I.

      

***

      - Исповедуйте меня септон Бейлон, ибо я грешен.       - С радостью, сын мой… В чем грех твой?       - Их так много, что я не знаю с чего начать.       - Ты еще слишком молод для серьезных ошибок.       - Боюсь, вы заблуждаетесь…       - Тогда начни с самого простого       - Это тяжелее, чем я думал… Может быть, гордыня… И тщеславие.              

***

      … Праздничная неделя в честь дня Матери открылась в одной из самых старых септ Королевской Гавани, чей строгий аскетизм вызывал у знати лишь недоумение и изжогу. Семье правителя не пристало появляться в подобных местах. Отдать честь столь значимому празднику безусловно необходимо, но едва ли Семерым нужны лишения и жертвы собственной паствы.       … Королева настаивала на том, чтобы все присутствующие облачились в простые холщовые рубища. Полнейшая дикость! Сменить привычную одежду на отвратительные колючие тряпки никто не согласился, сославшись на не по-весеннему прохладную погоду.       … Просторное помещение с трудом вместило всех желающих приобщиться вместе с королевской семьей к праздничной молитве. Под облупившимися сводами тесно и душно. Люди стояли, плотно прижавшись друг к другу плечами, и, благочестиво понурив головы, повторяли слова молитвы вслед за стареньким септоном Бейлоном, больше всего напоминавшим оживший скелет. Покачивая головой, он нараспев читал известный каждому во всех Семи Королевствах текст, прославляющий одну из главных ипостасей Господа, единого в Семерых.       … Не многие верующие готовы были осознать суть божественного единства. Чернь и вовсе полагала подобные заявления ересью, оскорбляющей богов. С трудом приживались в темных сердцах и вечные простые истины: не убий, не прелюбодействуй, не кради и прочие….       … Губы механически шевелятся, но слова не касаются разума. Он давно привык к бесконечным религиозным обрядам и торжествам. Они были частью его жизни с самого рождения. Эймонд знал наизусть множество молитв, молился перед приемами пищи и перед сном, изучал историю религии. Как знал и историю своей семьи… Знал, что его предки отвергали веру Вестероса. Дерзкие и горячие, они были слишком свободны. Иногда мальчик завидовал им. Делать то, что хочешь. – чудесно.       …В рассказах отца Эймонд ясно слышал восхищение смелостью и безбашенностью давно отошедшими в прошлое. Хоть король был стар и болен, а все ж глаза его загорались при каждом упоминании их древней родины и первых Таргариенов, ступивших на черный песок Драконьего камня. Должно быть, где-то в глубине души он тоже хотел носиться под небесами, сея панику и огненный хаос, а может и нет… Может, этого хотелось ему самому, юному принцу.       … Отец говорит, что его сын - Таргариен. Таргариен значит дракон.       … Мать говорит, что ее сын – послушный мальчик.       Дракон - это огонь, страсть, ярость, свобода…       А что такое послушание? Покорность? Смирение? Подчинение?       Как можно совместить это в одном человеке?       … Взгляд блуждает по шеренге впереди стоящих людей, ни на ком особо не останавливаясь.       … Уже полтора года как он чувствует себя драконом. Полноценным. Сильным. Взрослым. Воином. Он словно оброс броней, пропитался силой… Ее силой. Бешеной энергией пламени, являющего саму суть его спутницы. Вхагар. Древний дракон королевы Висении, подчинившись, сделал его гордым, тщеславным, самоуверенным до безрассудства.       … Чувствует себя настоящим Таргариеном. Одним из тех, о ком говорят, что они ближе к богам, чем к людям.       … чувствует, но не может им быть. Матушка не желает видеть его таким, не может принять его огненной сути…       … Она стоит впереди немного правее него, и сын может отчетливо видеть ее профиль. Руки сложены в молитвенном жесте, глаза истово горят, не отрываясь от семиконечной звезды, сверкающей едва ли не под самым потолком септы, на щеках горит нездоровый румянец.       … Почти как в тот день...       … Больно было невероятно. Эймонд даже предположить не мог, что бывает такая боль. Вся, которую он испытывал когда-либо в жизни, оставляла возможность думать. Хотя бы немного. Там же, на грязном полу в Дрифтмарке, он агонизировал, словно раненое животное. Ублюдки, изувечившие его, мигом разбежались при виде крови.       … На его крик подоспели белые плащи и Коль, мигом смекнувший, что произошедшее – его вина. Это он не досмотрел за юным принцем. Схватив слепого от боли Эймонда в охапку, сир Кристон отнес его к мейстеру, а потом уже уведомил королеву.       … Хорошо, что матушка не видела то, что мейстер извлек из его опустевшей глазницы. Даже огромная доза макового молока оказалась бессильна заглушить боль. По сравнению с этим стежки, скрепляющие окровавленную плоть, были сущим пустяком.       … Все это время юноша видел перед собой визжащего бастарда Рейниры, летящего на него с ножом, словно на дикого кабана. Незнакомое горячее чувство рождалось в душе, обжигая и мешая дышать ничуть не меньше боли от инструментов мейстера, ловко снующих в теперь уже навсегда пустой глазнице. Ненависть. Он ненавидел их всех.       … Матушка ворвалась как вихрь. Оглушенному маковым молоком Эймонду, она показалась яростной богиней возмездия.Королева готова была убивать. За него. Ради него. Из-за него - сына, которого как он думал, королева толком никогда и не замечала. Неужели мать так сильно любит его? Прекрасная в своей исступленной ярости она осмелилась кинуться на Рейниру с кинжалом. Все плыло и кружилось в мутном мареве, и мальчик мог видеть только ее, с растрёпанными волосами и слезами в глазах.       … А потом она долго плакала у его постели… Он не мог ее разочаровать. Только не ее. Если матушка желает видеть его «послушным мальчиком», то пусть так и будет, только бы не стать вновь причиной ее слез…       … Эймонд повторяет слова молитвы, ловя мимолетное наслаждение в том, как его губы движутся в унисон с губами королевы.              

***

      - Да, сын мой… Гордыня воистину тяжелый грех, но осознание - первый шаг к искуплению.       - Это только начало. Далее зависть… Я завидую всю жизнь. Сколько себя помню…       - Иногда зависть делает нас лучше, заставляя идти вперед…       - Едва ли это про меня. И еще гнев. Я горю в нем каждый день.              

***

      … Все опускаются на колени, напоминая покорное стадо. А их пастырь, войдя в роль, воздевает руки к небу, взывая к милости господней.       … Острые колени упираются в ледяной камень, доставляя определенные неудобства. Эймонд потерпит. Это сущая ерунда для послушного мальчика, каждый день изнуряющего себя бесконечными тренировками вперемешку с занятиями по истории и философии. С одним глазом это тяжеловато, и мейстер часто напоминает ему, что необходимо беречь то, что имеешь. Но как иначе он станет лучше? Лучше Эйгона. Это, конечно, не сложно. Достаточно, не пить дни напролет и иногда посещать занятия, но разве матушка этого ждет от него?       … Боги, к которым так истово взывает сейчас септон, должно быть здорово посмеялись, наделив Эйгона правом первородства.       … Эймонд косится на брата, мучительно зевающего по правую от него руку. Очевидно, что позади у него веселая ночка. Наверняка, торчал где-нибудь в борделе в обнимку с шлюхами. Боги, какая мерзость! Почему Семеро не покарают его на месте?       … И все равно, что бы Эймонд ни делал, превзойти брата ему было не по силам. В душе все клокотало от ярости, когда несмотря ни на что, дедушка и мать отдавали брату большее предпочтение, приглашая, например, на заседания Малого Совета.       … А потом… Они отдали Эйгону ее. Хелейну. Да, сестра была немного странной и всегда жила в своем особенном мире, непонятном толком никому. Но в ее венах текла чистая кровь их рода. И они предпочли его…       … Зависть терзала слишком жестоко. У брата было все. Все давалось ему по щелчку пальцев или даже без… Право на трон, дракон, опора в виде деда и матери, сестра. А совсем скоро будут и дети с чистой кровью. Брату все это неинтересно. Он хочет лишь брать от жизни простые наслаждения, совершенно не задумываясь о завтрашнем дне.       … Сестра стоит слева от Эймонда, и он не может видеть ее. Хелейна всегда пытается стать подальше от мужа, очевидно находя его неприятным. Сегодня очередь Эймонда выполнять роль преграды между ними. В целом, ему это безразлично. После свадьбы зависть превратилась в глухое злобное чувство, скрывшись где-то на дне души.       …Вот и септон говорит, что нельзя желать то, что принадлежит другому. У каждого свой путь в жизни, своя судьба, и твой долг вынести с честью все тяготы, отмеренные Богами.       … Возможно… Но как погасить гнев, терзающий душу?..       … Эймонд нашел выход. Он не мог расстраивать матушку склоками с братом, но мог перенаправить ненависть в другое русло. И юноша сделал это. Часть гнева и ярости рассеивалась на тренировках, а та, что оставалась, отравляя ядом сознание, фокусировалось на Люцерисе Велларионе, грязном бастарде, сделавшем из него урода.       … Да, это была отдельная боль. Эймонд чувствовал себя изгоем, ловя жалостливые взгляды на собственном лице. Мальчишка – урод. Какая жалость… Даже взгляд матери подчеркивал его увечье.       … Церемония заканчивается внезапно, и Эйгон дергает брата за камзол, вырывая из цепких объятий грустных мыслей.