Часть 1

      Так и быть, расскажу вам ещё две истории, пока память цела, а то ведь не ровен час забуду. Старость-то — не радость, сегодня молодишься, из бороды седой волос дергаешь, брови щёточкой расчесываешь, а завтра уже фланелевую рубашку в треники заправил, штаны в носки, чтоб не поддувало, и идёшь в собес ругаться, что пенсия маленькая, костылем размахивать и щёлкать вставными зубами. Жизнь штука быстрая — моргнул, и уже внуки на подходе.       О чем я? Ах, да — как меня батя в первый раз ремнем гонял и как в последний. Вот с первого и начнем.       Помню, мне лет шесть, совсем шпингалет мелкий ещё, а уже характер специфический проклевывался мамке с отцом на радость и на ранние седины.       Очень меня тогда вдруг заинтересовали батины сигареты, страсть как захотелось самому их попробовать. Что курить нельзя, мне говорили, это я был в курсе, но ведь нельзя — понятие растяжимое. Бывает такое «нельзя», что немножко всё-таки можно, если очень хочется, а бывает «нельзя» такое, что главное, чтоб не спалили, а так — пожалуйста. Я все эти оттенки и нюансы в те годы уже очень хорошо понимал.       Например, мамкино «нельзя» сильно мягче батиного, оно как резинка — тянется, тянется, а не рвется. Громкое, крикливое, но необязательное. А батино «нельзя» твёрдое, как доска, и горячее, как шлепок по заднице, но и тут есть нюанс — иногда батино «нельзя» исчезает вовсе, если тот, допустим, самогону выпьет — тогда многое из того, что раньше было нельзя, становится можно — главное, мамке не рассказывать.       В общем, то, что жизнь штука не прямолинейная, я понимал уже тогда.       Первую в своей жизни сигарету я закурил прямо при родителях. На столе лежала пачка батиной «Стюардессы» и зажигалка, и я просто повторил один в один всё, что делал батя — сунул сигарету в рот, чиркнул зажигалкой, затянулся, закашлялся… О чем я думал тогда — не помню, но родители от такой наглости обомлели: затрещина мне даже не сразу прилетела — я успел дымом «попыхтеть», прежде чем занятие это прервалось резко и грубо. Тут-то я и понял, что действовать нужно деликатней, тоньше, скрытнее.       Вторая сигарета уже была выкурена мною за сараем, точнее, в щели между дровником и баней — туда пролезал только я, и там было мое укромное местечко. Выкурил я ее не торопясь, с чувством, с толком, чтобы понять, по сердцу мне это занятие или нет. Курить мне тогда не понравилось, и если бы не дурацкое убеждение, что скучную вещь родители запрещать не станут, и не последовавшая выволочка, которая только укрепила эту убежденность, я бы, наверное, и не закурил больше никогда. Но вмешались психология и мой упрямый характер.       Если на первый раз батя дал мне только подзатыльник да пригрозил, что за курение всыплет по первое число, то уж когда я явился с запахом табака второй раз, он решил угрозу свою воплотить в жизнь — чтобы, стало быть, отбить у меня тягу к курению. То, что тяги у меня никакой и не было — выяснять было некогда.       И вот, помню, стою я носом в углу, потираю ушибленную батиной ладонью пятую точку, и такая меня захлестывает обида — просто ужас. Упрямство в душе растет, как тесто на дрожжах. Ну, — думаю, — теперь нарочно курить стану, раз ты со мной так, а ещё из дому уйду, и больше вы меня, злые родители, не увидите!       Отстояв положенные полчаса в углу, я решил собрать для побега все самое нужное и свалить в поисках лучшей доли из этого царства запретов, манной каши на завтрак и прочего угнетения. Родители шанс на мое прощение упустили: ни батя со мной мириться не захотел, ни мама — только глядели строго да пальцами грозили, — так что я решил уйти из отчего дома без лишнего промедления.       На мое счастье было лето, но та его ранняя пора, когда от дневного солнца жарко, а ночью может и заморозок вдарить, так что я предусмотрительно взял с собой любимую курточку, на которой мамкиной рукой были вышиты олени. Куртку я решил надеть прямо на футболку, шорты сменил на треники, чтобы не накусали комары, а босые ноги сунул в сандалии. Из полезных в тайге вещей я взял заячий хвост на верёвочке — мой талисман, пустой коробок из-под спичек — на случай, если мне встретится интересный жук или бабочка, и булочную горбушку, которая должна была питать меня в пути все те дни и недели, покуда я не найду наконец свое счастье.       На мои сборы родители глядели с умилением, не верили, что я и правда могу куда-то уйти, да и я особо о своих намерениях не распинался — гулять, мол, иду.       Горбушку я съел ещё на выходе из деревни — побег из дома оказался делом ужасно выматывающим, и я проголодался, — так что дальше шел уже налегке. План у меня был простой и надежный, как швейцарские часы: заночевать в лесу на подстилке из мха, а потом оно как-нибудь само придумается, что делать дальше.       Место для ночлега я нашел довольно быстро — мне приглянулась небольшая полянка, залитая теплым вечерним солнышком и поросшая мягкой травкой (мох я решил не таскать — было лень). Спать мне не хотелось, темнело в июне поздно, и я решил просто погулять по лесу в свое удовольствие, теперь уже ощущая себя самостоятельным и независимым человеком: полазал по поваленным деревьям, покопался в песке, в поисках драгоценных камней, порубил палкой заросли крапивы — словом, провел время как обычно.       Когда стало темнеть и холодать, я надел свою курточку и хотел уже было свернуться калачиком на траве, как выяснилось, что на деле спать в лесу на земле очень неудобно: роса после жаркого дня выступила обильно, тянуло сыростью и холодом, а в траве все время кто-то копошился и шуршал. Я приуныл.       Сумерки в лесу оказались ужасно темными. Мне стало холодно и страшно. Разумеется, лес вокруг родной деревни я знал как свои пять пальцев и днём ни за что бы в нем не заблудился, но то — днём. Ночью все оказалось совсем другим — незнакомым, пугающим, чужим. Я решил возвращаться домой.       Родители, как мне думалось, уже были наказаны достаточно и наверняка за это время раскаялись и кусали локти, а спать в своей постели было всё-таки гораздо удобнее, чем на земле — теперь я знал это точно. Вот только выбраться из леса оказалось не так-то просто. Вокруг стояли одни деревья — одинаковые, как карандаши в коробке. Небо было темным и таким низким, что кроны проваливались сразу в его черноту. Ни фонарика, ни спичек у меня с собой не было, кроличья лапка никак не помогала, и я шел наощупь, постоянно спотыкаясь о корни и коряги, а вереск и сырая трава хватали меня за ноги с такой силой, что я то и дело падал.       В лес из деревни я ушел не глубоко, но назад выбирался, наверное, битых два часа, а как выбрался — вообще загадка, видимо, помогли внутренний мой компас и чутьё. Повезло. Очень повезло. По темени я запросто мог пойти в другую сторону, и тогда пиши пропало — сгинул бы в тайге со своим упрямым характером и кроличьей лапкой как пить дать.       Я бы и до деревни сам не дошел — туман стоял густой, как обойный клей, и даже начинающийся рассвет не помогал, — я так и бродил бы по окрестным полям до самого утра, а родители за это время с ума бы сошли.       Это я их тогда нашел, а не они меня. Батя бегал вокруг деревни и по полям зигзагами, подсвечивая землю едва живым фонариком и выкрикивая мое имя уже здорово осипшим голосом. Мама бегала за ним по пятам, и вид у нее был такой несчастный, какого я никогда раньше не видал.       Я здорово к тому времени устал и замёрз — штаны от росы промокли до самой задницы, а курточка с оленями совсем не грела. Сон меня рубил, и видимо этим объяснялась та комедия, которую мы втроём ненамеренно разыграли.       Мне ясно было, что родители что-то ищут и зовут меня, но что ищут именно меня, я как-то не сообразил. Туман был густой, видимость плохая, я пристроился в хвост к мамке так, что она даже не заметила. Втроем мы ещё немного поболтались у кромки леса. Мне страшно хотелось домой, прямо ноги подкашивались, но я понимал, что родители не просто так гуляют, явно дело делают серьезное, так что я молча, не жалуясь на судьбу, ходил за ними следом как сомнамбула.       Наконец, когда все выбились из сил, отец встал, потёр ладонями лицо и сказал, обращаясь к розовеющему за туманом рассвету:       — Будить надо всех. Мужиков поднимать, баб. В поселок ехать за милицией. Костры жечь…       Мамка обессиленно ткнулась лицом ему в спину и застонала.       — А костры зачем? — спросил я, зевая и ввинчиваясь мамке под руку. — Чтобы погреться, да?       Сейчас, уже прилично пожив на свете и обзаведясь собственными спиногрызами, я представляю, какой ужас пережили тогда мои родители. Если вы обычный человек и у вас есть обычный шестилетний ребенок, то стоит забрать его у вас часиков этак на пять-шесть неизвестно куда, и вы заставите Землю вращаться в другую сторону, пока вам не вернут его обратно. А тут я пропал из дома на полдня и почти на всю ночь.       Надо отдать бате должное — за ремень он тогда взялся не сразу. Сперва меня поили горячим чаем, осматривали на предмет повреждений, мыли в жестяном тазу горячей водой и тёрли мои окоченевшие ноги. Только убедившись, что я живой и невредимый, батя распоясался и сказал, устало хмурясь:       — Маленькие детки, маленькие бедки. Что же, Борис, видать пришло тебе время с ремнем познакомиться. Спускай штаны да укладывайся на диван.       После бессонной ночи я был вялый, как снулый карась, и в предложении раздеться и куда-то лечь подвоха не заметил. От бати мне раньше доставалось только ладонью, и ремня я не боялся. А зря.       Батя перекинул меня через подлокотник дивана, ремень хлопнул по моему разомлевшему от домашнего тепла заду, и я заорал так истошно, что деревенские петухи почтительно замолчали.       Не помню, сколько раз он мне тогда влупил. Помню, что я вырывался, брыкался и орал, пытался укусить его за руку, а ногами дрыгал так, что пару раз заехал пяткой ему по лбу. Батя пытался меня скрутить в бараний рог, но это было непросто — я был мальчишкой юрким.       — Ну вот что, — взревел он, не выдержав, когда я чуть не завязался в его руках узлом, — или ты сейчас же сам ложишься ровно и терпишь ещё десять или я иду за веревками, вяжу тебя, как поросёнка, и тогда будет пятьдесят. Выбирай!       До десяти я считал хорошо, а дальше как-то не очень — мне такие большие числа были тогда ни к чему, — но я по тону батиному понял, что лучше терпеть первый вариант, чем вынуждать его на второй — очень уж взгляд у него был решительный.       Я лег, спрятав руки под живот, и отвернулся. Удары я не считал. Ремень жалил ужасно больно, задница моя горела огнем, после каждого хлопка я замирал, в надежде, что уже десять, но десять всё никак не наступало. Вряд ли батя отлупил меня тогда сильно, скорее всего, решил за покорность обороты сбавить, но мне, мелкому, уставшему, и без того измученному безумной ночью, порка показалась адской пыткой, и когда очередного удара не последовало, я разревелся горько и отчаянно.       Батя еще долго мне что-то выговаривал и внушал, спрашивал и тряс за плечи, но я его не слушал, лежал, повернувшись спиной (точнее, попой) и поливал слезами диван. В конце концов он завернул меня, ревущего, в одеяло и отнес в постель, где я ещё немного повсхлипывал, а потом стал проваливаться в долгожданный сон.       Сквозь дрёму мне слышались родительские разговоры, отец ходил туда-сюда по комнате и спрашивал:       — Не заболеет?       — Нет, — отвечала мама.       — Не горячий?       — Нет.       — Может, водкой его растереть?       — Уймись ты уже, Коля!       Они ещё о чем-то спорили, но меня сморило, и я уснул.       Проснувшись под вечер, я долго лежал замотанный в одеяло, как гусеница в кокон, и гипнотизировал стенку, пытаясь решить — обижаться мне на батю за ремень или нет, пока он сам не сел рядом, не растрепал по-хозяйски мою шевелюру и не сказал:       — Ты, Борька, не вздумай ещё раз такой фортель выкинуть, слышишь? Чтоб из дома не убегал больше, ясно? — и пригрозил: — а то ремень тебе лучшим другом покажется!       Я в ответ сердито сопел и прикидывал, что же может быть хуже ремня…       — Как тебе такое в голову-то пришло, одному под вечер в лес идти? Ты же не глупый человек, знаешь, что такое тайга! На приключения потянуло? Не верю. — Батя робко поерзал на краю моей кровати. — Или это чтоб меня наказать?       Догадка была верная, и я перестал сопеть, готовясь с тоской к новой порции разговоров.       — Вот как! — усмехнулся батя. — Ну, парень, это ты явно не продумал. Это что же, такая в тебе большая обида, что самого себя не жалко, лишь бы мне отомстить?       Я молчал.       — Ну, вот что. Тогда так: как хочешь на меня обижайся и сердись, а такого не повторяй. А то я, ей богу, сам на тебя обижусь. — Батя сгреб меня вместе с одеялом на руки как кулёк и стал таскать по дому. — Здорово ты, прохвост, нас напугал. Только имей ввиду, в болоте страшней, чем в углу, а от медведя с кабаном больней, чем от ремня. Слышишь? Ещё раз сунешься в лес без спросу, я задницу твою не пожалею! Ясно?       Говорил он вроде в шутку и укачивал меня, как маленького, больше для смеху, но что-то в его словах было такое, что я до старости запомнил.       Мы, конечно, помирились. Курить я начал попозже — классе в шестом, так что пару лет батиного ремня в моей жизни не было. Да и вообще — не так уж часто мне доставалось, вон — все истории наперечет. Батя меня хоть и воспитывал по старинке, а не перегибал. Было в наших отношениях что-то такое, что ремень испортить не мог.       А из дома я больше никогда не сбегал. Как-то не хотелось, даже в буйном подростковом возрасте, а это, как ни крути — а показатель.