10. Тепло

      Голова Саманты лежала на ее коленях. Тяжелая, словно камень, она почти до боли давила Мэри на бедра, тряслась и подпрыгивала, когда колеса машины наезжали на ямы.       Мэри старалась удерживать голову подруги ровно, но не всегда получалось, и при каждой тряске ей становилось очень страшно. Казалось, что это убьет Саманту, что ее голова, несмотря на тяжесть, очень хрупкая, что там внутри лопаются от тряски все сосудики и нервы.       Мистер Эндрюс то и дело оглядывался на них, даже в полумраке машины видно было, какой он бледный. Мэри кивала ему, и он вновь поворачивал голову к дороге. Еще когда он укладывал Саманту на заднее сиденье, Мэри увидела, что его руки и светлые манжеты рубашки перепачканы кровью, и он даже не стал ее оттирать — так они спешили. Кровь сейчас наверняка пропитывала и тот плед, в который Саманта была завернута, и сиденье машины под ней… Тяжелый сырой запах быстро заполнил салон машины, перебив даже запах бензина. Осознавать, что прямо сейчас из Саманты по каплям уходит жизнь, тоже было страшно. Её лицо казалась совершенно бескровным, никогда еще Мэри не видела ни у кого таких белых лиц. И кожа у нее было совершенно холодной.       Машина резко повернула, заставив Мэри обхватить Саманту за худые плечи, и самой вжаться в дверь машины.       — Простите, — хрипло сказал мистер Эндрюс. Они приближались к центру Белфаста, и Мэри поняла, наконец, куда они едут — здесь неподалеку находился Королевский госпиталь.       Когда машина затормозила у массивных чугунных ворот, ей показалось, что поездка из того страшного дома на Пайни Хилл заняла целую вечность. Мистер Эндрюс быстро вышел из машины навстречу подошедшему сторожу, в темноте того было плохо видно, и что-то начал говорить, указывая на автомобиль. Сторож кивнул и открыл им ворота. Она въехали на больничный двор, слабо освещенный электрическими желтыми фонарями.       — Придержите ее за голову, — сказал мистер Эндрюс, заглядывая внутрь, и Мэри помогла ему вытащить Саманту. Она замешкалась, зацепившись за что-то юбкой, не успела поднести руки к затылку подруги, когда мистер Эндрюс поднял ту на руки, и голова Саманты безжизненно и страшно запрокинулась назад, вися словно на ниточке. Кожа на шее растянулась, чуть ли не трескаясь на ребристой, сильно выступающей гортани. Мэри замутило, она на мгновение зажмурилась, а когда открыла глаза, увидела, что мистер Эндрюс обеспокоенно оглянулся на нее, держа Саманту на руках. Мэри поддержала ее затылок, взяв себя в руки.       Дверь им сразу открыла молодая девушка в форме медсестры, наверное, увидев их на ступеньках за стеклом двери.       — Доброй ночи, мисс. Немедленно позвоните доктору О’Кэрролу, — отрывисто и громко скомандовал мистер Эндрюс. — Скажите, что это срочно, что здесь Томас Эндрюс.       Медсестра кивнула, откуда-то сбоку появилась другая, постарше, и указала им куда идти. Почти бегом мистер Эндрюс устремился за ней по гулкому полутемному коридору. Из кабинета справа вышел высокий худой заспанный врач, на ходу накидывая халат. Мэри почти не видела ничьих лиц — ни медсестер, ни врача, только мертвенное лицо Саманты стояло перед глазами. Врач что-то говорил, мистер Эндрюс отвечал ему, шум их шагов по плитке пола мешал расслышать что именно. Наконец, перед ними распахнули двустворчатую застекленную дверь в помещение, залитое ярким светом, Мэри зажмурилась, хотела шагнуть было следом, но медсестра жестом остановила ее. Двери закрылись перед ней, и Мэри осталась стоять в пустом коридоре, растерянная и оглушенная. Из-за двери доносились голоса, потом вышел мистер Эндрюс, следом — медсестра, которая несла в руках комок окровавленной ткани. Мэри сглотнула кислый комок в горле.       — Простите, — спросил мистер Эндрюс у медсестры хрипло. — Где можно помыть руки?       Девушка кивнула на узкую дверь неподалёку и быстро скрылась в коридоре. Мистер Эндрюс посмотрел ей вслед, чуть покачиваясь, потом перевел взгляд на Мэри.       — Идите первой, Мэри, помойте руки.       Мэри посмотрела на свои ладони — они тоже были в слабых коричневатых разводах. Крапинки высохшей крови застряли в складках кожи. Она сжала руки в кулаки и шагнула в дверь. В маленьком темном помещении резко пахло хлоркой, нос сразу зачесался. У стены она увидела две раковины, сияющие белизной, и открыла кран над одной из них. Руки обожгла холодная вода. Мэри начала тереть ладони, опустив голову, холод внутри постепенно отпускал ее, несмотря на то, что от ледяной воды немели пальцы. Она выросла в бедном квартале Белфасте и с детства видела плохие вещи… И травму отца, и смерти, и подпольные аборты, и то, о чем даже самые скабрезные сплетницы старались не упоминать. Но сейчас стало очень тяжело, безысходность душила ее. Очень жаль было Саманту, ее сестер, отца, и этого нерожденного малыша, который мог бы вырасти и стать человеком, женщиной или мужчиной, живым, думающим, любящим… Жаль было своего отца, который никак не мог справиться со своим горем, принять тот факт, что теперь он не может содержать семью, что теперь его кормят с ложки. Который потерял деньги, на которые они могли бы прожить целый год. Жаль было маму, которая кашляла все надрывней, которая какой год не могла позволить себе лекарств и новой, самой дешевой блузки. Жаль было Билли и Олли, жаль бедного влюбленного Джеймса, так старающегося сделать для них что-то большее. Жаль было себя. Какой-то огромный серый камень давил ей на плечи, все сильнее и сильнее, и Мэри даже ощущала его холодную поверхность и саму неподъемную тяжесть.       Она выключила воду и всхлипнула. Горячие слезы закапали из уголков глаз вниз, в раковину, стукнулись о ее поверхность. Мэри сжала зубы, стараясь сдержаться, но все скопившееся внутри за последние дни душило, рвалось наружу. В дверь постучали.       — Мэри? — раздалось за ее спиной, и она вздрогнула. Мистер Эндрюс шагнул внутрь. — Мэри, все хорошо?       Она ниже нагнула голову и кивнула. Дыхание сбивалось.       Он встал рядом, чуть коснувшись ее плеча. Потом Мэри почувствовала, как теплая ладонь легла на ее предплечье, мистер Эндрюс осторожно сжал ее руку чуть выше локтя.       — Доктор О’Кэролл сделает все возможное. Давайте надеяться на лучшее.       Она не нашла в себе силы ответить. Только кивнула, кусая губы до боли, стараясь отворачивать лицо в сторону. Дай Бог, чтобы Саманта выжила, но лучшего для них никогда не будет. Все было тщетой и глупостью, всë, все их надежды и старания. Никогда ничего не будет хорошо, потому что они неудачники О’Брайан, и, по сути, неудачниками были все, кто жил в рабочих кварталах Белфаста и тяжело работал с утра до ночи ради куска хлеба, кого обманывали и кем пользовались, кто от безысходности опускался все ниже, не в силах сохранить человеческое в себе… Мистер Эндрюс осторожно притянул ее к себе, его ладонь погладила ей спину. Она всхлипнула, не в силах сдержаться. — Мэри, — тихо сказал мистер Эндрюс, и она чувствовала его дыхание на своем затылке. — Не стесняйтесь меня, пожалуйста. Поплачьте, если нужно.       И она расплакалась. Уткнулась в его грудь, и разревелась как маленькая девочка, всхлипывая и задыхаясь, бессильно опустив руки. Мистер Эндрюс крепче прижал ее к себе, слегка покачивал, как ребенка, что-то говорил, терпеливо ожидая, когда она перестанет дрожать от плача. А потом она услышала его вдох — он тихо втянул в себя воздух, чуть касаясь носом ее волос. Мэри хотела отстраниться — но не смогла.       Ей было больно. И тепло.

***

      Они дождались доктора О’Кэролла, того самого старичка, который навещал Билли. Мэри сидела на узкой холодной скамье в коридоре, пока мистер Эндрюс говорил с ним, а доктор О’Кэролл что-то спрашивал, очень серьезно и собранно, одновременно снимая пиджак и закатывая рукава рубашки. Потом кивнул и скрылся за стеклянными дверями. Мистер Эндрюс посмотрел ему вслед, потер лицо ладонями, глубоко вздохнув и опустив плечи. Мэри поняла, что он очень сильно устал, перевела взгляд на круглые настенные часы, висевшие над проходом в темный коридор. Было почти два часа ночи. Она сама страшно устала, а дома, наверное, с ума сходят.       Мистер Эндрюс вернулся к ей, присел рядом. Мэри думала, что смотреть на него не сможет, когда они вышли из ванной после того, как она успокоилась, но на удивление не чувствовала стыда. Наверное, слишком устала для этого или мистер Эндрюс стал ей ближе и понятнее за все эти месяцы… Об этом не стоило думать.       — Доктор О’Кэролл сказал, что позвонит мне утром. Сейчас мы ничем не можем помочь.       Он откинулся на спинку скамейки, вытянув ноги, повертел шеей, разминая ее. Они помолчали некоторое время, потом мистер Эндрюс спросил:       — Мэри?       Мэри посмотрела на его.       — Там, в том доме, я заметил, как вы взяли стул. Вы вправду собрались им сражаться?       Он не улыбался, но взгляд у него потеплел.       — Правда, — сказала Мэри. — Я бы хорошенько огрела этого человека, сэр, если бы началась драка.       — Вы очень смелая, — мистер Эндрюс слегка рассмеялся. — Вы вообще молодец, Мэри. А вот я сглупил.       Он посмотрел на свои ладони и нахмурился, улыбка исчезла с усталого лица.       — Потащил вас черт знает куда, ни о чем не думая, нарывался…       — Я понимаю. Вам сложно было сдержаться, сэр.       — Я обязан был думать о последствиях. Случись что, нас бы даже не нашли, Мэри.       Мэри даже представить этого не захотела, только холодок прошел по спине.       — Не умею вовремя придержать язык, — вздохнул мистер Эндрюс. — Нелли говорит, это до добра не доведет. Вы, верно, устали? Давайте я отвезу вас домой?       Мэри кивнула. Глупо было отказываться, было поздно и до дома очень далеко.       — И вы, пожалуйста, не переживайте о том, что сегодня видели, Мэри, — мистер Эндрюс немного нервно поправил свои манжеты, все в кровяных разводах. — Это не то, что должны видеть и слышать молодые леди.       — Я не леди, — сказала спокойно Мэри. — И я знаю эту жизнь. Я живу в Хай-Сенте с рождения, сэр, и я не слепая.       Мистер Эндрюс повернул голову и посмотрел ей в глаза.       — Да, вы правы.       Мэри поднялась, поправляя шарф и намереваясь застегнуть пальто. Мистер вдруг Эндрюс тронул ее за локоть.       — Позвольте вам помочь, мисс О’Брайан. Я имею в виду, вам и вашей семье.       Мэри нахмурилась, опустив голову.       — Послушайте, ну к чему это упрямство? Вам пригодятся эти деньги, вам и мальчикам, вашей матери. Мэри, в самом деле, я хочу сделать это по-дружески, искренне…       — Сэр, — прервала его Мэри. — Уже очень поздно, нам пора.       — Вы очень смелая и очень упрямая, Мэри О’Брайан, — со вздохом сказал мистер Эндрюс, вставая. — Не знаю, чем я восхищаюсь больше.       Мэри отвернулась, пряча улыбку.

***

      На улице было холодно и очень темно. Мэри вспомнила выражение «чернильная ночь», но больше бы подошло сравнение с отработанным мазутом и маслом. Они видела эти бочки на верфи, заполненные очень вязким чёрным раствором, и сейчас весь Белфаст будто погрузился в него.       Мистер Эндрюс украдкой зевнул, уткнувшись в свое плечо, и Мэри тоже не удержалась. Они понимающе улыбнулись друг другу, мистер Эндрюс завёл мотор, и машина медленно поехала по пустым улицам, высвечивая фарами мостовую и стены домов. Город казался в чёрной мгле совсем незнакомым. Они ехали молча, Мэри почувствовала, как всё тяжелее становится голова, и боролась с желанием уснуть. Они повернули к небольшому мосту через Лаган, когда мотор машины вдруг заработал по-другому, с перерывами, а потом чихнул. Автомобиль дёрнулся.       — Вот черт! — вырвалось у мистера Эндрюса. Мэри вопросительно посмотрела на него, и он пояснил: — Извините. Бензин закончился, я совсем забыл про него.       Он аккуратно подрулил к тротуару, машина чихнула ещё раз и окончательно заглохла. Мистер Эндрюс откинулся на сиденье и удрученно вздохнул.       — Замечательно. Ещё этого не хватало.       Он забарабанил пальцами по рулю, явно что-то сосредоточенно обдумывая. Мэри решила не мешать, но мистер Эндрюс, по всей видимости, ничего толкового не придумал и только вздохнул еще раз.       — Давайте пройдемся пешком, — сказала Мэри. — Здесь довольно недалеко.       — Там холодно.       — Тогда мы пойдем быстро, — Мэри открыла дверь машины. — Не стоять же нам тут до утра, сэр, мы так быстрее замерзнем.       Мистер Эндрюс тоже вышел из автомобиля, поежился, выдохнув облако пара вверх.       — Хотя бы ветра нет…       Они направились по широкой и пустой улице Святой Виктории, взбирающейся плавно на холм. Шаги гулко раздавались в ночной тишине. Мэри старалась ступать тихо, как будто в темных домах, тесно прижавшихся друг к другу, кого-то мог разбудить стук ее каблуков. Город словно вымер. Мэри никогда и не бывала ночью на улице, разве что однажды они с Джеймсом искали отца по пабам, но тогда им встречались редкие прохожие. А сейчас вокруг не было ни души.       Они свернули на неширокий мост с каменными перилами, поросшими снизу мхом — через него можно было сократить путь до Хай Сента. В воздухе запахло тиной.       — Знаете, Мэри, а я ведь свалился с этого моста, — сказал вдруг мистер Эндрюс.       — Простите, сэр? — Мэри непонимающе посмотрела на него.       — Вот отсюда, с этих самых перил, — Мистер Эндрюс похлопал ладонью по узким каменным перилам, блестевшим от влаги. — Мне было лет семнадцать, наверное… Мы с парнями возвращались из паба очень веселыми, ну, вы понимаете.       Мэри кивнула с улыбкой.       — И не знаю, как уж так вышло, но я поспорил, что пройду по перилам с закрытыми глазами по всему мосту.       Мэри перегнулась через перила и заглянула вниз. Черная поверхность воды была недвижима и сияла отражениями фонарей.       — Здесь довольно высоко.       — Да, — сказал мистер Эндрюс, тоже глядя вниз. — Глупая была затея. Но упал я не в воду. Там внизу как раз проплывал катер с углем, и я приземлился ровнехенько на угольную кучу, подняв пыль. Помял себе ребра и весь вымазался.       Мэри не удержалась от улыбки, но все же укоризненно посмотрела на него.       — Зачем было так рисковать из-за спора? Вам повезло.       — Ага, — мистер Эндрюс беспечно кивнул. — Мог и голову разбить о борт. Но я стал легендой. Знаете, как до сих пор называют этот мост студенты Белфастского колледжа?       Мэри покачала головой.       — Мост Угольного Томми, — с гордостью сказал мистер Эндрюс. — Правда, они не знают подробностей, и не знают, кто именно свалился тогда в этот катер. Только имя.       Мэри отвернулась от него, рассмеявшись. На мгновение позабылась бедная Саманта и все проблемы — представился юный мистер Эндрюс, перемазанный угольной пылью, с ярко блестевшими на чумазом лице белыми зубами. Ее смех прокатился по мосту, отразившись эхом от стен темных домов. Когда она вновь повернулась, мистер Эндрюс улыбался, как-то задумчиво глядя на нее.       — У вас хороший смех, Мэри. Вам надо чаще смеяться.       Мэри пожала плечами.       — Для смеха не так много поводов, сэр.       — Тем он ценнее.       Голос у него звучал странно, чуть хрипло, Мэри взглянула ему в глаза, но мистер Эндрюс почему-то отвернулся. Они прошли еще немного по мосту, звуки шагов звучали мягко, как будто на мостовой была расстелен тонкий ковер.       — Знаете… — мистер Эндрюс начал было говорить, но тут же замолчал.       — Что, сэр?       — Я вспомнил сейчас Байрона, но только несколько строк, — сказал мистер Эндрюс. В его голосе слышалось смущение.       — Вы прочтете?       Он пожал плечами.       — Не знаю.       Он, конечно, знал, но Мэри не стала его расспрашивать. Ночью, на пустом мосту, мужчина читает девушке стихи — это было неуместно. Потому что он ее начальник, потому что они из разных миров. Потому что он женат… Но сейчас, в ночи, Мэри захотелось слышать его голос. И ничего больше.       — Это просто стихи, — сказала Мэри. Она остановилась и опëрлась на перила, даже сквозь рукава пальто чувствуя их стылую влажность. Черная вода внизу бесшумно дышала холодом. — Прочтите, мистер Эндрюс.       Он встал рядом и вздохнул. Потом начал говорить, тихо, но четко, голос стелился над водой, растворяясь в ночи:

                        

— Ты плачешь

— светятся слезой

Ресницы синих глаз.

Фиалка, полная росой,

Роняет свой алмаз.

Ты улыбнулась — пред тобой

Сапфира блеск погас:

Его затмил огонь живой,

Сиянье синих глаз.

Вечерних облаков кайма

Хранит свой нежный цвет,

Когда весь мир объяла тьма

И солнца в небе нет.

Так в глубину душевных туч

Твой проникает взгляд:

Пускай погас последний луч -

В душе горит закат.

      Мэри подняла взгляд к темному небу — высоко над ними еле видимое глазу висело темно-синее пятно — это лунный свет тщетно пытался пробиться сквозь низкие тучи.       — Спасибо, — сказала она. — Мне еще никто не читал стихов.       Мистер Эндрюс осторожно вздохнул рядом.       — Вам не кажется, будто мы сейчас одни на всем белом свете?       — Да, — Мэри кивнула. — И будто время замерло.       — И все вокруг словно ненастоящее…       Они помолчали, глядя на реку, едва слышно шелестящую внизу. Мистер Эндрюс сжал свою руку, лежащую на перилах в кулак, и повернулся к ней.       — Мэри, был бы горд, если бы вы… считали меня своим другом.       Мэри глянула на него, но в темноте его лица было почти не видно. Только глаза поблескивали.       — Сэр…       — Прошу вас, не называйте меня так! Волей судьбы мы с вами побывали в разных ситуациях, Мэри, и этот официоз, он… — мистер Эндрюс явно волновался. — Он не нужен.       — И как же мне вас называть?              Он задумался. Мэри стало его жаль, потому что никакой другой альтернативы не было, и мистер Эндрюс сам это понимал.       — Ну… Хотя бы не «сэр», — сказал он устало. — Мне этого на верфи хватает. О большем, я знаю, говорить не имею права. Но мне бы хотелось, правда.       Он замолчал, а Мэри набрала в грудь воздуха и на выдохе еле слышно произнесла:       — Томас.       Он вздрогнул. Вгляделся ей в лицо неверяще, беспокойно.       — Только один раз, — сказала Мэри. — Только потому что всë ненастоящее. И мы одни.       Все внутри говорило ей, что так нельзя, буквально кричало, но она не жалела об этом.              — Только один раз, — повторил он. — Спасибо.       Они дошли до улицы, откуда начинался Хай-Сент, в молчании. Мэри остановилась под газовым фонарем и повернулась к нему. Свет вернул ощущение реальности, мир вокруг ожил.       — Отсюда я дойду сама, мистер Эндрюс. Спасибо, что проводили. И за то, что помогли Саманте. Вы не обязаны были.       Мистер Эндрюс кивнул. Лицо у него было совсем уставшим, да и сама Мэри чувствовала, как дрожали ноги, а веки налились тяжестью.       — Прошу, не выходите завтра на работу, Мэри. Выспитесь хорошенько. Обещаете на этот раз?              Она улыбнулась.       — Обещаю.       Мистер Эндрюс кивнул. Потом добавил:       — Я пришлю кого-нибудь, если о состоянии вашей подруги будут новости. Не переживайте сильно. И, кстати…       Он замялся.       — Хелен, она… Хочет зайти и передать мальчикам подарки к Рождеству. Вы разрешите?       Мэри почувствовала, как всегдашний стыд заставил кровь приливать к лицу. Она осознавала свою бедность, но это не помешало ей взрастить в душе болезненную гордость. Принимать подарки от богачей, которые иногда организовывали бесплатную раздачу в общественной библиотеке было неприятно — как и наблюдать давку и крики у входа. Еще ужаснее она чувствовала себя, когда им прощали мелкий долг в лавках. Об этом объявляли самодовольно, явно ожидая благодарности, и Мэри, пересилив себя, благодарила. Миссис Эндрюс в отличие от лавочников была доброй женщиной, и хотела искренне помочь им, наверняка не ожидая благодарности, но все равно Мэри было стыдно.       — Конечно, мальчики будут рады, — сказала она, через силу улыбнувшись.       — Хорошо, — сказал мистер Эндрюс. — До встречи, мисс О’Брайан.       — До встречи.       Он прикоснулся пальцами к краям котелка. Мэри кивнула и повернулась уходить. Она не оглядывалась, но знала, что мистер Эндрюс стоял под фонарем и смотрел на нее, пока она поднималась вверх по Хай-Сент. В голове у нее не было мыслей, только билось в унисон с двумя подряд толчками сердца беззвучно повторяемое имя: То-мас. И что-то еще, невысказанное, в чем она никогда не признается даже себе.