VII.

             

***

      - Наберитесь терпения, септон Бейлон. Я рассказал вам еще не все. Не так давно я стал убийцей…              

***

      Эймонд провалялся в горячке без малого неделю, мучаясь тупой болью, разрывающей голову на части, но так и не пожалел о собственной безумной выходке. Он сделал то, что был должен, чтобы все поняли - он больше не ребенок. Чтобы поняла ОНА.       Матушка заглядывала по несколько раз на дню. Вид ее был крайне встревоженный. Пальцы окончательно превратились в уродливые кровавые обрубки. Глядя на страдающего сына, мысли ее вновь и вновь возвращалась в тот день в Дрифмарке, когда королева поняла, что дети никому, кроме нее, толком не нужны. Никто не защитит, не прикроет широкой грудью, не пожалеет, не взыщет возмездия… Боги, да старый придурок, являющийся их отцом, умудрился устроить допрос ребенку, оглушенному маковым молоком после жесточайшей травмы. «Отец» даже не называл Эймонда по имени! От его бесчувственного и безучастного «мальчик» хотелось рвать и метать… Можно подумать, что дети были нужны не ему и короне, а только ей - малолетней девчонке, терпящей из последних сил в себе этого отвратительного человека. А роды? Никто даже представить не мог, как она боялась рожать первенца. Муж запросто мог разделать ее как свинью подобно королеве Эйме. А Эйгон все никак не желал выходить, доводя до паники…       Часто Алисента задумывалась над тем, почему муж так холоден к детям. Он, который убил жену ради наследника, казалось, не видел сыновей вовсе. Хоть должен был обожать столь долгожданного первенца. Обязан был любить Эймонда, в котором с самого рождения проглядывался характер воина. А как сын обожал историю! Знал все до мельчайших подробностей! Они могли бы говорить часами, обрати отец хоть раз на него внимание. Да, бывало Визерис приглашал детей к себе и рассказывал о великом наследии их рода, погружаясь при этом в себя и фантазии об ушедшей славе. Он говорил и говорил, уже не видя дочь и сыновей… Боги, как это было мерзко… А Хелейна? Ее милая девочка, унаследовавшая несчастный дар сновидицы именно от крови отца… Алисента знала, что муж был рабом предсказаний и иллюзий, бредил пророчествами, но так остался глух и слеп к таланту дочери. Дейрона же вовсе оторвал от матери, от семьи и отправил на воспитание к, по сути, чужим людям. И хоть она старалась как можно чаще переписываться с сыном, встречаться с ним, все равно мальчик становился чужим… Связь истончалась с каждым прожитым днем, рискуя оборваться навсегда.       Раньше она думала, что супруг одержим чувством вины перед старшей дочерью из-за смерти матери, королевы Эймы, из-за нового брака и детей, которые могли заменить Рейниру, занять ее место в сердце отца. Но со временем поняла, что это тоже далеко от истины. Казалось, для старого короля мир иллюзий с каждым днем становился все более реальным. Оживают руины старой Валирии, заполняясь светом и жизнью, маня и опьяняя разум… А все остальное отходит на второй… третий… десятый план… Возможно, таким образом сказывалась болезнь. Кто знает… Важно было только одно – муж бросил их всех на произвол судьбы.       По долгу рассматривала она спящего Эймонда, пытаясь понять, когда он стал таким. Еще недавно перед ней был обычный ребенок, немного резкий, немного строптивый, чуть-чуть завистливый, но послушный и… невинный. То, во что он стремительно превращался, ей совсем не нравилось. Теперь мать никогда не знала, что у него в голове. Не понимала, что сын прячет под маской холодного равнодушия и мнимого безразличия. Когда же кокон приоткрывался, Алисента пугалась до ужаса яростного пламени, бушующего у него под кожей. «Когда рождается Таргариен, боги подбрасывают монету…» Все чаще мать посещала нехорошая мысль, что вполне возможно монета ее сына легла черной стороной кверху.       Черной, как и его одежда. Мать сразу обратила внимание, что Эймонд полностью отказался от привычных цветов ее дома, в которых проходил все детство, и заковал себя в черную броню. Боги, да что он хочет так тщательно спрятать? От нее? От семьи? Или от себя самого?       Все же, что осталось в нем светлого, сконцентрировалось на сестре и детях. Но даже в этой любви чувствовалась некая безумная горчинка.       Рядом с ним все чаще было дискомфортно, но, так или иначе, Эймонд - ее сын. Да, непростой. Но боги много испытывали ее в этой жизни, и королева привыкла сносить тяготы с достоинством. Ее же долг, как матери, - направить неразумное дитя на путь истинный… Или хотя бы попытаться. Но сын оставался глух. Все ее слова о долге, добродетели, искуплении Эймонд молча слушал, едко ухмыляясь уголком рта, будто знал об этой жизни немного больше, чем она. И королева сдалась.       Все, что осталось, - молить Семерых, чтобы ниспослали благоразумия ее среднему сыну, усмирили огненный нрав. Просиживая часы возле его постели, мать больше не плакала. Она молилась - исступленно шептала слова, погружающие сознание в приятный знакомый транс, в безвременной неге которого мать умоляла Семерых защитить ее дитя. На груди его нет звезды, в сердце - веры. Она оказалась неспособна привлечь сына в лоно церкви, как и других своих детей. Губы их шептали молитвы, глаза смотрели на семиконечную звезду, исповедь лилась из уст их, но души остались глухи к истинам божьим. Драконья кровь… Густая и мятежная…       Обычно Эймонд не слышал ее стенаний. Оглушенный маковым молоком он блуждал в коридорах собственной памяти, выдававшей порой совсем уж необычные картины.       … Отец, держащий его, совсем еще малыша, на руках и указывающий куда-то в глубины Черноводного залива, где на сверкающей золотом синеве виднелись темные точки огромной флотилии.       … Хелейна, поглядывающая с откровенной укоризной, после его очередной безумной попытки увести Пламенную мечту. Боги, драконица едва не сожгла его добрый десяток раз. А сестра так и не обиделась, потому что знала. «Однажды у тебя будет дракон!»… «Только придется закрыть глаз»…       … Рейнира с заметно округлившимся животом тянет его и Эйгона на прогулку, а Джейкерис плетется где-то сзади, растирая по щекам слезы. В ее б*ядской утробе Люцерис. Этот мерзкий злое*учий выродок.       … Богомол, пихающий ему под нос тряпку, пропитанную остро пахнущей дрянью. «Ну, что? Живой? Подыхать не собираешься? Если соберешься, не вспоминай про меня.»       Сквозь видения слышался голос матери, распевающей молитвы. Семеро должны его защитить… направить… Еще какой-то бред, от которого кровь ударяла в голову даже сквозь наркотик.       Распахнув мутный невменяемый глаз, Эймонд судорожно схватил мать за цепочку, на которой болталась семиконечная звезда, и резко притянул к своему лицу.       - Не смейте, матушка! Приберегите это дерьмо для тех, чьи глаза еще закрыты! – прошипел он, жадно ощупывая ее лицо взглядом.       … Это точно она? Или Дейна? Где он?...       Карие глаза затягивали все глубже, и юноша, обхватив мать рукой за шею, прижал к груди, где бешено колотилось сердце.              

***

      Эймонд бывал здесь редко. Очень редко. Иногда девушке казалось, что принц и вовсе забыл о ней и больше не появится. Но тот всегда возвращался. Теплый ласковый он обнимал ее, зная, что она горюет, когда его долго нет. Конечно, она не говорила ничего, но юноша итак все чувствовал. Дураком он, определенно, не был.       Рядом с ней он мог быть собой, открывая камень, который боялась Хелейна и ненавидела матушка. Дейна же….       Когда он с замиранием сердца впервые снял повязку, обнажив часть души, она долго изучала его, и Эймонд успел пойти красными пятнами от смущения и пожалеть о своей откровенности.       - Красиво... – на распев протянула она, потянувшись чуткими пальчиками к сапфиру.       Он поймал ее руку, страшась прикосновений к собственной слабости еще больше, чем раньше. Если до того, он просто чувствовал себя уродом с клеймом во все лицо, которого принято жалеть и покачивать с сочувствием головой, то камень подарил новые переживания. Его решение не понял никто в семье. Даже Эйгон и дед подозрительно поглядывали в его сторону, полагая некой разновидностью психа. Поначалу он гордо носил сапфир открытым, но мать настаивала, и он уступил, скрыв камень неудобной повязкой, которая с непривычки болезненно терла переносицу. И все равно с ним было лучше. Упрямое чувство гордости распирало грудь, почти также как, когда он оседлал дракона.       Теперь под ее взглядом принц чувствовал себя неловко до крайности. Но девчонка, как он понял уже давно, совершенно не умела врать, и Эймонд уступил ее наивному восхищению. Задержав дыхание, юноша сам положил тонкие пальцы на основание шрама, позволяя все. Сердце отчаянно билось в горле, перехватывая дыхание, ноздри шевелились, а уголки губ нервно подрагивали, пока Дейна ощупывала шрам и камень. А потом сделала то, что раньше делала только сестра, - невесомо коснулась губами загрубевшей плоти. Аметистовый глаз закрылся, и принц изо всех сил старался успокоиться, дыша глубже. Момент был настолько интимный, что сравниться с ним мог только первый поцелуй… первый раз… и он тоже принадлежал ей.       Она не спросила зачем, не испугалась. В больших глазах горело восхищение. И он сдался, привязавшись к ней немного больше, чем просто к шлюхе.              

***

      Мук совести, на удивление, не было. От чего бы? Он не делал ничего такого, что не позволяли себе другие мужчины Вестероса и Эсоса. Да о чем вообще речь, когда его собственные брат и дядюшка истаскались по всем притонам Королевской гавани, перетрахав все движущееся и не движущееся? Об их похождениях слагали легенды, которые иной раз достигали ушей юного принца, доводя отвратительными подробностями до тошноты. Сколько в них было правды, а сколько вымысла, Эймонда не интересовало. Главное, что на их фоне его скромные вылазки в город были никому не заметны и не интересны.       Он по-прежнему любил сестру, которая была беспомощна и уязвима после родов, подаривших ему еще одного сына. Но появление сапфира усилило их различия. Эймонд знал, что сестра видит его в своих снах на яву, но, сколько он не просил, она так и не поделилась с ним ни одним. Хелейна замыкалась, пряча глаза, стоило брату лишь намекнуть на подобную откровенность. Камень она побаивалась, и от этого было больно.       Дейна же стала немного матерью, немного подругой, приятным сексуальным разнообразием. Свободой. Тем, что он взял сам, как дракона и камень. Без участия матушки. О ней и ее чувствах можно было сильно не беспокоиться. Шлюха повидала многое, и едва ли он мог ее чем-то удивить или обидеть. Никаких обязательств. Никаких чувств. Только удовольствие и тепло.       Все чаще мелькала мысль, что он мог бы выкупить ее, забрать себе. Быть с ней после других было отвратительно и… возбуждающе одновременно. Но принц упорно гнал от себя эту идею. Лишние обязательства ни к чему. Тем более, он прекрасно знал, как к подобному отнесется мать, когда узнает. А в том, что она узнает, Эймонд не сомневался ни секунды. Одно дело - захаживать изредка в дом удовольствий, и совсем другое - обзавестись содержанкой. По сути, семьей. А Хелейна? Сама мысль о том, что сестра может узнать о его грязной слабости, доводила до паники.       Она решит, что он такой же, как Эйгон. Отвернется от него. Разочаруется. Хотя он… Боги… Да юноша тысячу, нет, миллион раз хотел прекратить все это. Но темные широко распахнутые наивные глаза не давали покоя. Он мог неделями не думать о ней, не вспоминать, а потом горячая волна ударяла в пах, заполняя нутро мыслями о ЕГО шлюхе.              

***

      Ее не стало.              Будто никогда и не было.              - Где Дейна? – растеряно спросил Эймонд управляющую заведением, упитанную рыжеватую женщину, меряющую его отвратительным масляным взглядом. Он обошел несколько раз весь бордель, не пропустив ни одного грязного закоулка, до тошноты насмотрелся на то, что не особенно хотелось видеть, но ее нигде не было.       - Мой принц! Мы все к нашим услугам. Каждая почтет за честь услужить вам… Любым способом… - взгляд медленно сполз к самому паху юноши.       - Ты плохо слышишь? Я спросил: где Дейна? - длинные пальцы вцепились в пухлое плечо старой шлюхи с такой силой, что на побелевшей коже мигом выступили алые кровоподтеки. – Или ты отведешь меня к ней или твоему заведению конец.       - Ее нет, мой принц. – разом сжалась женщина под его злым взглядом. – Она умерла.       - Что..? – кровь отлила от головы, заставив болезненно кружиться.       … Звонкий смех… Румянец на щеках… «Ты – такой милый мальчик»…       - Мы сами не поверили. Все было как обычно. Да, он был сильно пьян, но с виду абсолютно не опасен. Он толкнул ее… и… Бедная девочка прожила еще день…       … Губы на шраме… Нежные руки на шее…       - Что с ним стало? – неживым голосом прохрипел принц. – Что стало с ублюдком?       - Да что с ним будет… Ваша милость и сам прекрасно знает, что жизнь шлюхи не стоит ничего. – женщина всеми силами старалась не смотреть ему в лицо, а затем горячечно воскликнула. – Но он возместил ущерб! В полной мере! Все до последней монетки! Уж я об этом позаботилась!..       - Ущерб…? - от этого слова рот заполнился отвратительной горечью, а губы изогнулись в презрительной гримасе.       … Ущерб…       Прижавшись спиной к стене, Эймонд жестом приказал ей удалиться подальше с его глаз.       До сих пор Неведомый обходил его стороной. Где-то кто-то умирал. Иногда они всей семьей отдавали долг памяти усопшему на похоронах. Но боли от этого не было. Лишь легкая горечь во рту. Неприятно, но терпимо.       Теперь же он задыхался в стенах борделя, мигом ставшим пустым. Дом, набитый бездушными куклами с пустыми стеклянными глазами и пошлыми искусственными улыбками да похотливыми животными, ведомыми заполненными кровью отростками.       … «Поможешь мне?»… «Ты такой сильный…»… «Мой милый мальчик…»…       …Пальчики, переплетенные с его… Влажные следы от поцелуев на груди… Ветер сдувает каштановый водопад ему в лицо, и он тонет в нем… в ней…       Однажды Эймонд катал Дейну на Вхагар, понимая какая это глупость, но желание увидеть еще больше восхищения в ее глазах победило все остальное. И все равно где-то глубоко внутри шевельнулась мысль о том, что же подумает мать, когда узнает, что он затащил шлюху на спину древнего дракона королевы Висеньи. Боги, это того стоило! Ему, никогда не чувствовавшему безусловной любви, всегда приходилось трудиться, обменивая достижения на похвалу и любовь. Даже с Хелейной… Сестре нужна была защита, опора, ласка, хотя бы видимость понимания. А здесь, с Дейной, было достаточно того, кто он есть. Ее неподдельный восторг и возбуждение от полета на огнедышащей громадине наполнили душу до краев теплом и удовлетворением. А когда он приказал старушке выдохнуть пламя, через затухающие всполохи которого они тут же пронеслись, девчонка завизжала, и он поцеловал ее в шею, ласково прошептав «Моя…».       Да, это была безумная слабость, которую нельзя было себе позволять. Боги, он же должен был помнить, что за все в этой жизни приходится платить! Ему уж точно… И теперь расплата настигла тупой болью за грудиной.              

***

      Найти ублюдка не составило большого труда. Зажравшийся сынок мелкого лорда отрывался в столице у всех на виду, не отказывая себе в больших и малых грешках. Жил в одном из лучших постоялых дворов Королевской гавани, где ни одна живая душа не посмела даже пикнуть, когда Эймонд потребовал впустить его в чужие покои.       Разместившись в уютном кресле, принц в ожидании убийцы отдался потоку невеселых мыслей.       Это его вина. Он оказался слишком слаб, чтобы защитить девчонку. Мысль забрать ее, освободить, снять для нее дом, часто крутилась в голове, но страх перед семьей и матерью все портил. «О чем ты только думал? Это позор, Эймонд! Даже Эйгон не позволяет себе подобного!» - тут же звучал в ушах голос королевы. И он не решался… А теперь ее нет. Ласковой девочки с теплыми глазами… Шлюхи, которая была чище его лицемерно религиозной матери.       Она любила его. Эймонд чувствовал это и тянулся изо всех сил к ней, желая согреться в теплом чувстве.       … И она умерла, потому что он - слабак.       Кулаки сжимались и разжимались в бессильном бешенстве на крепких подлокотниках красного дерева.       … Слабак, который привык оглядываться на мать. Что скажет ОНА… Что подумает… Как оценит…       Теперь ему казалось, что даже камень в пустой глазнице горит для нее.       Мысли бились роем пчел о своды черепа, доведя до слепой неуправляемой ярости, залившей глаза кровавыми вспышками.       И тут появился он. Может года на три-четыре старше самого Эймонда. Рыжеватая бородка, подстриженная по последней моде. Русые волосы, частично забранные на затылке тесьмой. Наряд, выдающий щеголя. Пресыщенные золотые глазки, надменно сверкающие из-под светлых бровей. Меч на поясе…       К боку парень похотливо прижимал миловидную девчонку, чьи черные, словно вороново крыло, волосы явно свидетельствовали о наличии в венах немалой доли дорнийской крови.       Брови стремительно поползли вверх, когда ублюдок увидел ровную напряженную фигуру, затянутую в черную кожу.       - Ты… кто? - удивленно выдавил из себя убийца, хотя ответ был известен и без того, но разум отказывался воспринимать очевидное.       Эймонд позволил себе снисходительный жест в сторону черноволосой дамы, однозначно указывающий, что ее место - за дверью.       - Ты, говорят, убил шлюху несколько дней назад… - через силу разлепил губы принц.       … тонкие пальчики, рисующие ведомые ей одной руны на его груди...       Растерянный непонимающий взгляд метался по лицу и телу Эймонда.       - Да… я не помню… - заикаясь выдавил из себя ублюдок.       В голове царило полное смятение. Принц. В его комнате. В этой захудалой дыре. Невероятно! Он никогда не видел ни одного Таргариена. Может это ошибка, и этот парень обычный наемник или что-то наподобие? А он сам - просто конченый идиот? Какое дело принцу до мертвой шлюхи? Да, похоже, все же он ошибся…       Еще раз смерив Эймонда оценивающим взглядом, парень уверился в собственной ошибке и разом осмелел. Мало ли шляется по королевской гавани мрази с белыми волосами? Взять хоть тех же лиссенийцев…       - Кто тебя сюда впустил? Я спущу с них шкуру! – прошипел малый, заметно заводясь. - Если пришел за деньгами, знай – я отдал хозяйке борделя все до последней монеты. Хотя едва ли шлюха так дорого стоила! Я имел и получше… Гораздо лучше! Да вон хоть…       Пальцы сжались на горле ублюдка мертвой хваткой, разом перекрыв кислород. Парень изо всех сил пытался вырваться, царапая руки принца, и хрипел, пуская жидковатую слюну. Лицо из красного быстро становилось синим… А Эймонд все давил.       … Юноша уже не помнил кто перед ним и в чем виноват. ОН просто должен умереть. Тонкие ноздри раздувались, впитывая предсмертный ужас ублюдка. Приятно. Смотреть в стекленеющие глаза, залитые мраком… Чувствовать себя хозяином чужой жизни… Пусть даже такой ничтожной. В голове плыло от собственного всесилия и немного от того, что принц вместе со своей жертвой забыл про необходимость дышать.       … В нем он убивал Коля, осмелившегося взять то, что не может принадлежать ему, отца, навсегда оставшегося бездушным к собственным детям, Люцериса Веллариона и себя… слабого мальчишку, живущего по указке матери и деда.       Где-то верещала черноволосая девка, осмелившаяся заглянуть в комнату, услыхав странную возню. Где-то стоял топот людей, сбегающихся на ее крик. А он все не мог отпустить бездыханное тело…              

***

      Замок был непривычно пустым, таким же, как и сам Эймонд, бледной тенью вернувшийся в свои покои. Непривычное темное чувство сдавливало внутренности, когда юноша вспоминал, как беспомощно вывалился язык изо рта мертвеца… синее лицо… залитые кровью глаза. Голова кружилась, тошнота волнами подкатывала к горлу. Он пытался сдержаться изо всех сил, но в ушах стояло отвратительное бульканье, которое издавал ублюдок перед тем, как сдохнуть. Не получилось. Глаз ничего не видел из-за потока слез. Эймонд не знал, что вместе со здоровым глазом оплакивает его первую жертву и сапфир.       Он не вышел к ужину, сказавшись больным, что, в целом, было не так уж и далеко от правды.       А поздно вечером к нему заглянула Хелейна.       Эймонд всеми силами старался скрыть свое подавленное состояние, но сестра сразу уловила болезненный настрой брата. Только вот поняла все по-своему, чему юноша был несказанно рад.       Устроившись на плече Эймонда, девушка долго гладила его холодные пальцы, переплетая со своими, не подозревая, что брат в этот момент видит чужую руку, а потом тихо прошептала:       - Ненависть еще никого не сделала лучше.       Эймонд замер точно оглушенный. Может она видела? Видела его и Дейну в своих видениях? Может такое быть? Едва ли… Ее сны всегда смутные… Неясные… Хелейна никогда не понимала их до конца.       - Не надо так переживать… Ты точно справишься. Конечно, придется потерпеть, но это же недолго… Несколько дней, и они уедут.       - Что?.. – болезненно выдохнул принц.       - Рейнира с семьей… долго тут не пробудет… Просто избегай мальчишку, и все будет хорошо.       Она гладила напряженную грудь брата, доверчиво прижимаясь к нему, не чувствуя, как под ее пальцами зарождается шторм.              

***

      … Только этого сейчас и не хватало! Вновь узреть мерзкое рыло злое*учего бастарда…       Эймонд не видел мальчишку больше шести лет с того момента, как Рейнира, зажимая кровоточащую после встречи с кинжалом королевы руку, утащила бешенного звереныша в их нору. И, будь на то воля Семерых, не видел бы и дальше. Но боги жестоки. И глухи. Принц давно уже привык к испытаниям, что сыпались одно за другим на его голову. За что?! Что он такого сделал? Чем заслужил все это?       … Почему у вы*лядков Рейниры вылупились драконы, а у него – нет? У него, в венах которого струилась чистая кровь Древней Валирии. День за днем мальчик просил богов, чтобы они благословили его и позволили яйцу вскрыться. С таким же успехом он мог бы молить камни на мостовой. Отец смотрел на него снисходительно, а однажды, потрепав по щеке, сказал, что, видимо, у Семерых на него особые планы и придется заслужить право называться драконьим всадником.       Да, Эймонд знал, что многим в его роду не повезло также, как и ему. Деймон, тетушка Рейнис, Хелейна, да и сам старый король обрели драконов далеко не в колыбели. И все же… Все же… Глухая злоба заливала рассудок, когда он смотрел, как Эйгон и сыновья старшей сестры ухаживают за своими дракончиками. А окончательно его добило то, что Пламенная Мечта подчинилась сестре. Не ему.       Даже сегодня Эймонд отчетливо помнил вкус слез, катившихся по щекам в тот день неудержимым потоком. Да, было стыдно. Стыдно завидовать девчонке. Стыдно плакать. Но сдержаться не было сил… Мать утешала его как могла, даже толком не понимая всей глубины отчаяния, живущей в груди сына. В глубине души Алисента всегда боялась огнедышащих тварей и не желала, чтобы дети приближались к ним вовсе. Будь ее воля, никто из них и близко не подошел бы к дракону, но женщин никто не спрашивает.       Тот самый день был особым сортом унижения. Брат и сестра пронеслись над кораблем, шедшим в порт Дрифтмарка, точно ветер, и Эймонд понурил голову, чувствуя себя тяжелым и слабым, прикованным навечно к земле. Его место – рядом с женщинами, стремящимися услужить больному старику, в которого столь стремительно превратился его отец, да неуклюжими членами Малого совета. Боги, до чего отвратительно!       Глядя в след удаляющимся драконам, Эймонд сперва даже не заметил, как мать, понизив голос, переговаривается с мастером над шептунами. Слова тихим шелестом заползали в уши.       - Король согласен. Пока он в силе, помолвка должна состояться как можно быстрее, чтобы потом никто не посмел сказать, что это не было его решением. – сложив руки на животе, говорила мать.       - Конечно, ваша милость. Я сделаю все возможное… И не возможное. – щебетал лорд Стронг, услужливо склоняя к ней голову.       - А потом… Если Боги смилостивятся, и у Эйгона появятся дети, думаю, Визерис все же смягчит свое сердце и изменит решение насчет престолонаследия. Все же он – его первенец…       - Юные принц и принцесса уже в курсе грядущих перемен?       - Я готовила их к этому с рождения. Думаю, все будет в порядке.       Уголки губ сами опустились вниз. Корона, сестра, дети и даже гребанный дракон… У Эйгона было все. У него – ничего. Это у этого самого Эйгона, который еще в Королевской гавани во время сборов на Дрифтмарк четко заявил, что единственная цель его поездки – нажраться и оприходовать какую-нибудь местную шлюшку. Он еще никогда не имел девчонку с той части побережья.       Унижением было и смотреть на бастардов Рейниры, которые считали себя в праве лишний раз напомнить Эймонду об его ущербности. О! Он очень хорошо запомнил случай со свиньей, а главное то, как Джейс поглядывал на Эйгона.       Сейчас юноше казалось, что мрази пытались задеть и унизить его, чтобы прикрыть собственную ущербность. Джейкейрис был уже достаточно взрослым, чтобы осознавать свою незаконнорожденность. А грязная кровь – вещь, которая точно будет похуже физических увечий. Ублюдок никогда не упускал случая унизить, оскорбить, задеть Эймонда, потому что считал его слабым. Зацепить плечом на тренировке, подставить ножку и ржать, когда тот рухнет лицом в пыль, подсунуть свинью… Определенно, все это отлично помогало самоутвердиться, а особенный шик был в том, чтобы унизить того, в чьем облике однозначно была видна чистая кровь.              

***

      Закрывая глаз перед сном, Эймонд видел только ее - самодовольную физиономию Люцериса Веллариона, ублюдка с грязью в венах, превратившего его в урода и калеку, разрушившего сладкий момент триумфа одним росчерком лезвия.       Больше него, Эймонд ненавидел только отца, показательно пренебрегшего страданиями сына. Боги, что ему пришлось сделать, чтобы защитить обезумевшую от горя мать. «Это был честный обмен» сказал он, не веря своим словам даже миллисекунды. Но что было делать, когда матушка рисковала навлечь на себя гнев правителя? И он соврал, чтобы успокоить ее единственно возможным способом… Чтобы защитить….       «Честный обмен». Никто не отдавал глаз в обмен на дракона. Это была его победа, которую испоганили вы*лядки Деймона и Рейниры. Он ненавидел их всех.       По началу ненависть была практически осязаема, но мальчик смог запрятать ее так глубоко, что иной раз даже забывал о них, но не о Люцерисе.       Поначалу Эймонда занимал вопрос - раскаялся ли бастард в своем поступке. Юноша вновь и вновь проигрывал в голове сцену, где Люк просит прощения, прислушивался к себе в поисках ответа. Готов ли он простить мальчишку? Все внутри противилось этому. Эймонд ненавидел его всем своим существом от макушки до кончиков ногтей на ногах. Убавится ли его злость, если он увидит ублюдка жалким, кающимся?.. В мозгу всплывали картины, виденные в септе. Хоть теперь его и тошнило от одной мысли об этом местечке, прочно ассоциирующимся с матерью и ее грязными делишками, которые так удобно прикрыть мнимым покаянием.       Когда он еще посещал исповеди, то часто встречал у септона Бейлона сломанных людей, искренне раскаивающихся в ужасных злодеяниях. Убийствах. Прелюбодеянии. Они казались заслуживающими, если не прощения, то хотя бы снисхождения.       … Заслуживает ли подобного Люцерис?..       Интуиция, ярость и дискомфорт в пустой глазнице весьма отчетливо говорили, что нет.              

***

      Семейка их сестры даже еще не прибыла в столицу, а Эймонд уже утонул в воспоминаниях, переживая все снова и снова. Запястье снова покрылось густой чередой царапин, но едва ли это помогало спастись от бури, набирающей силу в его груди.       - Я не хочу их видеть, матушка. – решительно заявил он, явившись к матери в неурочный час.       Королева готовилась ко сну и едва успела завернуться в легкий халат при виде сына, щеки которого мигом вспыхнули совершенно невероятным образом.       Эймонд смотрел на нее, не моргая. Закутанная в легкий бежевый шелк, со свободно распущенными волосами, мать походила на Дейну больше, чем когда-либо. Принц и без того часто ловил себя на том, что почти не различает их образы, прочно спаявшиеся в воспаленном рассудке. А теперь, разглядывая ее, испытывал невероятную боль. Хаос из мыслей-образов-чувств, которые он испытывал к ним обеим, сводил с ума, доводя до крайности.       Шумно вздохнув, юноша прикусил губы, сжал посильнее руки за спиной, чтобы… Чтобы прийти в себя.       Подбородок гордо поднялся вверх. Взгляд сместился на потолок, и через пару-тройку глубоких вдохов помутнение немного отступило.       - Милый, но это же совершенно невозможно. Правила приличия требуют… Мы должны встретить твою сестру подобающим образом.       Она подходила ближе, не спеша сокращая дистанцию между ними, а потом положила руки на плечи сына, немного встряхнув, чтобы привлечь к себе его взгляд.       - Ты понимаешь, о чем я?       Нет, он не понимал. Рассеянный взор блуждал по тщательно расчесанным каштановым прядям, отливающим в свете свечей медью.       … «Ты такой милый мальчик…»…       Пальцы матери сильнее сдавили плечи, и Эймонду стало казаться, что это ледяные руки покойницы сжимают его, обвиняя в слабости. По спине роем поползли мурашки, и принц, аккуратно перехватив, снял с себя ее руки. Как же тошно…       Душевный разлад превращался в ярость, давно ставшим привычным приемом. Гнев, злость, обида, смущение, да и вообще любая эмоция легко переплавлялась под его кожей в ненависть к Люцерису Веллариону. Эймонд почти не помнил его лица, только непослушные темные кудряшки, норовящие заломиться на затылке да глупо приоткрытый рот, но это ничуть не смущало принца. Как не смущало его и то, что на момент происшествия, Люку не было и десяти. Юноша всегда думал о нем исключительно как о взрослом человеке, сознательно ему навредившем.       - То есть вы настаиваете? Я правильно вас услышал, матушка? – делая шаг назад, холодно уточнил Эймонд.       - Если тебе нужен ответ в столь категоричной форме, то да, я настаиваю. Я знаю, что тебе тяжело, но постарайся… Ради меня… - Алисента вновь попыталась обнять его, но тот отпрянул словно ошпаренный.       - Я не слишком хорош в этом, матушка…              

***

      Бастард подрос. Нет, на взрослого мужчину он еще не тянул, но и ребенком уже не был. Перепуганный взгляд темно-синих глаз в облаке черных ресниц нет-нет, да и останавливался на дядюшке. Должно быть, гаденыш был наслышан об обещании Эймонда вырезать бесстыжие буркалы в счет уплаты старого должка.       «Лорд Приливов» прятался за плечо матери, Деймона или на худой конец брата. Розовые щечки… Невинный взгляд… Агнец господень, да и только. И только Эймонд знал, какая это мерзкая тварь, готовая подло напасть, выскочив из-за чужих спин, чтобы мигом скрыться обратно. Принц не питал особых иллюзий на его счет. Люди не меняются. А подлость не лечится в принципе. Вон из Эйгона не ушло даже капли…              С появлением Визериса в тронном зале униженными почувствовали себя разом все.       Эймонду же было плевать. Он давно смирился со своим положением невидимого для отца ребенка. А вот Эйгон… Да, король никогда его не любил, и все же… Где-то в глубине больной души теплилось желание быть признанным. Да, глупое и иррациональное, но оно было. Когда же Визерис немощной тенью, поднявшейся со смертного одра, возник в дверях, Эймонд ясно увидел, как дрогнула спина брата, как склонилась голова. Этим они, определенно, были похожи. Их не выбирали, не защищали, ради них отец и пальцем не пошевелил бы в подобной ситуации.       Все стало понятно сразу: черноволосый ублюдок получит флот Велларионов. А они – лишь горький вкус унижения. Для отца кровь его дочери в жилах сильных мальчиков значила неизмеримо больше, чем кровь его родных сыновей. Про Хелейну и малышей и говорить было нечего.       Эймонд даже не сомневался, что на этом их позор не закончится. Впереди был ужин. Сам факт того, что придется сидеть за одним столом с семьей сестры и особенно с выродком, изувечившим его, заставлял кровь горячим ключом бить в мозг. Он смирился, заковав себя силой воли в привычную ледяную броню. Матушка желала, чтобы дети уважили старика. Что ж… Принц готов был на пару часов стать вновь послушным мальчиком и потерпеть.       Повернувшись к столу слепой зоной, Эймонд крепче сжимал зубы, захлебываясь от потока лицемерия, лившегося из уст их гостей и собственной матери. А рука сестры, вложенная в ладонь Джейса, их нелепые танцы, подняли градус напряжения еще выше. Конечно, Хелейна не могла отказать племяннику на виду у отца и матери. Но юноше показалось, что ей было это приятно. Приятно скакать и вертеться в чужих руках.       Принц лучше других знал, что Рейнира предлагала обручить Хелейну и Джейкейриса, а король не был против, находя это блестящей идеей. Для них даже эта мразь была предпочтительнее него.       Смотреть на это было совершенно невозможно. В мозгу роились упреки в адрес сестры, которые Эймонд никогда не посмел бы озвучить. Да и едва ли она осознала бы его боль в полной мере.       И тут появилась свинья. Огромный ароматный поросенок с блестящей запеченной шкуркой.       О! Едва поймав на себе наглый взгляд Люцериса, юноша готов был живьем зажарить его в печи и подать на блюде его шлюхе-матери. Если до этого еще мелькали мысли о том, что быть может мальчишка каким-то образом обдумал свой поступок, то теперь все иллюзии рассыпались.       Что бы там ни говорила матушка, мразь никогда не раскается. Мальчишка, оставшись безнаказанным, не чувствовал за собой никакой вины. С наглым самодовольным видом он смеялся над человеком, которому причинил боль, и даже не считал, что делает что-то зазорное. Будто все так и надо!       Это же ему, Эймонду, пришлось жить с одним глазом в мире, где к инвалидам относятся хуже, чем к мусору. Это ему, Эймонду, пришлось наблюдать, как унижается мать перед отцом, выпрашивая справедливость для сына. Это ему пришлось выкладываться в тысячу раз больше, чем ранее, чтобы не потерять своих позиций в семье, не стать ребенком, которого все жалеют.       А что в это время делал Люцерис Велларион? Уютно устроившись под маминой юбкой, даже не вспоминал о своей чудовищной выходке, искалечившей жизнь другого человека. Выходке, оставшейся без возмездия…              

***

      - Милорд Стронг… - ядовито прошипел Эймонд, останавливаясь за спиной зазевавшегося в коридоре племянника, и высокомерно хмыкнул, когда мальчишка, резко развернувшись, стал оглядываться в поисках невольных свидетелей их встречи. Не повезло. Коридор был пуст, в факел собирался вот-вот погаснуть, оставив их в кромешной тьме.       - Ищешь юбку, за которой можно спрятаться? - слова сочились насмешкой, а взгляд блуждал по мальчишескому телу, завернутому в черно-красные одежды. Да как мразь смеет цеплять на себя цвета его, Эймонда, дома?!       Лицо Люка дрожало от нервного напряжения и страха. Боги, дядюшка был на каких-то два или три года старше, но рядом с ним Люцерис казался совсем ребенком. Эймонд был Выше головы на две. Шире в плечах. И злее… Гнев облаком окутывал статную фигуру принца, заставляя сердце бастарда трепетать в груди.       Сам не замечая того, Люк начал потихоньку отступать назад. Шаг за шагом, пока лопатки не уперлись в ледяную стену цвета свернувшейся крови. Страшно было так сильно, что он бы, пожалуй, даже заскулил, но горло свело судорогой.       Трус. Какой же трус. А чего еще ждать от бастарда? Грязная кровь никого не сделала лучше.       Нависая над племянником, Эймонд откровенно любовался его перепуганным лицом, с которого наконец-то сполз бесячий румянец, а еще сжались мигом побелевшие губы… О! Как же его бесил глупо приоткрытый рот тупого ублюдка!       Расстояния между ними почти не было.       - Что ты хочешь от меня? – сдавленно прошелестел Люцерис, пытаясь нащупать кинжал, которого не было. Взгляд его постоянно задерживался на повязке, от чего Эймонду хотелось смеяться. Губы кривились в ехидной ухмылке, когда принц вдавил грудью Люка в стену и, склонившись к самому его лицу, прошипел:       - От тебя? Ты действительно не знаешь, что мне от тебя нужно, милорд Стронг? За тобой должок… И оплатишь ты его кровью…       Горячее дыхание Эймонда щекотало похолодевшую кожу щек, и Люцерис было подумал, что дядюшка решится воплотить свои слова в дело прямо сейчас, но тот лишь громко хмыкнул и, сделав пару шагов назад, проговорил ледяным голосом:       - Можете идти. К сожалению, вы, вроде как, гость в моем доме, и я должен быть учтив. Но, думаю, не далек тот час, когда мы встретимся в… более благоприятной обстановке.              

***

      Шторм, бушевавший в груди Эймонда Таргариена, казалось, вырвался на свободу, превратившись в настоящую бурю, терзавшую своими порывами чертоги Штормового предела. Молнии вторили нервным импульсам, рассыпающимся по телу принца от каждого слова, оброненного тем утром.       Матушка продала его. Ему достанется девчонка, Эйгону – Штормовой предел и мощь рода Баратеонов. Хелейны теперь ему не видать. Уж королева-мать позаботится. Эймонд и без того знал с каким отвращением она относится к кровосмесительным традициям дома Таргариенов. Во всем Вестеросе церковь не одобряла семейные союзы между ближайшими родственниками. А с ними ситуация и вовсе перешла все границы разумного. Да, она сама толкнула его к сестре, но теперь, когда появились дети, Эймонд все чаще ловил на себе ее сосредоточенный и немного осуждающий взгляд. Брат не может быть с сестрой как мужчина. Не может любить… не имеет права.       - Что ж… Мой принц, вы можете выбрать одну из моих дочерей. Они все красавицы вам подстать. – довольно щуря сытые глаза, говорил лорд Борос, кивая на шеренгу девчонок от шести до двенадцати лет.       Брови Эймонда поползли вверх при виде этих детей. На такое он точно не рассчитывал. Воображение рисовало девушку, как минимум, его возраста, а может даже чуть старше. Лучше бы даже старше…       - Можете поцеловать каждую, дабы вкусить их нектар. – криво ухмыляясь, говорил отец. – Каждая сладка, точно мед. Кассандра умна. Флорис красива. Да и расцветут они быстрее, чем остальные. Не придется так долго ждать… Если вы понимаете, о чем я? Понимаете же?       Юноша судорожно вздохнул. Он-то понимал, а вот они…       Девчонки, сжавшись комочками, испуганно и немного любопытно поглядывали на него, стреляя колючими темными глазками. Целовать их? Даже вот эту, которой на вид не больше шести? О, Боги… В голове мигом пронеслась картина, как взрослый мужчина касается губ Джехейры. Кровь мигом бросилась в лицо.       «Я снова на рынке… Выбираю подходящее мясо…» - подумал Эймонд, вспоминая свой первый раз в борделе. Эйгона… и ее… «Поможешь мне?..» Нельзя об этом думать. Уж точно не теперь.       Флорис была мила, а главное – вовсе не смотрела в его сторону. На вид ей было лет десять. Вполне неплохо. Брак можно отложить до тех пор, пока она подрастет. А там… Даже Неведомый не знает, что будет завтра. Мир застыл на пороге войны. Кто знает останется ли он жив… Или она…       - Пожалуй, я выберу юную леди Флорис. – задумчиво сказал принц, протянув руку девчонке, толком даже не достигавшей его плеча.       Она испуганно полоснула его коротким острым, точно лезвие, взглядом, и Эймонд высокомерно ухмыльнулся ей в ответ, смутив еще больше.       - Вы прекрасны, миледи… - шепнул он, касаясь губами детских пальчиков, которые пахли молоком и чем-то вроде миндального печенья. Ногти были безбожно обкусаны, а рукав нарядного платья перепачкан.       Нет, конечно, подобные союзы вершились сплошь и рядом. И Эймонд знал, что далеко не всегда новоиспеченные мужья дожидаются срока, уместного для первой брачной ночи. По взгляду лорда Бороса он быстро понял, что тот не будет сильно против, если и Эймонд не станет затягивать с этим вопросом. Консумированный брак стоит гораздо дороже, чем формальный. В районе желудка болезненно сжалось… Вся Королевская гавань знала, что, к примеру, Эйгон запросто мог усадить на себя девчонку возраста той же Флорис. Но брат никогда не отличался особой чистоплотностью в делах постельных. А уж если нажрется, то и вовсе не отличал мужчин от женщин, стариков от детей… Но ему самому всегда нравились женщины… чуть старше него самого.       … «Совсем скоро ты станешь взрослым мужчиной…»       Ну, ладно, не чуть… Прилично старше…       От каждого взгляда, брошенного на Флорис, тошнило только сильней.              И тут появился ОН.              Мокрый. Взъерошенный. Жалкий. Жалобно озирающийся по сторонам, очевидно, в поисках юбки, за которую можно было бы спрятаться.       «Куда исчезает ваша смелость, лорд Стронг, когда за вашей спиной не маячит еще три-четыре человека...?» - высокомерно ухмыльнулся про себя Эймонд.       Перепуганный взгляд невинных глаз цвета закатного неба впился в него.       «За тобой должок… И оплатишь ты его кровью…» - шелестело в мозгу Люцериса.       Желание унизить жалкого ублюдка пульсом билось в виске, когда принц кинул кинжал к его ногам. Помнится, матушка хотела получить его глаз. Что ж… Пожалуй, теперь самое время взыскать по счетам.       Эймонд вовсе не рассчитывал, что любимчик Рейниры кинется выколупывать глаз из собственной глазницы на виду у всего дома Баратеонов. Он просто хотел впитать его страх. Раздувая ноздри, принц втягивал терпкий аромат ужаса, волнами исходивший от мальчишки. Боги, как же это упоительно… Почти как смерть того ублюдка, которого он задушил собственными руками.       Зрачок расширился до предела, поглощая все жалкое существо Люцериса Веллариона, поспешно отступающего к двери. Вращая тонкими пальцами кинжал, Эймонд уже знал, что мальчишка сегодня умрет.                     

***

      Забираясь на спину Вхагар, Эймонд чувствовал себя всесильным. Почти богом. Это небо и этот шторм принадлежат ему. Он – их хозяин. Маленькому бастарду негде спрятаться, негде найти защиту.       … Нет, это вовсе не струи дождя хлещут по лицу грязного ублюдка. Это кровь Эймонда заливает его мерзкие глаза, забирается под одежду, делает мокрыми ручонки, отчаянно цепляющиеся за седло. Это боль Эймонда пугает трясущуюся душонку всполохами молний и раскатами грома. Это крик Эймонда отдается воем и свистом ветра в ушах, прикрытых спутавшимися кудрями.       Запрокинув лицо навстречу буре и своему возмездию, принц смеялся громко и свободно, перекрывая рев бури.       … Это не зубы Вхагар рассекли юное тельце племянника. Это его, Эймонда, ненависть сожрала заживо Люцериса Веллариона вместе с частью себя самого, еще способной остановить пламя, бушующее под кожей              

***

      Шторм утихал медленно. Снаружи и внутри. Солнце робко проглядывало сквозь облака, освещая бушующие внизу стальные воды Узкого моря.       Адреналиновый азарт погони угасал, оставляя после себя болезненную ноющую пустоту. Холод забирался под одежду отчаянно терзая тело, и Эймонд почувствовал, как сильно дрожат заледеневшие пальцы, не в состоянии даже согнуться, чтобы покрепче вцепиться в ручки седла.        Долг оплачен. С лихвой. Месть подают холодной, не так ли?.. Настолько холодной, что, кажется, еще пара минут и сердце остановится, сжатое ледяными когтями…        Только распахнув двери покоев вдовствующей королевы, Эймонд понял, какую глупость совершил, убив поганого мальчишку. Ослепленный ненавистью и жаждой возмездия, он и помнить забыл про гребаный Железный трон, брата с его притязаниями и войну, замершую на пороге их дома огненной лавиной.       - Что ты сделал? – побледнев, спросила матушка, прочитав главное по его поникшему виду.       Ледяные пальцы впились в онемевшее на пронизывающем ветру запястье, и впервые в жизни это не помогло.       - Я убил Люцериса Веллариона. – выдохнул он, не смея взглянуть ей в лицо.              

***

      - Это все он… - прошептала Хелейна, услышав от него всю правду. - Твой глаз убийцы.       - Нет! Это я! Я годами мечтал прикончить ублюдка! Причем тут камень, Хел?       - Без него ты был другим…       - Нет, милая… СНАЧАЛА я стал другим, а потом появился камень. - Эймонд целует ледяные пальчики, чувствуя, как сестра отдаляется от него.       Испугалась того, кто он на самом деле? Губы кривятся в горькой усмешке. Ей тоже нужен послушный мальчик. Только послушный мальчик не защитил бы ее от Эйгона, не забрал бы себе. Не любил бы…       Ярость стремительно заполняет сознание.       - Тебе не нравится мое настоящее лицо? Боишься? - пальцы срывают опостылевшую повязку. Ноздри раздуваются. Кровь отливает от лица до последней капли. - Смотри! Смотри! Это я! Я! Настоящий!              

***

      - Да… Я убил своего племянника. Убил, потому что хотел этого. И не жалею о содеянном. Я знаю, все презирают меня, но кто из них был в моей шкуре?! Кто? Кто из них годами чувствовал себя уродом? Пока эта мразь жила, не вспоминая о содеянном…       - Тише, сын мой. Ты так горячишься, потому что сам не веришь в свою правоту…       - Не верю? От чего же? Думаете, я не заслужил возмездие? Это должно было случиться в тот день, когда ублюдок покалечил меня, но мой отец слишком слаб. И мне пришлось взять свое самому… Как и многое другое…       - Это сделало тебя счастливее?       - Нет.       - Вот видишь… Ты полон ненависти и зла. Я повторю свой вопрос: ты пришел, чтобы снискать очищение?       - Нет. Мне не нужно снисхождение ваших лживых богов, дарующих грошовое прощение каждой твари. Они… Вы бы простили и моего племянника, склони он голову пониже.       - Тогда зачем ты здесь?       - Завтра я ухожу… На войну. И мать хотела, чтобы я очистился… Исповедался. Думаю, что сполна выполнил ее просьбу.              

***

      Исповедовавшись, Эймонд вернулся домой, где все было готово к скорому отбытию.       Страха не было. Кто может навредить драконьему всаднику? Но беспокойство волнами исходившее от Хелейны невольно передалось и ему. Сестра цеплялась за него, жалась к плечу и шептала слова, что ледяной змеей сжимали сердце.       - Крысы в стенах… Я слышу, как они скребутся… Я постоянно их слышу, Эймонд.       Тонкие пальчики тянулись закрыть уши, но брат останавливал, прижимал к себе, не понимая, чем тут можно помочь. Только физическая близость могла усмирить сны на яву, вернув на некоторое время в реальность… к нему.       Губы накрывают губы. Грубовато и требовательно. «Вернись! Будь со мной!» говорят они. Ноздри раздуваются, втягивая легкий аромат ее тела. Поцелуй становится все настойчивее, и Эймонд с облегчением выдыхает, чувствуя встречное движение девичьих губ. Хелейна обнимает брата, отчаянно прижимаясь всем телом.       - Останься… - шепчет она, когда юноша вдавливает ее в постель всем своим весом. - Останься со мной… Если с тобой что-то случится, я не буду жить.       Руки поднимают юбки, открывая ее… для него… Губы впиваются в шею сестры. Пьяные и немного безумные. Он делает то, что не позволял себе ранее - ставит на ней печати. Одну за одной. Фиолетовые следы страсти… Если боги смилостивятся, он вернется к ней раньше, чем они сойдут.       - Останься… - теряясь в грубоватой ласке, повторяет Хелейна вновь и вновь, вжимая его в свое тело.       … Можно ли срастись с ним навсегда? Можно не отдавать его семье… долгу… войне…? Не отдавать никому. Никогда. Пусть он останется с ней… в ней… ее… Чтобы не стать чудовищем… чтобы не убивать… чтобы не падать…       Сестра аккуратно стягивает повязку, открывая отвратительный страшный камень. Нет, шрам никогда не смущал ее. Рана прекрасна. Она - его часть. А это... это…       - Останься… - исступленно шепчет девушка, покрывая поцелуями его уродство и проклятый камень.       Хочется отстраниться. Она же боится… ненавидит сапфир. Зачем? Зачем она изводит себя и его? Сводит с ума горячими прикосновениями… Делает слабым…       - Хел, нет… Не надо… Не трогай… - задыхаясь, шепчет Эймонд, замирая в ней. - Не надо…       Хочется еще. Нет сил отстраниться, и юноша сдается больной ласке, закрывая аметистовый глаз. Как же она восхитительна в своем отчаянии… желанна… его… только его… Губы находят губы, впиваясь с ужасающей силой, под которой рвется плоть, освобождая несколько капель крови. Он сжимает сестру, лишая возможности дышать. И двигается… Резко. Глубоко. Рвано.       Застежки камзола давят на девичью грудь. Зубы кажется навсегда отпечатаются на губах… ее… его… Пальцы до синяков впились в ребра. Проникновения слишком частые и грубые. Стоны все больше напоминают сдавленный рык.       - Мой… - шепчет девушка, открываясь сильнее, позволяя брату впечатать в ее тело свою любовь.              

***

      Она так ничего и не сказала. Сколько Эймонд не просил. Даже теперь, на пороге войны, Хелейна упорно молчала, пряча глаза. «Это лишь сон, брат. Пусть так и будет.» обронила она на прощание, и он ушел немного растерянный и обиженный.       Внизу их с братом ждала матушка. Теплые глаза покраснели от слез, пальцы кровоточили, губы превратились в лохмотья.       Она старалась говорить правильные слова, поддержать, помочь. Но Эймонд видел лишь отчаяние и страх, волнами плещущиеся в воспаленном взгляде. Да, мать любила их, несмотря ни на что… Стало мучительно стыдно за свои безумные мальчишеские выходки. И за брата, который со скучающим видом ожидал, когда она наконец их отпустит.       - Да защитят вас Семеро! - сдавленно закончила она и, порывисто обхватив ладонями лицо Эйгона, стала покрывать беспорядочными поцелуями.       - Мама! - возмутился тот, пытаясь вырваться. - Это уже лишнее! Мы скоро вернемся!       Впечатав последний раз сухие потрескавшиеся губы ему в лоб, королева еще раз окинула сына взглядом.       … Да дадут боги ему ума! Да защитят от пороков! Он такой слабый… для короны… для жизни…       Больной взгляд матери перешел на Эймонда.       …Да даруют боги ему здравомыслия! Да охладят кровь, кипящую под кожей! Да защитят от глупости и безрассудства!       Руки до боли впились в основание шеи и затылок, заставив склониться чуть ли не вдвое. Губы оставляли ожог за ожогом на лице сына, каждый из которых тут же расползался по коже алым пятном. Кажется, пару раз они даже врезались в повязку.       Эймонд сгорал от стыда под ее лихорадочными прикосновениями. За мысли, поступки, желания. За всего себя настоящего. Это было неправильно, но мать выворачивала его наизнанку своей неприкрытой болью.       Губы впечатались в уголок его рта.       А когда мать отпустила, Эймонд невзначай прошелся по этому месту кончиком языка, стараясь уловить ее вкус, но нашел лишь соль и горечь…