Глава 2

      Любовь Андреевна старается не двигаться лишний раз, когда холодные руки намазывают крем на обгоревшие плечи и спину. Знает, что на спокойном обычно лице Американца теперь застыла снисходительная полуулыбка. Говорил ведь он ей, чтобы выспалась сначала, а потом на пляж. Так нет же. Женщину, которая в жизни море видела только в музыкальных клипах, не могло остановить слово заокеанского хирурга.       Слово то не смогло, а вот жаркое июльское солнце вполне. Уснула Гордеева прямо под солнцепеком. Сказался ночной недосып и ранний подъем — приехали в Сочи они в четыре тридцать утра. Проснулась уже около трех часов дня от ужасной боли. Ухудшил и без того отвратительное состояние смех Гоцмана, который весь день провел в номере со своей ненаглядной. Будто бы мало им было СВ- вагона.       — Товарищ Полковник, ну кто же так делает, — хмыкнул тогда Лёша и не выдержал. Заржал как самый настоящий конь.       А Гордеевой вдруг так обидно стало, что она чуть не расплакалась, когда легкие пальцы хирурга сняли завязки с купальника.       — Хорошо, что не лицом к верху, — утешает её Американец, а Любовь Андреевна раздосадовано мычит, уткнувшись лицом в подушку. Жалко ужасно, что теперь ни позагорать нормально, не полежать. Правда, одно утешение — теперь Карлайл от нее не отлипает в буквальном смысле: играет роль незаменимого охладителя.       — А в ресторан дойти сможешь? — возникает вдруг из неоткуда Гоцман. Смотрит на голую спину Полковника и отводит взгляд с подачи крепкой руки Розали. Она и выставляет его в другую комнату. Тот, правда, не унимается, и кричит: — В Грузинский, на террасе!       Любовь Андреевной становится ещё хуже. Ведь не скажешь сослуживцу, что помимо спины сгорело и то, что ниже. Это и трогает осторожно Карлайл, размазывая аккуратно густой крем.       — Съездила в отпуск, называется, вот что за напасть такая, — бурчит Гордеева, переодически шикая на личного доктора.       — Можем на пляже поужинать, вдвоем, — мурлычет ей на ухо мужской мягкий голос, и совсем не мягко вдруг сжимаются ладони на ягодицах. Любовь Андреевна вскрикивает и почти плачет. Не от боли, хотя это тоже немаловажно, а от того, что «вдвоем» теперь означает исключительно больничные процедуры. Карлайл недовольно цокает и, кажется, ругается по-русски. — Извини, не о том я…       — Поужинаем, и вдвоем и с ребятами,— Гордеева тяжело вздыхает и открывает один глаз. Лицо Карлайла строгое и до ужаса не отпускное. Рабочее. Смотрит на неё беспокойно и виновато, будто бы это его рук дело, а не её притупившегося ума. — В этом ресторане Лорины родственники хозяева. Не придем, обидятся.       Карлайл садится рядом и наклоняется к здоровой щеке. Благо лицо у неё всё предоставлено поцелуям. И их, поцелуев, теперь необычайно много. Компенсирует товарищ Американец недоступные места.

***

      Вечером становится чуть легче: соленый ветер не обжигает теперь, а ласково гладит по обнаженной спине. Это волнует Гордееву больше всего. Смотрят на неё все, кому не лень, а она поделать ничего не может. Весь остальной гардероб неприятно натирает, а тут хотя бы дышать свободно может.       Правда в легких всё же становится жутко тесно и неудобно. Не сразу Любовь Андреевна понимает, что это из-за чьего-то внимательного и уж больно пронизывающего взгляда.       — Вы чего, Любовь Андреевна? — Гоцман поддается чуть вперед и осматривается. Расплывается в нахальной ухмылке. — Солнце село уже, придут скоро.       — Да погоди, Лёш, — отмахивается Гордеева и указывает подбородком ему за спину. — На два часа, трое. Под навесом.       Мужчина делает вид, что подзывает официантку. За пару секунд успевает разглядеть всё, что нужно. Теперь уже не выглядит таким расслабленным, подобрался весь.       — Давно смотрят? — спрашивает Гоцман, тянет руку к зубочисткам. Одну сразу меж зубов пристраивает, вторую вертит большими пальцами.       — Минут пятнадцать точно, — Гордеева отводит взгляд. Не нравятся ей хмурые лица. Будто в ЖЭК опять попала. Или к совхозу. И у тех и у других куча претензий к другим и чувство превосходства в собственном лице. — Идут к нам, Лёш.       Гоцман кратко кивает, но не оборачивается. Делать это ни к чему. Гордеева и сама знает, что если то местный авторитет, то бесполезно это, да и хуже только будет. А то, что у них погоны на плечах, так и того хуже: местные правила северянам не ровня.       Любовь Андреевна смотрит на приближающихся. Мужчина в центре идет чуть впереди, двое по бокам не отстают, но вперед не вырываются. Точно группировка. Троица останавливается рядом с их столиком. Тот, что посередине, скользит по фигуре Гордеевой блестящим взглядом. Правда прежде, чем та успевает представиться и попросить не мешать мирному отдыху, мужчина раскрывает руки в приветственном жесте и совсем не к месту улыбается.       — Карлайл! Друг мой, — голос его заставляет Любовь Андреевну обернуться. Американец с сестрой уже стоят позади них. Розали смотрит со злобой и волнением, но больше никак себя не выдает. Карлайл же повторяет жест незнакомца и шагает ближе, пожимая представленную ладонь. — Ах…       Гордеева от увиденного натурально столбенеет. Смотрит на слишком уж долгое рукопожатие и понять не может, что за склонности у черноволосого мужика. Переживает, что склонности совсем уж не мужские.       — А я то думал… — манерно тянет незнакомец и, наконец, отпускает руку Американца. Смотрит теперь на Любовь Андреевну и протягивает ту же руку. Гордеева показательно скрещивает свои на груди. — Действительно, характер.       — Характер как характер, товарищ, — холодно отвечает Полковник привычным тоном. На не протянутую руку поясняет так же отстраненно. — Гордеева Любовь Андреевна. Полковник особого подразделения.       Мужчина вопросительно приподнимает бровь, словно не ожидал, что она говорить умеет. Смотрит, как на восьмое чудо света, и чуть ли не хлопает в ладоши.       — Любовь, это Аро, мой старый друг, — поясняет Карлайл, осторожно кладя ладонь на обожженное плечо. Гордеева кривит губы, но руки не скидывает. Была бы её воля, она бы вся Карлайлом закрылась от разглядывания остальной шайки. — А это Алек и Деметрий.       Первый как стоял с безликим выражением лица, так и остался. А вот второй довольно кивнул. Именно его взгляд так не понравился Гордеевой с самого начала. Уж слишком он обличающий и донельзя наглый. Таких она терпеть не может.       — Они приехали из Италии, — спокойно добавляет Карлайл, а сам чуть сжимает горячее плечо.       Любовь Андреевна прикрывает глаза. Дура, Гордеева. Ну и дура. Не сообразила, не вспомнила, когда нужно. А ведь Карлайл рассказывал, много и в подробностях. А она не узнала. Стоят перед ней сами владыки вампирского тоталитаризма, а она тут званием своим щеголяет.       — Уж лучше бы татары, — бурчит Гордеева, позабыв и об остром слухе, и о диете европейцев.       — Не пробовал, — честно отвечает Аро, которому Любовь Андреевна кажется весьма занимательным объектом, потому как он всё же садится напротив и вновь протягивает руку.       Двое оставшихся стоять недвусмысленно хмыкают.       А Гордеева понимает, что выбора особо у неё нет. Кладет ладонь и ждет чего-то особенного. Но помимо холодных и на ощупь весьма хрупких пальцев, ничего не чувствует. Знает, что хрупкость эта мнимая, ненастоящая. Потому мысленно тут же за это извиняется.       — Занятно, — тонкие пальцы почти полюбовно сжимают горячую ладонь. Мужчина смотрит на неё с легкой улыбкой. — Почти как наш Деметрий, я полагаю.       Деметрий теперь поддается чуть вперед и смотрит на русскую женщину с вызовом. Ревностно. Так, словно хочет ладонь её из рук начальства вырвать. Благо, Аро делает это самостоятельно, хоть и с небольшим сожалением.       — Пока ещё рано судить, — мягко замечает Карлайл и садится рядом с Гордеевой. Выглядит он так, будто и не происходит ничего сверхъестественного.       — Верно, — вздыхает итальянец и вздыхает грустно-грустно. — Ждать, пока вырастет малышка… Впрочем, можно сделать исключение для такой, как…       Глаза его вдруг блеснули нездоровым блеском. Таким, что даже Любовь Андреевна, далекая от бессмертной жизни, все поняла. Уж что, а Алиску она в обиду не даст. Никому. От того делается вновь жесткой, уверенной. Берет руководство в ней Полковник.       — При всём уважении, товарищ, по законодательству Алиса находится под моей опекой, и до совершеннолетия только мне решать, когда и какие исключения делать, — она говорит спокойно, не торопясь. Знает, что эмоции в таких делах бесполезны, хоть именно они и заставляют её так отстраненно обсуждать судьбу Селезнёвой.       Аро молчит. Взгляд его, неудобно изучающий, Гордееву не пугает. Хоть и должен. От чего-то она уверена в том, что такое решение мужчина поддержит. И, к удивлению всех остальных, тот кивает и переводит взгляд на Карлайла.       — Fatti maschi, parole femmine. — бросает он, вставая, а после удаляется с чрезмерной театральной важностью. По крайней мере, именно так думает Гордеева, глядя, как размашисто Аро перекидывает волосы назад.       — Ну и редиска, — бросает Гоцман, и с ним Любовь Андреевна полностью согласна. Чего нельзя сказать об Американцах, далеких от советского кинематографа. Надеется она, что и новые знакомые его не особо жалуют.       — Львёш, один не ходи больше, — Розали нервно перебирает темные кудри Гоцмана, а тот ластится, словно кот, возражать даже не хочет. Приручила женщина мужика. С руками и ногами забрала. Майор теперь ни слова против не скажет.       Не то, что Любовь Андреевна. Карлайл это понимает по вздернутому подбородку и холодному острому взгляду: до сих пор смотрит в черные прямые спины. Но не сказать не может. Садится рядом и говорит. Так, как только он умеет: молча. У Гордеевой от этих бессловных указаний уже голова кругом. Вздыхает и кивает, хоть и не хотя. А всё потому, что теплые глаза над ней власть имеют необычайную. Ту, которой и погоны не нужны, и звание. Им обычную женщину подавай. Она и подает свою руку, которую Карлайл тут же сжимает в своих ладонях.       — А Алиска то где? Не за ней ли? — оживляется Гоцман, оглядываясь на итальянцев. Не знает он, что и они на них поглядывают. Гордеева то видит, что засели интервенты у «Золотого пузана». Следят.       — Да вот же, — Розали указывает тонким пальчиком куда-то в темноту, — идут с аквапарка.       Любовь Андреевна вытягивается вся. Видит, что Каллены улыбок не сдерживают. От того ужасно хочется увидеть причину. Гордеева жмется к Американцу больными плечами и смотрит вопросительно.       — Ты потерпи, — губы целуют там, где недавно сжимала рука. Холодят приятно. — Такое увидеть нужно.       Гордеева разочарованно смотрит на плохо освещаемую аллею. Вглядывается в каждый проходящий силуэт. Правда понимает, что дело это бессмысленное и ненужное, потому как Алиску с провожатым замечает сразу же, как белеет светлая макушка. Непривычно высоко белеет. Несет майор барышню на плечах. А та его гладит ладошкой по волосам и рассказывает что-то. Что именно, оно и не важно. И то, что в какой-то момент спасательный круг в руках молодого мужчины отдает концы под напором крепких пальцев, тоже.       Важно то, что девчонка смеется.       И Гордеева в лепешку расшибется, чтобы смеялась она как можно дольше.