Глава 4

      Любовь Андреевна идет на общий пляж специально. Всё то, что индивидуально и оплачено ей теперь напоминает собственнический взгляд Американца. И приятно, с одной стороны, что хочет удержать её, и отталкивает одновременно. Захочет уйти — уйдет.       Гордеева вздыхает, кидая полотенце на горячую гальку: солнце всего пару минут назад затянулось плотными облаками. Не уйдет она никуда, конечно. Не хочется. Только вот Карлайлу об этом знать не обязательно. Точнее — вовсе не надо знать. Это её собственное. Личная слабость. А Полковник слабой быть не хочет. И так рядом с Американцем становится донельзя невнимательной и мягкой.       Вот даже сейчас не сразу заметила продавщицу с тележкой, над которой клубился кукурузный сладкий пар. И пришла слишком поздно.       — Кончилось, — Галя деловито ведет двойным подбородком и закрывает крышкой виднеющиеся на дне желтые початки. Видит, что Гордеева заметила. Упирает руки в обтянутые бока и нехотя поясняет: — Это бронь. Уже уплочено.       Любовь Андреевна почти хнычет от досады. Ведь из-за утреннего происшествия так и не удалось поесть. А возвращаться в отель вовсе не хочется. Точнее хочется и даже очень, но рано. Рано Гордеевой Карлайлу открываться.       А вот тело открыть она не прочь. Скидывает легко платье к ногам и откидывает его чуть в сторону. Снимает и босоножки. Достает из сумки большую бадью с солнцезащитным кремом и щедро наносит на плечи. Мажет и живот, ноги, бедра. Не дотягиваются руки лишь до спины. А спину намазать нужно. От того пробегается взглядом по усыпанному телами пляжу. Глаза от количества желающих помочь мужчин начинают болеть. Замечает Гордеева спасительную женщину, которая понимающе переворачивается со спины и собирается встать. Только вот зависает вдруг на локтях и смотрит куда-то за плечо Гордеевой.       Та тоже оборачивается и замирает. Тот самый вампир, что утром внес в их с Карлайлом отношения сумятицу, стоит с готовой порцией крема: уже выдавил на широкую ладонь. Хорошо хоть, не притронулся без спросу. Ждет. Смотрит вопрошающе. Гордеевой хочется выхватить тюбик и пойти хоть к той же продавщице. И пусть спина потом будет отдавать раками и маслом, зато, как выразился Американец, «такой тип мужчин» её не коснется.       Американца она и замечает краем глаза. Вышел мужчина сразу же, как солнце скрылось. Стоит. Тоже смотрит. Губы сомкнуты, челюсти и того сжаты донельзя.       От того Любовь Андреевна улыбается Деметрию самой что ни на есть ласковой улыбкой и вновь поворачивается к нему спиной. Дает разрешение. Мужчина приступает сразу же. Водит ладонями нарочито медленно. Искусно даже. Будто бы на плечах у Гордеевой одна сплошная эрогенная зона. Ну или руки у европейца под конкретное дело заточенные. Иного объяснения вполне конкретному возбуждению она найти не может.       Правда тут же ловит себя на мысли, что причина всё же есть. И не в ней она и даже не в Деметрие, который почему-то продолжает втирать крем, хоть того уже и не требуется по инструкции. Дело же было в том, что взгляд Карлайла, обыкновенно спокойный и рассудительный, теперь же был диким и совершенно болезненным. До мучительной запретной близости болезненным. И это сносило крышу не хуже всему тому, что Американец вытворял наедине.       — Спасибо, — она всё же отстраняется. На ехидную ухмылку более никак не реагирует. Добавляет лишь, что за девушкой из ресторана она следит, и что внезапных исчезновений в городе не потерпит.       — Буду надеется, что в таком случае вы и меня поймаете, — мужчина пробегает по ней игривым взглядом и уходит.       На его место тут же приходит другой. У того взгляд тяжелый, свинцовый почти. Но Любовь Андреевна не тушуется. Укладывается на спину и натягивает на лицо солнцезащитные очки. Хотя понимает, что бессмысленно: Карлайл и без того видит её строгий взгляд.       — Не ревнуй, — повторяет она таким тоном, каким учила Муху лапу давать. Мухтар, правда, с первого раза понял. Правильно говорят, что мужчины не собаки.       — Зачем ты так? — спрашивает Американец и устало садится рядом. Злится, кончено, больше, от того Гордеева свой нежный порыв ластиться приструняет и не дергается. Не время.       — Как так? Просто спину намазал, — холодно поясняет она, хотя горячиться всё же начинает. — Я вон любого могла попросить, и что теперь? А если по заданию? Бывает, что и не спину, а коленку погладят. Что же мне, не работать теперь?       — Да я же не про это, — бурчит Каллен. Перебирает пальцами маленькие камушки. Стряхивает с них образующуюся под таким напором пыль.       — А я про это, — не отступает Любовь Андреевна. — Как же мы дальше будем, если ты меня к встречному поперечному?       Карлайл руку сжимает. Крошится галька. Осыпается. Гордеева чувствует, что мысль донесла. Неприятную, но вполне предсказуемую. Не девчонку же в спутницы выбрал. Не навешаешь свои правила и требования. И хоть говорит Каллен, что таких у него к ней нет, а оно вон как вышло.       — Я люблю тебя. И этого тебе должно быть достаточно, — она тяжело вздыхает. Поворачивается на бок и тянет руку к большому кулаку. Пальцы один за одним разгибает. Те поддаются охотно. Даже испуганно. Гордеева это знает, потому что выстрелила туда, куда не решалась раньше.       — Повтори, — просит мужчина хрипло, неверяще.       — Слышал ты всё, товарищ Американец, — фыркает Гордеева. Подносит обездвиженную ладонь к лицу и сдувает остатки пыльных крошек.       Мужчина эту руку тянет к шее. Сам же тянется к покрасневшему лицу. Не от жары покрасневшему. От признания. Карлайл же своё признание отдает прямо в губы. Бессловесно. Словами он ей и так каждую ночь говорит. Отодвигается только тогда, когда слышит знакомый Гордеевой голос.       — Бога побойтесь! Тут же дети!       Что именно из слов торговки закусками остановило вампира, Любовь Андреевна не знает. Знает только, что именно к Гале и отправит мужчину. За выкупом. А то больно легко отделывается. Смотрит на Карлайла и кивает в сторону тучной женщины в обтягивающем леопардовом платье:       — Искупайте свою вину, товарищ Американец.

***

      Любовь Андреевна сидит на шезлонге и без стеснения облизывает пальцы. Она и знать не знала, что ей так понравятся копченые моллюски. Даже хваленая кукуруза не идет в сравнение. Хоть изначально ради неё и отправляла Карлайла на верную пытку. Знала, что Галю вежливостью и манерностью не возьмешь. От того и интересно теперь, как именно Каллену удалось выкупить для неё бронированный товар без ущерба. Деньги, оно, конечно, тоже верный вариант. Только вот у Гордеевой было условие: бедный врач из заполярья рублями не раскидывает.       Судя по тому, как Американец теперь старательно не смотрит на умасленную продавщицу, раскидывал он чем-то другим.       — Чем взяли, товарищ? — нарочито деловым тоном пытает Гордеева, не сдерживая улыбки.       Карлайл вздыхает и взъерошивает волосы.       — Ужином, сегодня.       Гордеева хохочет. Едва успевает прикрыть рот масляной ладонью. Карлайл же не сердится на неё ни капельки. Смотрит тепло-тепло. Понимал ведь, что непросто с русской женщиной будет. А остался. Сидит. И уходить никуда не собирается.       Не собирается и Любовь Андреевна. Видит вдали знакомые фигуры и машет рукой. Алиса спрыгивает с плеч Гоцмана и ураганом несется прямо на неё. Тараторит без умолку и про ослов, и про козлят, и про батуты, и про аттракционы. Расстраивается на том месте, где сообщает, что кукурузы ей не хватило. Хоть и заказывали в определенном месте. Там, где вкусно. Гордеева тут же протягивает нетронутый початок — тот самый, который уступил рапану. И смеется сдавленно. Можно было и не отправлять Американца на операцию, хоть и не хирургическую, но не менее опасную. Карлайл это тоже понимает, но молчит: заслужил.       — Давай, госпожа Полковник, мяч покидаем, — Гоцман уже давно без футболки. Красуется. Но видимо одного рельефа мало — Розали его и так почти каждую ночь видит. — Спец отряд. Один на один.       Любовь Андреевна хочет уточнить, почему не двое на двое, но вовремя вспоминает о нечеловеческой силе. В том, что Карлайл её контролировать может, она то уверена. А вот темперамент Розали весьма крутой и бугристый. Но Гоцману другие и не нравились никогда.       Теперь вот красуется. Прыгает. Перекатывает мышцы. Руки подставляет умело. Не то что Гордеева. Ей бы стрелять, а не сцеплять ладони под прицелом заинтересованных зевак. Теперь она как никогда жалеет, что надела подарок Розали. Слишком он уж не гордеевский. А мяч от Гоцмана словно в насмешку валится из рук. Унижает офицерское достоинство.       Правда в какой-то момент ей всё же удается заехать им по обескураженному лицу друга. Не специально, конечно. То лишь потому, что Лёша уставился округлым взглядом вдаль и не реагирует. Гордеева не понимает сначала. Не понимает и Розали. Вскакивает и подбегает к своему ненаглядному. Трогает мертвенно-бледное лицо. Даже сквозь загар бледное.       — Я такая радая! — раздается грудной глубокий голос. Звонкий и пугающий одновременно.       Любовь Андреевна оборачивается и заставляет себя всеми силами держать серьезное выражение лица. С этой женщиной она знакома давно. И хорошо, что не в качестве потенциальной невестки.       — Здравствуйте, тётя Рита! — Гордеева кивает строгому взгляду. Тот на секунду тает, а женщина кивает в ответ. Даже трогает широкой ладошкой острое плечо — «потом, мол, переговорим, деточка».       А Любовь Андреевна и не настаивает. Отходит на шезлонг к замершему Карлайлу и притихшей Селезнёвой. Первый смотрит с сомнением, а вторая с предвкушением.       — Это шо за шаромыжница рядом трется? — взгляд вновь становится острым и недовольным.       — Мама, — выдыхает Гоцман. Гордеева видит, как у того вспотел лоб. — Это Розали. Невеста моя.       — Сыночка! — женщина всхлипывает — весьма натурально — и прижимает ладонь к сердцу. — Ты вгоняешь меня в самый гроб! И даже глубже!       — Мама, — с укоризной отвечает Гоцман, но дальше не идет. Следит за тяжелым дыханием матери и даже хочет помочь.       Только вот Розали не лыком шитая, держит его подле себя и лица не опускает. Видит, судя по всему, что с сердцем у Ауриэтты Рудольфовны всё в порядке. И судя по тихой улыбке Американца, до гроба ей далеко.       — Вот именно, какая невеста? — не унимается тётя Рита, а сама косится на невозмутимую претендентку. — У тебя тут мама!       Последнее слово говорит с нажимом. И с ещё большим вжатием ладони в грудную клетку. Вздыхает и качает головой. Качаются и седые кудри, выглядывающие из под широкополой шляпы, и серьги на оттянувшихся мочках, и даже властный подбородок. Словом — всё, кроме застывшей с наимилейщей улыбкой Розали. Та руку протягивает и представляется сама. Ауриэтта Рудольфовна на эту руку смотрит так, словно не рука это вовсе, а дохлая рыбина.       — Ты бы хоть ко мне заехал, чай тридцать минут езды. Это ещё хорошо мне Моня сказал про тебя, а то когда бы ещё к матери, — тётя Рита её игнорирует намеренно, говорит только с сыном. Тянет руку к волосам и убирает их за уши, приглаживает. Гоцман и отойти хочет и не может. Поздно. Попался с концами.       — Мы к вам завтра собирались.       Рука останавливается. У Гоцмана глаза на лоб. Ровно как и у матери.       — Шо? — голос у Ауриэтты Рудольфовны взлетает ровно на две тональности. Словно не девушка, а животина перед ней заговорила: до того неожиданно.       — Я говорю, завтра к вам приедем, — невозмутимо поясняет Розали, а Гордеева рот прикрывает.       Властный подбородок начинает подрагивать. Тётя Рита дышит тяжело. Часто. На реплики сына не реагирует.       — Я, конечно, извиняюсь, — наконец цедит мама Гоцмана, не отрываясь от оппонентки. — Но где таких родют?       — Мама, хватит, — не выдерживает Гоцман. Уводит женщину в сторону, обхватив руками широкие плечи. Заглядывает взволнованно. Дальше говорит чуть тише, хоть и знает, что не поможет особо: и так все всё слышат. Но Ауриэтте Рудольфовне приятнее. — Люблю я её, мама.       — Как мать вдали, так ты за кобелиное, да? — та снова хватается за сердце, но в этот раз утешению семейных никто не мешает. Уходят двое в сторону. Подальше от любопытных глаз. Хотя Розали всё же морщится и фыркает на услышанное. Но не комментирует.       Откуда столько терпения, Гордеева понять не может. Кладет голову на плечо своего мужчины. Мажет масленым уголком рта белоснежную рубашку. Та теперь не отстирается вовсе. А Карлайл молча целует её в макушку.       И тогда Любовь Андреевна понимает: семейное у них это, у Калленов.