Глава 5

      Так далеко от берега Любовь Андреевна ещё не была. Непривычно ей. Яхта шатается. Ветер тут другой. Более настырный и дикий. Того и гляди, отшвырнет за борт. Хотя вон Алиска сама прыгает, хоть и ночь уже. А не спит. Куда уж тут до сна, когда небо звездное. И нянька сам как звезда. Не так ярко, правда, светится, как на солнце. Но Селезнёвой нравится. Плавает вокруг него как маленькая рыбка. Не боится.       Не боится больше детской настырности и сам Джаспер. Случай, а точнее, его отсутствие, изменил его отношение к маленькой русской девочке. Точнее говоря, сгладил и пригрел невозмутимого вампира.       А дело было в том, что на следующий день во время ужина в отеле Алиса настойчиво просилась в номер. Капризничала донельзя: хныкала, канючила, болтала ногами до противного стука о внутреннюю поверхность стола. А когда и это не подействовало, то в ход пошло бросание столовых приборов и откровенный детский плач. Любовь Андреевну тогда малышка забраковала. Ровно как и Карлайла. А так как Розали с Лёшей ещё гостили у потенциальной свекрови, то выбор пал на Джаспера.       Тот предельно ясно дал понять, что справиться с эмоциями бунтарки не в силах. Сам раздражался пуще прежнего. Едва на месте сидел. Нервничал. Тогда Алиса натурально завизжала. Да так сильно, что у половины присутствующих заложило уши. И Джаспер не выдержал. Схватил девчонку в охапку и прижал ладонью рот. Так и унес Алису в номер, оставляя отдыхающих в относительной тишине.       В относительной, потому что на кухне тот час переполох начался. Крики, визги. И запах крови. Гордеева его не чувствовала, а Карлайл сразу приметил. Напрягся, но не сильно, и сам пулей к пострадавшему. Оказывается, кто-то неудачно принялся за нарезку. Отрезал не то, что нужно. От себя самого. Это так Каллен ей потом сообщил, сама Любовь Андреевна так и сидела на месте. Анализировала ситуацию. Точнее Алискино странное поведение. От того страшно стало, что европейцы её выкрадут и увезут.       Только вот теперь, глядя, как рядом с девчушкой плавает самая лучшая в мире оборона, как-то легче становится. И непонятно с первого взгляда, кто кого защищает: он её — от всего мира, или она его — от самого себя. Карлайл это тоже замечает. Смотрит вместе с Гордеевой.       — Дар у неё, — мужчина не улыбается. Дар — вещь серьезная, Любовь Андреевна это понимает. От того вздыхает. Карлайл это, правда, по-своему воспринимает. Целует куда-то за ушко. Шепчет туда же. — И у тебя дар.       Гордеева тихо смеется. Щекотно. Выкручивается из обозначаемых объятий ненадолго и делает удивленный вид.       — Какой ещё дар?       — Я не уверен, — мнется Американец. Видно, что говорить об этом ему или не хочется или неприятно. Сжимает вдруг Гордееву крепко-крепко. И та вдруг понимает: ему боязно. Как ей за Алиску. Что отберут, увезут, закроют в несчастном подземелье. — Да и неважно всё это. Для меня ты сама — один сплошной дар, понимаешь?       Любовь Андреевна кладет голову на ему на плечо. Одну руку укладывает на широкую грудь, второй — обвивает напряженную спину. Касается носом того же места за ушком.       Понимает.       Целует туда же. Щекочет. Но Вампир не смеется. Думает о том, что неизбежно. Только Гордеевой кажется, что далеко это всё будет. И что до того момента дожить надо, а там…       — Я плавать не умею, — она вдруг выдает ещё одно откровение. Американец встает, подхватив её на руки. И, чуть раскачиваясь, идет прямо к носу. Гордеева чувствует неладное. Хочет спрыгнуть вниз и убежать в каюту. Там и запереться. Понимает, что крепкие руки этой возможности ей не дадут. От того жмется к мужчине сильнее. Так, будто слиться хочет. А сама шипит как разъяренная кошка. — Товарищ Американец! А ну поставьте! Карлайл, Богом клянусь, если не отпустишь…       Что там она с ним сделает, она сказать не успевает. Потому что не отпустил. С ней прыгнул. С ней вынырнул. Гордеева жадно глотает воздух. Злится на Каллена как никогда в жизни. Пыжится, хочет оттолкнуть. Понимает, что не может. Страшно.       — Вот вернёмся на берег, я тебе устрою, — она ворчит, пытаясь неловким движением убрать прилипшие волосы назад.       — Лав, — шепчет мужчина и ведет рукой по тяжелым волосам. Гордеева сначала отбрыкивается, а потом замирает. Смотрит на искрящиеся глаза Американца. Желтые и смеющиеся. Мигом из головы выветриваются все мысли. Все вопросы потом, Гордеева. Все причины, додумки, анализ такого поведения — всё завтра или гораздо позже.       Сейчас у неё Карлайл. Близко. Прямо перед носом. Сырой и ужасно холодный. Остужает её одним касанием к жарким губам. Вроде и привычно, а всё равно каждый раз — по-другому. И дело вовсе не в открытом море, и не в том, что она, вроде как, и на воде уже прилично держится — как никак, а руки отцепила от спины, гладит теперь по щекам. А в том, что Любовь Андреевна боится ровно того же. Что уведут, что исчезнет, что…       Да мало ли что, Гордеева! Не этого ты боишься вовсе.       — Давай поженимся, — смотрит глаза в глаза. Замирает. Дышит через раз.       А он молчит. Не моргает. Гордеевой вдруг кажется, что они и вовсе пойдут ко дну — настолько тяжелым ощущается напряжение. Даже смех Алиски исчез. Видать слышат и слушают. Тоже ждут. От того Любовь Андреевна краснеет. Чувствует, что ляпнула не туда. Прячет взгляд и кусает губы.       Дура, ну и дура, Гордеева! Кто же так делает? Кто ж мужику такое предлагает?       Она хочет уж было отплыть — как-нибудь, да хоть по собачьи, хоть по-ещё-как-звериному, только бы спрятаться подальше. Но цепкие руки не дают, жмут к себе с небывалым трепетом.       — Повтори, — так же шепчут его губы. Непривычно нахально шепчут.       Гордеева такого не ожидала. От того краснеет ещё больше, но хрипит:       — Давай…       — Не это, — обрывает её такой же хриплый голос.       Любовь Андреевна ахает. Понимает, что от неё хочет не обласканный теплым словом мужчина. Ведет носом от щеки до уха. Касается влажными губами мочки. Говорит те самые три слова. Медленно. Растягивая.       Растягивает свой ответ и Карлайл. Видно, что вид смущенной женщины нравится ему до безумия. Гордеева это видит по довольному взгляду. Чувствует тем, что под водой скрыто. И вроде бы знает теперь, каким ответ будет, а живот всё равно крутит от волнения, схватывает ноги с непривычки. Непривычно счастливой становится и Любовь Андреевна, когда слышит:       — А разве может быть иначе.