Глава 1

—…и Годжо-сан, мы сегодня рисовали картины, и я сделала поле голубых цветов! Голубые, как твои глаза, хотя я никогда раньше не видела таких голубых цветов, но я подумала, что тебе понравится! Правда, она еще в школе. Придётся закончить завтра. О, о! А на уроке естествознания мы узнали о китах! Ты знал, что они млекопитающие? Ты, наверное, знал, потому что ты взрослый, а я нет, и я действительно думала- Годжо начал понимать, что дети — это сущее наказание. Не сказать, чтобы они были неприятными или раздражающими, но тем не менее. Их потребность во внимании и заботе была постоянной, независимо от того, сколько раз его двое малявок утверждали, что они не нуждаются в Годжо всё время. В какой-то степени они были правы, усвоив базовые навыки выживания из-за отсутствия родителей, но всё же. Оставлять двух маленьких детей одних было как-то неправильно. Поэтому Годжо старался не делать этого, что не всегда ему удавалось, но у него получалось лучше, чем у их первоначальных родителей, и он полагал, что этим можно похвастаться. Пока Цумики, стоявшая слева от него, продолжала что-то лепетать о своем дне, Годжо взял шарф, обмотанный вокруг его шеи, и зарылся в него подбородком чуть глубже. В этот декабрьский день было холодно, шёл непрекращающийся снегопад, засыпая тротуары и улицы ледяным покрывалом. Годжо отметил, что скоро должна появиться снегоуборочная машина, чтобы расчистить дороги. Он только что забрал детей с начальной школы и провожал их до квартиры, расположенной недалеко от учебного корпуса. Годжо был безмерно благодарен, что она была не слишком далеко, потому что холод зимних месяцев уже начинал стучать по его костях, примораживая мышцы. — Это всё очень здорово, Мики! — в конце концов проворковал Годжо, когда до него дошло, что девочка замолчала. — Я рад видеть, что ты внимательна на уроках! Ты растёшь необыкновенно умной! — Ну, конечно же, я обращаю внимание! — Цумики надулась, её маленькая рука искала руку Годжо и крепко вцепилась в неё, как только нашла. — Только так я смогу учиться! А я не хочу быть глупым ребенком! Учителя говорят, что если я буду хорошо учиться, то смогу даже пропустить один класс! Мои друзья так завидуют, а я— Она могла продолжать вечно. Чем больше Годжо размышлял над этим, тем более странным это казалось. Он недолго был их законным опекуном, в лучшем случае несколько месяцев, но Цумики привыкла к нему так, словно знала его всю жизнь. Он не мог сказать, что не был благодарен, потому что он был. Это означало меньше попыток сломать лёд между ними и больше просто легко скользить по нему на коньках. Тем не менее, он находит странным то, как она смогла так просто привязаться к нему. С её братом такого определённо не было. Мегуми, стоявший справа от него, был гораздо более затейливым, чем Цумики. Он жаждал быть более независимым, всегда держать Годжо на расстоянии вытянутой руки — или вообще не держать — и настаивал на том, что двадцатилетний парень просто теряет время, пытаясь с ним подружиться. Единственное, что было нужно Мегуми — это его сестра, и не более того. Годжо уважал смелость ребенка, действительно уважал, но, к сожалению, мир устроен не так, как хотелось бы маленькому Мегуми. Ему всё ещё требовалась помощь, чтобы достать вещи с высоких полок, а пользование плитой или духовкой было слишком опасным занятием для шестилетки, даже если он так не считал. Он был зрелым в тех областях, в которых ещё не должен был быть, и от этого факта у Годжо неприятно заурчало в животе. Но, к сожалению, он ничего не мог с этим поделать, кроме как подтолкнуть Мегуми к тому, чтобы он стал таким же ребёнком, каким был он. Что само по себе было невероятно обременительно. Если Годжо был готов отдать что угодно, лишь бы снова стать ребёнком, то Мегуми, похоже, вообще презирал эту идею. То, что Мегуми и Цумики не были кровными братом и сестрой, было слишком заметно. Цумики была милой, разговорчивой, открытой, терпеливой (в какой-то степени, ведь она была еще ребенком) и позволяла себе быть зависимой, как и им обоим. С другой стороны медали был Мегуми, бросивший вызов всему, что делала Цумики, и взял на себя роль упрямого быка. Но что ж, дети есть дети, и не все они могут быть такими простыми в воспитании, как Цумики. Или, по крайней мере, Мегуми не был. — Что думаешь, Мегс? — Годжо отключился, лишь смутно помня начало длинного рассказа Цумики, но он знал, что Мегуми всё это время слушал. Всякий раз когда дело касалось Цумики, Мегуми полностью менял своё поведение: он становился послушным и уступчивым, хоть и нехотя. С самой первой встречи с детьми Годжо знал, что Мегуми готов на все ради Цумики. Ребёнок практически сам наложил на себя руки, решив расторгнуть сделку с кланом Зенин и прокляв свое детство под опекой подростка Годжо Сатору, который едва мог позаботиться о себе, и всё потому, что Цумики была бы несчастна в женоненавистнической иерархии клана. С другой стороны, даже несмотря на отсутствие опыта, Годжо считал, что детям будет лучше с ним, чем в клане. — Всё в порядке. — пробормотал мальчик, не отрывая глаз от заснеженного тротуара и хватаясь руками за лямки рюкзака, чтобы Годжо не попытался взять его за руку. Серьёзно, Годжо никогда не встречал ребёнка, который был бы так твердо намерен быть независимым, пока не встретил Мегуми. — Это потрясающе, Мики! — продолжил Годжо, не зная реального контекста разговора, дыхание замерло от его слов. Должно быть, он не ошибся в выборе слов, потому что глаза Цумики загорелись, как уличные фонари после наступления темноты. Снегопад усиливался, кристаллические частицы усиливали холод. Годжо не успел моргнуть, как Цумики уже смотрела на него умоляющими глазами и чуть крепче сжимала его руку, не обмениваясь словами, но между ними возникло молчаливое понимание. Цумики оказалась на спине Годжо, а Мегуми продолжал плестись рядом с ними, отказываясь держать Годжо за руку. Годжо поднял бровь: Ты уверен, что не хочешь, чтобы я тебя понёс? — мягко предложил он. — Не зря меня называют сильнейшим. Мегуми хмыкнул, сжимая руками лямки рюкзака: Я лучше пройдусь. — сказал он таким тоном, словно хотел сказать взрослому, что он "лучше умрет". — Боже, какой ворчливый. — размышлял Годжо, заслужив хриплый смешок от девочки на его спине. — Он всегда ворчливый, Годжо-сан! — Справедливое наблюдение! Неудивительно, что твои учителя подумывали о том, чтобы ты пропустила один класс. Цумики громко рассмеялась, чем вызвав негромкое рычание со стороны объекта их дразнилок: Ну и ладно. — проворчал он. Годжо вздохнул, слегка меняя положение, чтобы Цумики могла покрепче зацепиться за его плечи: Какая жалость. А я-то думал, что ты будешь менее ворчливым, учитывая, что через пару недель у тебя день рождения. Годжо услышал, как хруст снега под маленькими обутыми ногами позади него ненадолго стих, но не стал оборачиваться, чтобы узнать, в чем дело: он и так знал. Мегуми вскоре снова начнёт идти за ними, как он и поступил, если не бежать, чтобы компенсировать длинноногую походку Годжо. Взглянув направо, он увидел, покрасневшего Мегуми — то-ли от холода, то-ли от смущения, Годжо не мог сказать (он предполагал и то, и другое), — а его рот слегка отвис от шока. Его ногти впивались в грубую ткань рюкзака, выдавая его продолжающееся раздражение: Я никогда не говорил тебе о своём дне рождения. — пробормотал Мегуми. Годжо ухмыльнулся, глядя на мальчика. — Документы — замечательная вещь. Мегуми хмуро посмотрел на Годжо, топая слегка впереди них, бормоча что-то под нос о том, что Годжо невыносим, но беловолосый мужчина не уловил всего этого. "Вот ведь отсталый", размышлял он, не обращаясь кому-то конкретно. Он почувствовал, как его пальто сжалось сильнее, чем раньше, а затем лицо склонилось к его уху: Если я открою тебе секрет, — прошептала Цумики, и все следы веселья улетучились из её голоса, — Ты обещаешь хранить его? Годжо солгал бы, если бы сказал, что от этого у него не свело желудок. То, как она попросила его сохранить тайну, то, как она понизила тон, чтобы никто поблизости не услышал, — все это указывало на нечто слишком серьёзное, с чем, как знал Годжо, ему придётся иметь дело. Он боялся, что у него не хватит на это сил. — Конечно, малышка. Что там у тебя? — он всё равно согласился, потому что отказ — не вариант, когда дело касается его детей. Он видел, как она поджала губы, как нахмурила брови в нерешительности, как в её голове крутились шестерёнки, пока она обдумывала, как сказать то, что хотела. Однако прошло совсем немного времени, прежде чем она нашла слова. Она посмотрела на Мегуми, который находился в нескольких метрах от них, а затем снова посмотрела на Годжо. — Мегуми не нравится его день рождения. Годжо сначала не знал, как воспринять это откровение, не знал, что сказать, поэтому промолчал. Он никогда не собирался ничего не делать на день рождения Мегуми. Он никогда не был уверен в том, что именно он собирается делать, но это было само собой разумеющимся, учитывая, что это был первый день рождения мелкого под опекой Годжо. Новообретённый факт, безусловно, теперь всё усложнил. Конечно, маленькому морскому ежу не понравился бы его день рождения, ведь что он любил из того, что любят обычные дети? Ничего особенного. По ближайшей к тротуару полосе проехала машина, и Годжо попросил Мегуми притормозить, чтобы оказаться рядом с ним. К его удивлению, воронёнок подчинился, выждав все две секунды, которые потребовались Годжо, чтобы полностью догнать его. Остаток пути до дома прошёл в молчании, Цумики изредка вступала в разговор, рассказывая о том, какое домашнее задание ей предстоит сделать перед сном, или спрашивала, что будет на ужин. Проезжало все больше машин, падал снег, и все больше вопросов и разочарований обрушивалось на голову Годжо, когда он пытался найти другой способ понять мальчика, который, вероятно, закончился бы также безрезультатно, как и все другие его попытки. Домой они вернулись довольно быстро, тепло центрального отопления разморило их холодную, заснеженную кожу. Они сбросили зимние пальто и сапоги, перейдя к более неторопливым занятиям: Годжо готовил ужин, а дети делали уроки. Годжо был хорош во многих вещах. Большинство людей это знали — и дети в том числе, поскольку он был "сильнейшим". Он быстро осваивал хобби, а искусства, на освоение которых обычно уходили годы, осваивал всего за месяц. Однако воспитание детей казалось ему чем-то из ряда вон выходящим. Все тонкости и нюансы этой практики не давали ему покоя до такой степени, что его терпение часто истощалось. В большинстве случаев он не знал, как найти подход к Мегуми, когда ребёнок выглядел настолько отстранённым от того, что значит быть ребёнком. Но если Годжо и умел что-то делать, так это идти наперекор тому, что говорили другие.