забери солнце мое

      — Леа?       — Да? — отвечает она немного заторможенно, с трудом отрывая прилипший к стене бессмысленный взгляд.       В его зрачках — всполохи беспокойства и налёт страха. Взгляд затопленным лезвием вспарывает выдержку неаккуратными резкими мазками, дырявя до колкой боли в сердце. Кипящие под языком слова и мольбы о помощи ждут своего череда, затаившиеся в трещинках губ признания жгут кожу едкой щёлочью — вот бы закричать во всю глотку отчаянно. Но она сглатывает панихидную накипь гнетущих эмоций и дёргает уголок губы в искуственной улыбке, не выдавая мягкой ямочки на своей щеке.       — У тебя всё в порядке? — испытующим голосом спрашивает Хайтани, наверняка уверенный в том, что она скрывает от него какие-то мысли. — Ты что-то хочешь мне сказать?       Да. Хочу, — мелькает в голове опасно. — Но я не могу.       — Нет, — Леа отрицательно качает головой, однако внутри предательски теплится хлипкая надежда на то, что он переспросит, настоит на своём, и она звонко расколется, как орех. — Ничего.       Впивается продрогшими пальцами в ткань своего свитера и облизывает пересохшие губы, ожидая его следующей реплики — которая без преувеличения может изменить всю её жизнь.       — Хотите поиграть в маджонг? — вмешивается Руна, решившая, что может заполнить тяжёлую недосказанность, повисшую между ними.       И сердце комом падает в бездну.       Мир начинает раскалываться со звонким дребезжащим треском, полотно реальности чуть искажается, меняются очертания и формы вещей. Леа моргает медленно несколько раз — и всё вновь встаёт на свои места.       Ведь всем плевать. Даже если она умрёт — мир не изменится. Как будто ему действительно всё равно на её существование. Он её отсутствие даже не почувствует...       Леа тихо кивает и вновь налепливает на лицо улыбку — она страшная и кривая, словно её наспех прибили к губам. Внутри всё уже заходится истерической дрожью, подступает к горлу слишком тугим комком, который невозможно сглотнуть — лишь выплакать.       — Леа, — Ран бьет мать взглядом, полным нескрываемоего раздражения, и затем оборачивается к ней, глазами смотрит в глаза. Сердце в груди дрожит, всё ещё сопротивляется, не веря; но тут же сдаётся, изнемогшее, когда он просит непривычно мягко: — Скажи мне.