Глава 1

      Любовь Андреевна принципиально выбрала полку снизу. Не прельщает ее взбираться вверх враскорячку. А Карлайл ничего, не обломится. Хотя, признаться, наблюдать за приподнятыми домиком брови, одно удовольствие. Видимо, не понимает товарищ Американец, каким образом выемки и складные ручки помочь должны. Оно ему, правда, и не нужно вовсе. И так одним махом залезает.       Однако интерес всё же вверх берет. Ставит мужчина ногу на подставку и дергает железный поручень. И то, и другое ломаются моментально.       Совсем некстати дверь в купе раскрывается с размахом.       — Чай по сто, с сахаром и лимоном по сто двадцать, — оглядывает острым взглядом пассажиров и останавливается на руках Американца. Тот стоит лицом к матрасу и разогнуть пальцев не может. Алиска хихикает.       Карлайл голову всё же поворачивает. Застывает с нечитаемым выражением лица. С таким же смотрит на него и тучная проводница.       — Билеты будьте добры.       Лицо у женщины опухшее, сквозь тональный крем проступают капельки пота. Как никак второй день едет. Это они в Гусе Хрустальном вбежали за две минуты до отбытия. А проводница из Екатеринбурга мчит в вагоне без кондиционирования. Других, увы, в наличии не было. Хоть и купе.       А всё потому, что об отпуске решение было принято в последний момент. Точнее насильно выписан новым московским генералом под рассказы Лоры о нелегкой Любочкиной судьбе. Эдуард Анатольевич тогда не глядя подписал приказы, одной рукой уминая стряпню грузинской женщины.       Конечно, можно было и на самолетах. Карлайл скромно тогда предложил выкупить чартерный рейс до Краснодара. Но то ли выражение лица Любовь Андреевны оставляло желать лучшего, то ли писк Алисы «Поезд! Поезд!» заставили отложить все идеи по поводу полетов. Гордеева надеется, что всё же второе.       — У нас электронные, — отвечает за всех Любовь Андреевна и протягивает телефон с кодом.       — Шмылектронные, — бурчит себе под нос женщина, но прибором пикает. Подозрительно смотрит на Алиску. — Свидетельство о рождении.       — Пожалуйста, — протягивает наготове Любовь Андреевна, не забыв и документы об удочерении, и, пока женщина вбивает что-то в планшет, пытается разогнуть пальцы Карлайла. Получается плохо. Проводница уже собирается высказаться по поводу отломанного имущества, но и тут Гордеева поспевает раньше: — Нам чаю четыре. С лимоном и с сахаром.       Проводница спешно возвращает Алискино свидетельство.       — И магнитик, — добавляет девчушка, и темно-красные губы вовсе растягиваются в стороны, показывая вспотевшие ямочки на щеках.       Дверь со свистом закрывается и Любовь Андреевна не выдерживает. Смеется звонко, как в молодости. Нравятся ей отрешенные лица мужчин на фоне проносящихся в окне березок.       — А за это не переживай, — Гордеева кивает на кусок металла, который уже скорежился от сильного сжатия. Перенервничал чудо-хирург. — У меня должник в транспорте есть, спишет в утиль и компенсацию выдаст за неудобства.       Джаспер хмыкает и разворачивается к окну. Что он там разглядеть успевает, Любовь Андреевна даже не спрашивает. Боится, что ответ будет слишком развернутым.       А Алиска не боится. Двигается к мужчине и осторожно тыкает в плечо пальчиком. Джаспер поначалу не обращает внимания. Делает вид, что не чувствует ничего. Только вот девчонка пыхтит почти. Красная вся.       — Жас, — требовательно тянет волнистую прядку на себя. Мужчина сдается и поворачивается, кося вниз недовольный взгляд. Смотрит на протянутую ручку. — Это тебе.       Джаспер хватает хрустальную лошадку двумя пальцами и хмурится. Алиса выпросила ее у Гордеевой в самый последний момент. Пришлось отдавать тысячную купюру без сдачи.       — Это подалок, — уточняет Алиска, принимая молчание за непонимание.       Только Джаспер понимает. Всё понимает до чертиков. Оттого выуживает неохотно:       — Спасибо.       И отворачивается к окну.       Любовь Андреевна давно заметила, что чем больше Селезнёва к тому тянется, тем холоднее становится мужчина. Гоцман как-то намекнул, что у того, скорее всего, «того самое». Заметить то заметила, а что делать с этим, понятия не имеет. Карлайл, правда, успокоил её: Джаспер человек обязательный и девчушку в обиду не даст.       — Карлайл, — касается его плеча мягко, усадить уже даже не пытается. — Сейчас чай принесут.       Мужчина от чего-то смеется. От чая у него, наверное, голова кругом. Хотя Гордеевой нравится, когда так. Он тогда на обычного мужчину похож становится, с недовольствами и предрассудками. Одно из них заключается теперь в том, что напитков с пакетиками в его жизни становится куда больше.       Их и приносит проводница, позвякивая алюминиевыми подкружниками. Ставит на столик с бряцанием и аккуратно кладет шоколадку. Смотрит на Карлайла и почему-то ему поясняет:       — Для ребенка, — и уходит, шумно затворив дверь.       — Ты бы хоть попытался её задобрить, — мужчина качает головой и садится у окна напротив своего одноклановца.       — Изо всех сил, — отвечает ему Джаспер. И тут происходит самое настоящее чудо.       Гордеева даже не садится — падает близ Карлайла и в него же цепляется гибкими пальцами. Смотрит на друга Американца и глазам не верит. Смеется. Красиво так. Заливисто.       — Не пробиться, — лыбится мужчина, а затем поясняет он уже для всех, игнорируя навязчивое разглядывание огромных глаз слева. — У вас вообще с этим… как вы говорите?       Джаспер проводит пальцами по подбородку и смотрит прямо на Любовь Андреевну.       — Эмоциональная дисфункция? — неуверенно тянет Гордеева.       — Оно самое, — кивает Джаспер, — Особенно, если женщина. Особенно, если в форме.       Карлайл снисходительно мотает головой. Гордеева и тут ему поражается. Не вздыбливается, не арканится. Выжидает ее реакцию. А её — спокойная, считай, комплимент соотечественницам сделали. Голову кладет на прохладное плечо и улыбается.       — Вот об этом я и говорю, — хмыкает Джаспер и пододвигается к окну, подальше от щуплых детских рук.

***

      Лежать на ногах у Карлайла — сплошное удовольствие. В душном вагоне-купе прохладные колени самое оно. Любовь Андреевна только сейчас оценила этот вампирский бонус. Вампир же молча гладит её по волосам и ждет, пока она страницу дочитает. Не торопит. А Гордеева любуется. Мурлычет почти. Пальцы Американца ей нравятся особенно. Длинные и сильные. Гибкие. Настойчивые. Сейчас, правда, необычно нежные. Водят сверху вниз, шеи касаются, чуть прищипывают мочку уха. Дразнят.       — Нам ещё сутки ехать, — говорит Любовь Андреевна, закрывая довольное выражение лица красной обложкой. Пусть теперь на портрет Гоголя смотрит, а не на её красные щёки.       От того сама Гордеева не замечает изменившихся лиц иностранцев. Понимает, что что-то не так лишь потому, что руки чудо-хирурга больше не выводят линии на нежной коже. Теперь они нервозно постукивают в такт непривычному «чу-чух-чу-чух».       — Что происходит? — Любовь Андреевна шепчет. Алиску будить не хочет. Книгу откладывает и приподнимается с нагретых ног. — Карлайл?       — Там полиция, — он кивает куда-то в сторону. Гордеева прислушивается и хмурится. Не слышит она ничего. Карлайл эту заминку видит и поясняет. — В двенадцатом вагоне.       Любовь Андреевна кивает. Вздыхает удрученно. Не привыкла, что кто-то шустрее нее. Ведь едут они в двадцатом, и то почти в самом конце. Гордеева вдруг делается необычайно взволнованной, прикрывает открытый рот ладонями.       — Там же Лёша с Розали, у них что-ли? — она встает и порывается к двери. Не успевает, правда, открыть их, как Карлайл назад её тянет.       — Проверка документов, — поясняет мужчина, и Гордеева вроде бы и кивает согласно, а он рук от талии не убирает. Сажает аккуратно рядышком и шепчет на ухо. — Ты всё равно не при исполнении.       Любовь Андреевна расслабляется моментально. Косится на неподвижного Джаспера и хмыкает. Не нравится ей вторжение в личное пространство. Теперь то она точно знает, что это не профнепригодность, а целенаправленное воздействие. Почти как в детстве по телевизору показывали.       — К нам идут, — предупреждает Карлайл и готовит документы. Видать, слышал, что требовали от Розали. Готовит бумажки и Джаспер. Правда делает это осторожно, чтобы ненароком не разбудить заснувшую Алиску.       Спустя минут пять раздается стук в двери. Те открываются, не дождавшись ответа, и впускают двоих уполномоченных. Оба серьезные и без намека на улыбку.       — Рогулькин Антон Геннадьевич, капитан… — громким голосом начинает представляться тот, что больше и шире в плечах, а Гордеева ахает.       Вскакивает и совсем не по уставу хватает мужчину за плечо. Тот, ожидаемо, хочет перехватить, но застывает с таким же взволнованным и по-детски счастливым выражением лица.       — Гордеева! — мужчина тот час отдает сослуживцу табель, прячет ручку в кармане и притягивает Полковника к себе крепкой хваткой. — Да не узнать! На юга, значит?       — На юга, в Сочи, — уточняет Гордеева, а сама глаз восторженных отвести не может. Генадьич её однокурсник. Друг и товарищ буйной юности. Не виделись с самого выпуска, а тут… — Да ты тоже, вон, бока какие наел.       — Да не мое это, Гордеева, за преступниками по полям, я вон тут, в пути, по иностранным гражданам специалист теперь, — тут мужчина вновь принимает сердитый вид и смотрит на Карлайла с Джаспером.       — Друзья, Генадьич, друзья, — поясняет Любовь Андреевна, поочередно называя американцев. — Да не стойте вы в проходе, у нас вон, чай… Остыл правда, да кипяток в начале вагона есть, вы заходите. Товарищ ваш…?       — Борька, стажер ещё, — машет Генадьич на молодого мужчину, который в ответ кратко кивает. — Но документы то всё же посмотрю. Правила, Люб.       Любовь Андреевна кивает и возвращается к своему мужчине. Тот почему-то выглядит сердитым и сосредоточенным, словно боится, что с визой напортачил. Глаз с полицейских не сводит. Особо вдумчивых и настороженных. Таких глаз Гордеева давно не видела.       — Всё в порядке, граждане, приятнейшего пути, — подытоживает Геннадьич, а Гордееву на прощание смачно целует в щеку. — Будешь в Сызрани, заезжай. Мои встретят, даже если меня не будет.       — Взаимно, Геннадьич, — улыбается женщина и машет ладошкой почти как школьница. Как у школьницы краснеют и щеки. Одна сильнее другой. На неё и смотрит Карлайл непонятливым Гордеевой взглядом. — Ты чего?       Американец тут же глаза прикрывает. Делает медленный вдох. Гордеева тут же становится мрачнее тучи. Что за игры такие? Маленький что ли? Понимает всё мгновенно. Садится рядышком и кладет голову на плечо. Знает, что долго Карлайл не выдержит, повернется и поцелует её в макушку.       Но время идет, а мужчина будто бы и уснул вовсе. И если бы не вампиризм этот забугорный, то Гордеева в это притворство и поверила бы.       — Друг мой, учились вместе, — поясняет она неохотно. Не нравится ей, что вынуждена такое объяснять. Но то, что мужчина не реагирует не нравится ей больше, и потому вспоминает о «мудрой и всепроникающей женской доле». Запускает пальцы под прохладную футболку и гладит складный пресс. Ведет чуть ниже и замирает. Вытягивается чуть вверх и шепчет на ухо: — Я тебя где хочешь поцелую, ты только не дуйся.       Мужчина тут же отмирает и обнимает её сильнее обычного. Дышит, уткнувшись носом в светлую макушку, и виновато шепчет:       — Ты прости, со мной впервые такое.       А Гордеева натурально плавится. Не подвела чуйка. Ревнует мужик. Впервые за несколько сотен лет ревнует. Это ли не повод для собственной гордости.

***