3.3. Ран: Руна. Распутье. Конец.

×××

      — Если ты не привёз тофу, можешь уходить, — раздаётся из трубки домофона искаженный микрофоном женский голос — Леа он кажется слишком молодым.       — Ты как обычно, — усмехается Ран, наклоняя голову вбок. — Привёз. Открывай, я здесь не один.       Щелчок открываемой двери растягивается на вечность — Леа затаивает дыхание и прикусывает губу, ведомая лёгким волнением, и даже рука Рана, покоющаяся на плече, не может его устранить.       — И кого ты с собой притащил? — летит в неё с порога тяжёлым и не слишком миролюбивым камнем.       Леа чувствует, как нос предательски затапливает краской, и инстинктивно прячет лицо в плече Рана, пытаясь не удержать рвущийся наружу истерический смех.       — Это Леа, мама. Моя женщина, — представляет он, положив ладонь на голову Леа — безмолвно велит повернуться. — Леа, это моя мать.       — Куран Леа, — спешно кланяется она, всё ещё не глядя на женщину. — Приятно познакомиться.       — Нагаи Руна, — представляется женщина в ответ и тут же ворчит: — Ран, если бы ты убрал свои руки, я смогла посмотреть на её лицо. Я не собираюсь у тебя её отбирать.       С недовольным цоком Ран убирает ладонь, оставляя ощущение пустоты. Но Леа отгоняет это чувство, резко встряхивая головой, и переводит взгляд на стоящую перед собой женщину. Моргает несколько раз, пытаясь скинуть вуаль странного чувства шока; она никак не ожидала, что Ран может быть так похож на кого-то из родителей. Если бы он был женщиной, то, пожалуй, был бы близнецом своей матери. Все черты лица — начиная от глаз и заканчивая немного высокомерным изгибом губ, — он унаследовал от неё. Правильные, резкие, утончённые линии и штрихи вырисовывали всё ещё красивое женское лицо, подёрнутое лёгкой сеткой морщинок, не лишённое доли надменности и осознания собственной красоты — всё-всё как у Рана.       Пронзительные глаза, такого же цвета, что и у Рана, внимательно смотрят на неё в ответ, явно оценивая. Даже этот взгляд — старший Хайтани унаследовал от неё всё. Чёрные волосы, на висках уже тронутые сединой, красивыми кольцами падают на плечи, огромные глаза горят изнутри огнем жизни и неугасшей молодости, а тонкие руки с идеальными чёрными ногтями требовательно барабанят по ручке двери.       Наконец на её губах расцветает невозможно обаятельная улыбка — Руна становится как минимум на десять лет моложе, — так похожая на улыбку Рана.       — А ты очень красивая, Рея, — воркует Руна с нежностью и переводит взгляд на сына с явной претензией. — А ты всю жизнь таскал домой крашеных блондинок. Глаза появились под третий десяток жизни?       — Судьба решила, что мне нужна Леа, — безапелляционно заявляет Ран и подталкивает Леа в спину. — Прояви свои манеры и дай нам хотя бы зайти.       — Так вы соулмейты? — недоверчиво щурится Нагаи, входя в дом. Леа шагает вслед за ней и блаженно вдыхает тёплый воздух — на площадке перед квартирой она успела отморозить себе все уши.       — Да, — отвечает просто Ран, чувствуя себя здесь по-хозяйски уверенно — скидывает обувь и придирчиво скользит глазами по стенам, наверняка выискивая любую мелочь, к которой можно было бы придраться и сделать выговор. Нахмурив лоб, Леа вспоминает, что он говорил ей о том, что она живёт в их с Риндо старой квартире.       Значит, это квартира, в которой Ран жил раньше.       — На, возьми. Леа купила тебе всякого, — он пихает в руки матери пакет, ничуть не смущённый негодующим взглядом соулмейта. — Ты ведь не трогала ничего в моей комнате? Мы ляжем сегодня там.       — Как будто мне нужно твоё старьё, — в тон ему отвечает Руна и направляется в сторону распахнутой двери комнаты. — Я приготовила сукияки, но мне не хватало для неё говядины. Мясо сильно подорожало.       — Я бы с удовольствием поела сукияки, — отзывается Леа, вешая пальто на вешалку, и переводит взгляд на Рана. — Ты ведь не подумаешь отказываться от еды?       — Это тебе нужно больше есть, а не мне, — раздражается он. — Перестаньте уже меня донимать.       Леа окидывает его холодным колючим взглядом.       — Хорошо, — бесстрастно отвечает она. — Где ванная? Мне нужно помыть руки.       Но за наигранной холодностью Куран прячет страх и щемящую тоску — старается не задерживаться рядом с Раном, чтобы с трудом нарощенная ледяная броня не раскрошилась и не растаяла без остатка. Ком слëз то и дело подкатывает к горлу, грозясь вырваться наружу несдержанными рыданиями. Не счесть, сколько раз на дню она порывалась рассказать всё Рану — он ведь мужчина, который может ей помочь. Который должен ей помочь. Ей действительно хочется вылить всё то, что накипело и наболело, но...       Это кажется глупым.       Собственный выбор тоже кажется нерациональным: гораздо лучше признаться ему во всём и попросить, чтобы он не рассказывал ничего людям из «Бонтен». Чтобы сам сделал что-нибудь с Кишибе — что-нибудь, кроме убийства. Пусть вновь сядет в тюрьму, но не умрёт. Иначе смерть отца запачкает её невыносимым чувством вины-отчаяния, и Ран для неё умрёт. Она знает, что глупо защищать и цепляться за человека, которого не видела двенадцать лет, который бросил её, изломав мозги и превратив в зашуганную овцу, который ясно дал понять, что она — лишь пушечное мясо, которое можно использовать для своих целей.       Но разве любящему сердцу прикажешь разлюбить? Предать? Продаться? Подвергнуть риску?       Глупо защищать того, из-за кого можно лишиться собственной души и жизни. Глупо одной делать выбор, от которого зависят жизни других людей. Глупо жить, зная, что скоро настигнет смерть, которая унесёт не только собственную жизнь, но и жизнь отца. Рана не убьют, но вот её...       Леа кажется, что она натурально сходит с ума, ведь не может логически объяснить свои мысли, действия, выбор. Здесь нельзя полагаться на «если бы».       Лучше умереть, любя, чем жить, ненавидя. Если Ран убьёт Кишибе, она его возненавидит.       А так жить ей совсем не хочется.       Она примет смерть как избавление. Такие люди, подобные ей и Кишибе, не должны засорять землю своим существованием. Бог грядёт. Совсем скоро он заберёт навечно её душу себе, приберёт к рукам и она познает покой…       — И всë-таки, — тянет Руна недоверчиво, задумчиво глядя на них внимательными глазами. Леа цепляет палочками морковку и кладёт её в рот, вопросительно поднимая брови. — Вы странно друг другу подходите. Внешне. Мне никогда не нравились девушки, которых Ран приводил домой...       — А мне не нравились твои мужики, — тут же парирует он.       — Но, — повышает она раздражённо голос, — ты мне нравишься, Рея.       — Её зовут Леа, — вставляет Ран.       — Вы можете называть меня так как вам удобно, — отвечает Леа с улыбкой, пиная Рана ногой под столом. Тот в ответ скользит своей собственной по её щиколотке и поднимается выше, чуть позже заменяя ступню рукой. Она стряхивает её резким движением.       — Надеюсь, Ран тебя не сильно... мучает. Он очень требовательный мужчина, — недвусмысленный взгляд скользит по ней кусачим током.       — Мне всё нравится, — пожав плечами, Леа снова цепляет палочками овощи и кладёт их в рот.       — Это сейчас тебе всё нравится, — отмахивается от её слов Руна, явно недовольная тем, что не нашла в лице Леа свою союзницу против словесной атаки на недостатки Рана. — С мужчинами всегда так: вначале всё хорошо, а потом они показывают своё настоящее лицо.       — Ран с самого начала мне показал. Самые ужасные стороны себя, — смеётся Куран, ощущая, как напрягается сидящий рядом Хайтани. — Но меня они не спугнули. Лучше узнавать о них рано, чем поздно, чтобы потом не разочаровываться.       — Интересный ты человек, Рея, если тебя не спугнуло то, что он пачками убивает людей.       Густая тишина разливается вокруг них, разбавляемая лишь стуком палочек Руны о миску. Она одна продолжает есть, как ни в чëм не бывало. Ран сдавленно матерится, напрягается и шумно вздыхает, наверняка пытаясь совладать с клокочущим в горле гневом. Леа же прикусывает губу, глядя на блестящий маслом бульон в миске, и вновь утверждается в своих опасениях, вспоминает, кто такой Ран на самом деле.       Трель звонка неожиданно разрывает тишину когтистыми лапами, разбивает напряжение между ними словно кинутый в хрупкое стекло камень.       Ран встаёт, чертыхаясь, когда его телефон начинает громко вибрировать, и уходит в другую комнату, захлопнув за собой дверь. Очень даже вовремя.       — Видимо, так оно и есть, — шепчет Леа и вновь берётся за еду.       — И всë-таки, — не сдаётся Руна. — Почему для тебя это не имеет значения?       — Потому что я живу в реальном мире, а не в сказке. Если мне досталось чудовище, убивающее людей, значит, я должна соответствовать ему. Ведь он и я — едины, — отвечает Куран, мысленно поражаясь тому, почему каждый задаёт ей такой глупый вопрос.       Или это с ней что-то не так?..       — Это просто отговорка, — замечает Руна хриплым голосом. Щёлкает зажигалкой и прикуривает сигарету, но Леа лишь равнодушно пожимает плечами.       — Да, и? Я не задумываюсь о том, что делает Ран: это бессмысленно. Я уж точно ему не судья.       — Такая же жестокая, как и он. Неплохо.       — Нет, просто моя мораль разительно отличается от вашей, — с толикой раздражения проговаривает Леа. — В ней лишь одно обязательное правило: не судить других. Остальные нарушать можно по настроению.       — Это звучит слишком цинично, — Руна вздёргивает бровь — и это тоже причисляется к её удивительному сходству с Раном.       Куран допивает остатки бульона и тихо шепчет молитву, благодарит за еду — и Бога, и Руну.       — Не цинично, а жизненно, — возражает Куран и отодвигает пустую миску, сложив на ней палочки. — Мне плевать на рассуждения об аморальности и прочей чепухе. Если думать над этим слишком долго, то можно свихнуться. Я просто принимаю всё, как есть. Ран убивает, крадёт, держит подпольные казино и бордели, продаёт людей. Что изменится, если он перестанет этим занимается? Людей не перестанут убивать, люди не перестанут красть, играть в казино и заниматься проституцией. Ничего не изменится.       — Изменится твоя жизнь.       — Моя жизнь... всегда была такой. С самого детства я знала обо всём, что происходило с наступлением темноты, — она усмехается, вспомнив дурацкую объезженную фразу про мафию. — Для меня это не ново. Если она изменится, я не буду этому рада. Но если изменится моё отношение к жизни — вот тогда я буду счастлива.       — И ты веришь в то, что Ран может тебя полюбить?       — Да.       — Это неправда, — жестоко впечатывает она в неё. — Мир держится на правиле равноценного обмена: за всё проходится платить. Ран заплатил за то, что имеет сейчас, своей человечностью. Он не способен на любовь.       — Кто вам сказал, что Ран заплатил своей человечностью? Может, жизнь заберёт у него что-нибудь другое.       Кого-нибудь другого.       — Я знаю его лучше, чем кто-либо ещё, — отзывается Руна спустя минуту. — Он и Риндо росли на улице, а улица любви не знает. Дома у них её тоже не было. Я не знала, как с ними управиться. Они слишком быстро стали… самостоятельными. Я знала с самого их детства, по какой дорожке они пойдут.       — Почему тогда вы этого не предотвратили? — Леа заглядывает ей в лицо и пристально смотрит, стараясь выловить каждый проблеск её эмоций.       Но её лицо не горит сожалением — одна пустошь странного безразличия.       И это… вызывает невероятную злость.       — Видимо, не так сильно я их и любила. Оправдывалась тем, что это — природа, ведь их отец был таким же... беспокойным.       — Говорят, когда жизнь что-то отнимает, то она обязательно даёт что-то взамен, — Леа растягивает губы в слабой улыбке и кладёт дрожащую ладонь на столешницу. — Это ведь тоже равноценный обмен. Жизнь лишила Рана и меня нормального детства. Тогда, может, наша встреча — это и есть отплата? Вы не можете ничего говорить про его любовь, ведь сами лишили Рана её. И сейчас жизнь нам отдаёт свой долг. Вот и всё.       Леа видит, как взгляд женщины становится удивлённым и более пристальным, будто бы хочет отсканировать её насквозь. Она даже тушит сигарету в пепельнице и упирается подбородком в раскрытую ладонь, разглядывая её словно диковинку. Куран спокойно смотрит в ответ, изредка стреляя глазами на закрытую дверь в надежде на скорое возвращение виновника торжества. Он выходит оттуда спустя несколько молчаливых минут.       — Что-то вы притихли, — замечает он, перекатывая зажжённую сигарету между губ. — Не поругались? Женщины часто спорят из-за меня.       — Нет, — привычно отмахивается от него Руна и жжёт недовольным взглядом самодовольное лицо сына. — И всё я никак не пойму, почему такая девушка, как Рея, досталась такому отбросу, как ты.       — Её зовут Леа, — тянет Ран и снова опускается на стул рядом. Тепло от его тела жалит кожу практически до дрожи. — И я — не отброс. Леа так не считает. Правда же? — шепчет откровенно развязно, снижая голос до соблазнительной хрипотцы, — Ле-а?       Его ладонь жидким свинцом ложится на заднюю часть шеи, нежно поглаживая — подкупает лаской. А ей хочется кричать. Ударить. Разрыдаться. Но вместо этого она отвечает спокойно:       — Правда.       — Вот видишь, Руна, — победно ухмыляется он. — Леа не согласна с тобой.       — Она всегда будет на твоей стороне, — ворчит женщина, отодвигая от себя миску. — Иметь такого союзника... ты должен привозить её ко мне чаще.       — Вы так хорошо поладили? — удивлённым голосом спрашивает Ран.       Леа мгновенно парализует жутким осознанием — даже глаза застывают бессмысленно пустым взглядом на холодильнике. Кончики пальцев начинает ломить от боли и ужаса.       Поладить. Зачем ей с ней ладить? Зачем? Зачем, если она скоро умрёт? Зачем? Зачем?..       — Леа?       — Да? — немного заторможенно отзывается она и силком отрывает взгляд от цветных магнитов на белой поверхности холодильника, поворачивая лицо к Рану.       В его глазах — голое беспокойство и еле заметный налёт страха. Видимо, выражение её лица действительно было ужасным, если он настолько сильно волнуется за неё.       — У тебя всё в порядке? Ты что-то хочешь мне сказать? — спрашивает, видя её насквозь.       Да. Хочу. Но не могу.       — Нет, — качает она головой однако внутри всё равно теплится надежда на то, что он переспросит, настоит на своём, и она расколется, как орех. — Ничего.       И...       — Хорошо.       — Хотите поиграть в маджонг?       Леа смотрит на Рана растерянным взглядом, касается его ладони своей и осторожно сжимает безымянный палец.       Эти руки не выдержат её веса. В эти руки она не сможет упасть.       Таков её выбор.

×××

      Руна точно что-то сказала Леа, — думает раздражённо Ран, выходя из ванной. — Точно что-то сказала.       Его Леа стоит возле полок — волосы влажные после душа, на теле лишь воздушная сорочка на тонких нитях-бретельках цвета кофейной пенки, подчёркивающая белизну нежной кожи. Волнистые волосы прилипли к плечам — он чувствует жгучую зависть и желание стать этой прядью.       — Смотри, что я нашла, — обвиняющим голосом говорит она, поворачивая к нему голову. — Вопиющая эротика, Хайтани Ран. Неужели эти журналы лежат здесь с тех самых пор?       — М-м-м, — прижавшись к ней со спины и обвив тонкую талию руками, он страдальчески вздыхает и укладывает голову ей по плечо. — Порножурналы были моим единственным развлечением. У меня вообще не хватало времени на девушек.       — Да не ври, — фыркает она, хлопая его ладонью по его руке, скользнувшей к груди. — Твоя мать сказала, что ты постоянно приводил девушек домой.       — Это было тогда, когда мы жили вместе. До семнадцати лет я правда водил, чтобы немного развлечься. А потом мы с Риндо переехали сюда, оставив мать. И с девушками встречался уже не так часто.       — И много девушек у тебя было?       — Да нет. Три регулярные подружки и очень много для приятного времяпровождения.       — Для секса? — догадывается она.       Ран морщится. И всё же накрывает назойливой ладонью упругую грудь, щупая пальцами мягкий сосок.       — Да. Ничего серьёзно.       — У тебя хоть когда-нибудь было серьёзно? — насмешливо интересуется Леа, зарываясь ладонью в его волосы.       — Только ты.       Видимо, не стоило говорить это так решительно и серьёзно: она неожиданно замолкает, хмурится, напрягается всем телом — очень плохой знак. Ран безуспешно пытается разжечь в ней прежнюю игривость двумя-тремя репликами, но Леа рассеянно отзывается на них, нервно перебирая вещи на полке, теряется в собственных мыслях, ворочает языком с явной неохотой.       Сбившийся настрой вызывает раздражение — приходится отпустить Леа из объятий и опуститься на старую скрипучую кровать. В голове настойчиво стучит мысль о её странной лабильности: то она мягкая и податливая, как воск, то холодная и колкая, как иней. Ран решает понаблюдать за ней со стороны, но тут же бросает эту бесполезную задачу.       Она снова становится прежней Леа. Флегматичной, безэмоциональной, пустой.       Но настоящая ли та Леа, которую он сейчас видит перед собой? Может та — которая рассказывала в душе о своей матери и широко улыбалась ему, — может, именно такая Леа — настоящая? Что ей пришлось пережить? Почему она такая мёртвая? Как её угораздило заиметь себе в соулмейты такого, как он?       Ран знает, что отдал бы их переплетённые судьбы, лишь бы она была счастлива. Жизнь без неё кажется искажённой реальностью — но она была бы светлее, если бы он знал, что у Леа всё будет хорошо.       Ему хочется, чтобы Леа улыбалась даже тогда, когда его нет рядом. Чтобы она имела смысл существования и без него тоже. Иное кажется безрассудством. Его натура слишком жадная, чтобы не воспользоваться её нездоровой преданностью — забрать, присвоить себе окончательно. Он бы мог, действительно мог. Но...       Люди — они не должны принадлежать друг другу. Иначе это будет не любовь, а что-то вроде долга. Если они будут связаны слишком крепко, то будут ощущать себя связанными по рукам и ногам.       Он не может позволить Леа чувствовать себя рядом с ними как в клетке.       — Ты... ты учился в старшей школе Минато?       Хриплый голос выводит его раздумий. Ран хмурится, глядя на тлеющую в руке сигарету и пытаясь вспомнить, когда он успел её зажечь. Леа стоит спиной к нему, сгорбленная и хрупкая — до жути хочется укрыть своими объятиями. Он из-под век щупает взглядом торчащие позвонки на шее и позвоночнике, заодно перебирая в памяти смазанные школьные годы.       — Да. Кажется, там.       — Ты окончил её полностью?       — Да. Еле-еле, но окончил.       — В каком классе ты был, не помнишь? Последний год?       — Класс три и три. А что? — запоздало настораживается он этому допросу.       Леа с шуршанием откидывает от себя какие-то листы и отвечает, не оборачиваясь:       — Просто. Не каждый мой вопрос должен иметь какой-то скрытый мотив. Обычное любопытство.       — Почаще удовлетворяй своё любопытство, Леа, — хмыкает Ран и делает неторопливый затяг, вновь скользя взглядом по длинным девичьим ногам. Мнет им бёдра, сжимает ягодицы, гладит по икрам, спускается к мальчишеским щиколоткам и розовым пяткам.       Внутри начинает ворочаться недовольство.       — Иди сюда, Леа, — велит он.       Она послушно разворачивается и приближается к нему. Рану эта фальшивая покорность не нравится, но он пока сглатывает свои подозрения, решая, что выскажет их позднее. Резким движением его рука обхватывает тонкую женскую талию, сам он упирается любом в мягкий живот, пока ещё не открывая сомкнутых глаз. Леа кладёт кончики еле тёплых пальцев на его виски и начинает мягко массировать, распространяя по телу приятные импульсы. Её касания всегда действуют так...       — Что-то случилось, Ран?       Ему нравится до спëртого дыхания и тяжести в паху то, как она произносит его имя — воздушно, легко, будто на выдохе, умирая. Потушив сигарету в стоящей на маленькой тумбочке пепельнице, Ран требует:       — Скажи ещё раз.       — Что-то случилось? — чуть удивлённо, но всё же слушается. От этого слюна во рту становится гуще. Теперь и вторая рука ложится на её талию, сминая тёплую кожу и лёгкую ткань.       — Имя, — велит он. — Добавляй имя.       — С тобой что-то случилось, Ран?       Да. Ты.       — Ещё что-нибудь спроси. Добавляй в конце имя.       — Тебе плохо, Ран? — спрашивает Леа.       — Нет. Не плохо.       Глаза медленно открываются, взгляд целенаправленно падает на её ступни. Для девушки они слишком большие, но для него — идеальные. Густые разветвления вен под кожей, красивые костлявые пальцы, чёрные пластинки ногтей. Средний палец чуть выше остальных.       — Ты хочешь пить, Ран?       — Нет. Не хочу.       Одна рука сама по себе слетает с талии и скользит под резинку штанов, накрывает пульсирующий член пока что только через ткань боксёров. Напряжение, исходящее от Леа, чувствуется кожей, но он рычит прежде, чем она успевает отстраниться:       — Попробуешь уйти — и я тебя изнасилую. Продолжай.       Она делает ровно наоборот тому, что он себе представлял: прижимается к нему сильнее, обхватывая голову горячими ладонями. Если чуть прикрыть глаза, можно представить, что им по девятнадцать — живут вместе, наплевав на все приличия, громко ссорятся, трахаются так же, спят на одной узкой кровати, обнявшись.       — Ты злишься, Ран?       Как она произносит его имя...       — Да.       — На что ты злишься, Ран?       — На тебя.       Потому что тебя не было раньше. Потому что я не успел тебя спасти.       — Почему, Ран?       Он не выдерживает и обхватывает горячий член, оттянув тугую резинку белья.       — Не спрашивай меня об этом. Иначе я тебя возненавижу.       — Ты ненавидишь меня? — спрашивает она слабо-слабо, с придыханием.       — Имя, — гавкает нетерпеливо.       — Ты ненавидишь меня, Ран? — теперь в её голосе появляется лихорадка.       — Нет. Да. Наоборот. Иногда терпеть не могу, но иногда... ты нужна мне больше воздуха.       Молчание.       — Леа?..       — Ты... где ты был раньше, Ран?..       Он дëргается, продолжая двигать ладонью по напряжённой плоти. Кончики пальцев и грудь выкручивает тупой ломотой.       Где он был раньше? Где?       Он не помнит.       — Я...       — Если бы мы встретились раньше... то всё было бы по-другому. Правда, Ран?       Она думала о том же, что и он.       Неужели она тоже?       Она спрашивала о том же, что и он.       — Правда, Леа.       — Завтрашний день будет хорошим... Ран?       — Будет, — обещает Ран, зная, как это опрометчиво. Но ей он готов пообещать не только это — весь мир к её ногам, если она отдаст ему себя.       — Ты любишь меня?       Да.       Но вместо ответа из горла вырывается глухой мучительный стон, который он тут же топит в её животе и мягкой ткани сорочки. Плевать, что Руна может их услышать, плевать, что она в сейчас в бывшей комнате Риндо, находящейся практически напротив, а стены здесь тоньше картона. На всё так... плевать.       На всё, всех, кроме его Леа.       — Пойдём спать, Ран, — зовёт она его спустя минуту тихим, угасшим голосом.       Леа ходит первой — почему-то он её отпускает, — садится на расстеленный возле кровати футон и по обыкновению достаёт из своей сумочки лосьон для кожи. Мажет по рукам и плечам, обдавая слишком сладким запахом персика и кокоса, скользит по животу и груди — быстро, торопливо, повернувшись от него, будто он что-то там не видел, — силится добраться до спины.       Ран вытирает руки влажными салфетками, добытыми у матери часом ранее, кидает в стоящую рядом пустую мусорную корзину. С его переезда в этой комнате ничего не поменялось, даже эта мелочь — словно бы время остановилось. Он не забирал отсюда мелких вещей, решив, что обставит новую квартиру новыми вещами, забыв о старых. Старые лучше смотрятся на старых местах, ведь дышат прошлым. Привозить их на новое место, которое не будет им подходить, показалось ему тогда лишним.       Пусть лучше пылятся здесь.       — Давай я.       Он забирает из рук Леа флакон и задирает мягкую ткань сорочки. Её спина выглядит слишком уязвимой, хрупкой, тонкой — видно каждый торчащий позвонок, изящную линию плеч, острые кости лопаток, россыпь редких родинок по всей коже. Ран щедро льёт на ладони лосьон и начинает неторопливо размазывать по её телу. Кости под ладонями хрустят и двигаются под напором, абсолютно уязвимые и беззащитные. Он не может их сломать, ведь ему отведена другая роль — защищать.       Ткань скользит выше, поверх головы, спадает с рук, льётся шёлком по коже, грудой оседает на футоне. Ран жмётся сухими губами к торчащему шейному позвонку, оставляя жгучий извиняющийся поцелуй. Леа не шевелится, практически не дышит, слабо наклонив голову вниз. Руки ползут на грудь, нежно накрывают полушария, сжимают. Нос зарывается в нежную кожу шеи, ощущая лёгкую влажность и яркий запах её тела.       — Выключи свет.       Ран толкает её на футон, переворачивает на живот и мокро целует в щëку. Но неохотно подчиняется просьбе, отдавая ей каких-то десять секунд на прийти в себя. Закрывает дверь и выключает свет — комната тотчас погружается в тьму. Он находит её наощупь — в темноте его руки-слепцы узнают Леа с лёгкостью. Целоваться втемную, выискивая губы друг друга, говорить прикосновениями, вздохами, объятиями — не словами. Ей тяжело тянуть голову назад, подставляя губы для пылкого жадного поцелуя. Ей тяжело угнаться за ним, поэтому она так нагло отбирает воздух из его лёгких. Ей тяжело принимать его напор своим хрупким телом.       Но ей это нравится.       Стон неосторожно срывается с губ, чуть приглушённый тканью простыни. Ран осторожно двигает кистью, изгибает её так, чтобы ей было как можно приятнее. Горячей влаги, чтобы беспрепятственно двигать внутри пальцами, более, чем достаточно. Всхлипы Леа глушит, закусив ткань подушки, дрожит всем телом, как тонкий стебель на ветру; гоняя дрожь под ладонями, Ран с удивлением отмечает, как сильно она похожа на птицу, запертую в клетке: бесконечно прекрасная, манящая своей первозданной красотой и изящностью изгибов — но взлететь она не может.       Рука сама собой зарывается в пряди волос, давит, заставляя уткнуться лицом в простыни уже полностью, другая напористо приподнимает её таз — Леа послушно встаёт на колени, выгибается в спине и коротко выдыхает. Ран высвобождает горячий член, мажет им между горячих розовых складок, медленно входит. Её тело податливо принимает его, будто приглашает, обволакивает влажным тесным жаром. Руками она сжимает простыню до скрипа, выгибается в спине и начинает ныть — приглушённый стон отзывается внутри наслаждением. Он наваливается сверху, перехватив женское тело, одной рукой — за талию, чтобы не сползла вниз, другой упирается в футон и вжимается носом в мягкие пряди. Кожа, вся липкая от пота, смешавшегося с лосьоном, лихорадочно горит, словно у неё температура под сорок. Дышит Леа тоже хрипло, глубоко, размеренно — явно нездоровым дыханием.       — С тобой всё хорошо? — тихо шепчет он ей на ухо и целует куда-то в угол челюсти. — Ты слишком горячая.       — Хорошо, — срывается она на стон. — Пожалуйста.       Больше он ничего у неё не спрашивает.       Губы сами собой ложатся на местечко между лопаток, выцеловывают каждый дюйм, оставляя иллюзорные мазки целебной мази. Её скелет, надломленный в позвонках, был источен взмахами крыльев-обрубков, которые ей безбожно отрезали, лишая возможности взлететь. Рану кажется, что он видит два отростка, обтянутые белой кожей, и кожа эта по мере увеличения обрастает коричневыми пёрышками, больше похожими на пух. Но есть лишь отростки; крыльев нет, лишь всё ещё кровоточащие обрубки, которые свидетельствуют о потерянной возможности взмыть в небо.       В кого превращаются ангелы, когда им отрезают крылья?       Она поддаётся его неудержимым толчкам, вбирает в себя всю пылкость, все сожаления, всю боль. Мысли путаются, к горлу подкатывает тугой комок странной тоски и потерянности.       Неужели они настолько безнадёжны? Неужели у них ни одного шанса на нормальное будущее? Неужели их история закончится, так и не успев начаться?       Ему хочется спросить её об этом — но зачем, если она тоже не знает ответа?

×××

      В этой затхлой комнате, пропахшей юностью Рана, Леа нет места — она это знает. Инородная, чужая, посторонняя, попросту не вписывающаяся в окружающее пространство, чёрное пятно на выписанной пастелью картине. Зуд пробегает по коже кусачим током, выедая внутренности тревогой и завязываясь вокруг шеи удавкой. Чувство упущенной возможности и целой жизни забивается в нос и глотку, когда она видит на полке аттестат Рана об окончании старшей школы Минато.       Потому что она закончила ту же школу в том же году. У них с Раном различались только классы.       Что это? Насмешка судьбы? Наказание, посланное Богом? Издевательство случая? Что это? Почему, ходя по одним коридорам школы, сидя за одними партами, дыша одним воздухом, они ни разу не пересеклись? Виной его частое отсутствие или её нелюдимость? Почему каждый раз, когда счастье так близко, жизнь то и дело ломает их будушее? Почему Бог, карающий, но и милосердный, ни разу не дал ей и шанса? Почему сейчас, когда так нужны силы и выдержка, он всё равно не даёт ей способность вызвать хотя бы ощущение своей значимости?       Не делает ли это Бога Дьяволом?       Нет. Даже Дьявол не настолько чудовище.       Когда Ран прижимает её к футону своим горячим телом, когда часы тихо начинают тикать, отмеряя обратный отсчёт, когда за окном начинает падать первый февральский снег, Леа выдыхает несдержанно свой самый болезненный вздох и с чистым сердцем начинает вдыхать затхлый запах, окружающий видениями его юности.       Если закрыть глаза, то можно представить... лишь представить...       Как он держит её за руку и сажает на свою кровать, игриво целует за ухом. Садится напротив, смотрит горячим раздевающим взглядом и развязно целует в губы. Задаёт провокационный вопрос, снимая с себя рубашку. Затем она спрашивает его о чём-то и снимает с себя школьную блузку. Так по очереди: стоимость одного вопроса измеряется одной вещью на теле — до тех пор, пока оба не окажутся голыми. Потом...       Как он обнимает её сзади и целует в привычное место за ухом, когда она, в его рубашке на голое тело, пританцовывает и готовит наутро что-нибудь перекусить.       Как он тихо ждёт под окном её спальни и она пытается неслышно выскользнуть через него из комнаты, чтобы её дядя их не услышал.       Как он отвозит её к морю, отражающему звёздное небо и греет её ладони в своих.       Как наутро просыпается в его кровати и чувствует вес чужой руки на своей груди.       Как целует его обветренные губы и сворачивается клубочком в его объятиях.       Как они мчатся по ночному Токио на мотоцикле.       Как он после уроков покупает в автомате две баночки Кока-Колы и за поцелуй в нос отдаёт ей одну.       Как хорошо ощущается жар его тела через тонкую ткань футболки.       Как длинны и жарки летние ночи, которыми они любят друг друга — и словами, и телами.       Как ярко ощущается счастье и восторг, трепещущий под кожей каждый раз, когда их взгляды пересекаются.       Как...       Сквозь пальцы утекает упущенное.       Ну почему они не встретились раньше?..

×××

      Леа чувствует не дыхание смерти, как любят писать в книгах. Если подумать, смерть — это не противоположность смерти, а её составляющая. Её завершение, но никогда — противоположность. Она живёт в каждом, поэтому не может быть инородной и страшной. Смерть создана Господом, это — Откровение, которое настигнет каждого в час его смерти.       Умирать не страшно. Страшно оставлять после себя беспорядок и хаос. Умирать не страшно. Страшно не сделать что-то, о чём будешь сожалеть в последнее мгновение жизни. Умирать не страшно. Страшно оставлять любимых людей без своего существования.       Лишь поэтому ей страшно.       Леа чувствует не дыхание смерти, как любят писать в книгах. Она чувствует, что Он грядёт. Ласковое дуновение Райских ветров чувствуется кожей и сердцем: она знает, что её душа молит и чувствует, что заслуживает обрести место перед Божьим престолом, разделить наконец последние великие победы Агнца, стоя в первых рядах мученников. И не будет Царствию Его конца, и будут благословлены суть званые, и избранные, и верные. С каждым днём всё близится Его присутствие.       Ежедневно она слышит, как Он говорит ей всё яснее и громче: «Ей, гряду!». Тогда Леа запальчиво шепчет молитву Святой Деве Марии, прося уберечь и молиться за неё.       Радуйся, Мария! Господь с тобою, Святая Мария, Матерь Божья, молись о нас, грешных, ныне и в час нашей смерти. Аминь.       И отвечает Ему дрожащими губами, склонив голову перед крестом: «Гряди, Отец Всемогущий, Творец неба и земли. »       А потом целует спящего Рана в колючую щеку и медленно закрывает глаза, убаюканная пением кружащих над Токио Ангелов.