ее собственный голос. — Ты хороший человек, ответственный, честный, надежный. Ты будешь хорошим мужем…       Он горько усмехнулся.       — И сейчас ты скажешь «но»…       Мэри покачала головой.       — Я не могу уехать. Мама не справится одна с мальчиками. И отец… Ты же знаешь.       — Я же сказал, мы заберём их. Эйдан шагнул к ней, протягивая руки, словно боясь, что она убежит.       — Когда? Через год, два, через пять лет? Все что угодно может случится за это время. Нет, я не могу оставить их, — Мэри посмотрела ему в глаза со страхом, боясь увидеть, как делает ему больно. — И потом… Эйдан, я не могу тебе врать, я не люблю тебя. Ты дорог мне как друг, но я не выйду за тебя. Не имею права.                    Эйдан неожиданно тепло улыбнулся ей, но взгляд у него изменился, потемнел. Мэри поняла — он готовился к ее словам. Он знал, что она это скажет, но все же ему было больно.       — Это не беда. Неважно. Главное, что я тебя люблю, Мэри. Я хочу заботиться о тебе, оберегать, и когда-нибудь заслужу твою любовь. Все равно заслужу. Ты мне веришь?       Он резко снял кепку и взлохматил свои темные кудри, явно, чтоб занять руки.       — Я не поеду, Эйдан, — тихо ответила она.       Он с улыбкой покачал головой.       — Ты упрямая, Мэри. Всегда была упрямой. Помнишь, как в школе ты заступилась за мелкого толстяка Стю, а тебя чуть саму не поколотили? А ты все равно стояла, еще и кулаками махала. Сама еле доставала до пупка его обидчикам.       — Помню, — сказала Мэри. — Кто-то же должен был за него заступиться.       Он тихо рассмеялся.       — Кто-то же должен, да. И ты всегда уверена, что этим кто-то должна быть ты. Должна заботиться о братьях, о отце, должна работать не покладая рук, должна, должна, должна…       Он сплюнул в сторону, уже не улыбаясь.       — А кто должен позаботиться о тебе? Порыв ветра с холма обдал их ноги холодом, мокрый шар перекати-поля промчался мимо, подпрыгивая на выступающих из земли белых камнях. Где-то скрипнула дверь, из приоткрытого окна донёсся детский смех. Здесь, наверху улицы, у последних домов не встречались прохожие. Это было к лучшему, Мэри бы не выдержала этого разговора, если бы увидела кого-то.       Эйдан молча смотрел на нее, а она ничего не отвечала. Ей хотелось, чтобы Эйдан ушел.       — Тогда я не уеду, — сказал он твердо, так, что она поняла — он и вправду не уедет. — Останусь здесь, с тобой.       — Уедешь, — Мэри почувствовала нарастающее раздражение, даже злость. — Ты не имеешь права меня шантажировать этим, Эйдан. Ты уедешь и будешь жить своей жизнью, и строить свое счастье.       Он покачал головой.       — Заставишь меня?       — Нет. Но общаться с тобой я не буду. Я никогда не заговорю с тобой и не посмотрю на тебя, ты для меня исчезнешь, — она говорила это и видела, как у Эйдана застывало лицо, но не могла себя остановить: — И это будет длиться годами. Хочешь потратить свою жизнь на это, — ради Бога. Но я не позволю собой манипулировать. Мне надоело быть доброй.       Она повернулась уходить, Эйдан произнес ей в спину:       — Мэри…       Что-то было в его голосе такое, что она обернулась. И ей тут же стало его жаль, невыносимо, и стало стыдно за себя — таким он стал растерянным, таким непривычно робким.       — Прости. Прости меня. Я просто хочу, чтобы у тебя все было хорошо.       — У меня все будет хорошо, — Мэри старалась говорить мягче, но голос еще срывался. — Эйдан, со мной все будет в порядке. Уезжай и будь счастлив.       Она вновь повернулась, и Эйдан обречённо и тихо сказал:       — Это из-за него?       Мэри остановилась, но не стала оборачиваться. Спина у нее заболела от напряжения, но она расправила плечи, выпрямилась еще сильнее. Чтобы сбросить с себя всю ту грязь, которую он сейчас скажет.       — Я же не слепой, Мэри. Я видел, как он на тебя смотрит… Как ты на него смотришь. Весь Хай-Сент треплется, что он тебя…       Она оглянулась, и Эйдан отшатнулся.       — Не смей. Не смей этого говорить.       Мэри сделала шаг к нему, с трудом сдерживаясь, чтобы не размахнуться корзиной и не огреть его по голове.       — Ты сделал мне предложение. Говорил о заботе, о любви, о нашем будущем, а теперь… Теперь ты говоришь, что я…       — Я этого не говорю! — Эйдан раскраснелся и комкал кепку в руке.       — А что ты говоришь?! Плевать мне на то, кто о чем треплется! Если для тебя важны эти сплетни, если ты веришь в это, то как ты вообще можешь предлагать мне выйти за тебя? Жить вместе, заботиться?!       — Я не верю! — вырвалось у Эйдана, он швырнул кепку себе под ноги. Глаза у него сверкали, волосы на висках намокли от пота. — Но ты стала другой, Мэри! Ты ходишь сама не своя, ты будто меня не слышишь, и все время далеко. А он тебя подвозит, присылает эти подачки…       — Он помог мне! — Мэри старалась из всех сил не раскричаться. — Он помог Билли, он помог Саманте, он платит за больницу, он пытался помочь отцу! И он ничего не просил взамен, он ни разу не сделал ничего оскорбительного. Он просто хороший человек, хоть ты в это и не поверишь. И я ему благодарна! Она замолчала, потому что слов не хватало. В голове была только одна мысль: «Он правда так думает? Правда считает меня способной на такое?»       — Я не должна оправдываться перед тобой, — сказала Мэри уже спокойнее. — Не должна ничего доказывать.       Эйдан бессильно вздохнул, переступил с ноги на ногу.       — Я не хотел тебя обидеть, — он протянул ей руку. — Пожалуйста. Я просто не знаю, что мне делать. Мэри посмотрела на его ладонь — широкую, с длинными пальцами, со въевшейся в складки черной слесарной смазкой и отвернулась.       — Мне надо помочь маме с ужином.       Она сделала несколько шагов вниз по улице, когда Эйдан Броуди глухо сказал ей вслед:       — Я все равно буду ждать тебя, Мэри. Всегда.       Она дошла до дому не оборачиваясь, постояла несколько секунд у двери, потом толкнула ее и вошла. В коридоре пахло жареным луком, а из гостиной доносились голоса мальчиков — Олли что-то с восторгом рассказывал о якорях, а Билли так же восторженно мычал. Такой обычный вечер ее обычной жизни. Бедной, убогой, безнадежной, но ее собственной, никому не принадлежащей. И все же что-то сегодня изменилось навсегда, и Мэри чувствовала это всем телом, внутри и снаружи. И она не знала, хорошо это или плохо.