Глава 6

Годжо уже давно понял, что игра в ожидание — это херово. С того момента, как они с Нанами вернулись в квартиру детей Фушигуро, для Годжо сразу же включился мысленный секундомер. Время их с Нанами возвращения домой оказалось точным — целых восемь минут, и с тех пор, как Годжо поставил пиццу на кухонную столешницу, он считал секунды, превращая их в минуты. Пока семь минут и двадцать семь секунд. Двадцать восемь. Двадцать девять. Тридцать. Тридцать одна. Нанами выглядел готовым убить Годжо с того момента, как они вошли в дом, вероятно, потому, что Годжо сразу же возобновил своё мальтешение, которое надоело Нанами ещё с момента, когда они решили достать свежую одежду для бывшего мага. Чтобы его жизнь не оборвалась из-за одного темпераментного блондина, Годжо уселся в одно из кресел в гостиной, приняв вместо беспокойного шага дёргание коленями. Попытки отогнать тревогу не увенчались успехом, но он и не ожидал, что они увенчаются успехом. Он привык к всепоглощающим мыслям, громким словам, которые никто, кроме него самого, не слышал и не мог задушить физически, например, подушкой или одеялом. Это должен был быть веселый день, наполненный смехом, улыбками и шутками, сопровождаемый обильным поеданием пиццы и порций торта. Однако сейчас он просто хотел, чтобы этот день закончился. Чтобы Мегуми и Цумики вернулись домой, чтобы воронёнок пнул его по голени за ненужное внимание, чтобы они все легли спать и продолжили следующий день как ни в чем не бывало. Годжо никогда не везло в том, чтобы все шло так, как он хотел. — Я слышу тебя отсюда. — сказал Нанами, сидя на диване и листая найденную книгу. Годжо поднял на это бровь: Я ничего не сказал? — Нет, но ты слишком много думаешь, и я это слышу. Перестань. — Ох, помолчи, — ворчал Годжо, упираясь подбородком в ладонь, а локтем — в неудобную спинку кресла. — Если сегодня я получу ещё один комментарий по поводу моих эмоций и мыслей, то могу просто залить все окрестности фиолетовым. — Пожалуйста, сделай это, — с лукавой улыбкой подбодрил Нанами. — Я уверен, что это будет отлично воспринято. Годжо издал чуть слышное " тц", после чего продолжил свои размышления. Он не помнил, чтобы Нанами был такой занозой в заднице в старших классах… но, с другой стороны, было приятно разговаривать с ним, как будто он был обычным человеком, а не просто кирпичной стеной. Правда, это было немного странно. Ещё пару недель назад блондин говорил так, будто предпочел бы делать всё, что угодно, только не разговаривать с Годжо, о чём свидетельствовал тон Нанами во время первого разговора, но сейчас… …сейчас… Они говорили так, словно были друзьями. Да, у Годжо есть друзья — множественное число немного искажает смысл, у Годжо есть Сёко, — но было приятно добавить ещё кого-то, кто помог ему почувствовать, что он снова человек, а не просто человек, благословленный (проклятый) катастрофической силой и мощью. Другой человек, которого несправедливо и внезапно лишили детства и бросили в такой ад, который не смогли придумать даже самые остроумные сценаристы. Было приятно, что тебя понимают, даже если у него больше никогда не будет человека, который бы понимал его досконально. Минуты шли за минутами, и не успел он опомниться, как в дверь тихонько постучали, хотя и Годжо, и Нанами чувствовали проклятую энергию Сёко за несколько метров. За дверью послышался приглушённый плаксивый голос. — Это наш дом, — Годжо определил, что голос принадлежит Цумики. — Нам не нужно стучать. — Верно, верно, — раздался из-за двери голос Сёко, тоже приглушённый. — Но это не мой дом. С моей стороны было бы невежливо вторгаться сюда как язычник. Нанами бросил шутливый взгляд на Годжо: — Типа тебя. Годжо закатил глаза и встал: — Заткнись. — Не говори так, будто это принадлежит Годжо. — пробормотал голос Мегуми. — Кроме того, когда это ты заботилась о манерах? — Справедливое замечание! — Сёко, похоже, была согласна. Годжо просто хотел, чтобы этот чёртов пластырь уже сорвали. Что и произошло почти сразу после последнего слова Сёко. Входная дверь медленно распахнулась, и взору предстали три человека, плотно закутанных в зимнюю одежду, волосы которых украшали снежинки. Цумики сияла, вероятно, от того, что ей так необходимо было побыть с Сёко. Её волосы были заплетены в косу, а ногти накрашены черным цветом — вероятно, единственным лаком, который был у Сёко. Хотя Годжо был не чужд укладке волос, он редко делал это для Цумики, если только она не изображала щенячьи глазки и неотразимое выражение лица, которое, как она знала, заставит Годжо сдаться. Проводя пальцами по её мягким волосам и переплетая пряди, она слишком сильно напоминала кого-то другого — кого-то, для кого он специально учился делать причёски. Несмотря на это, она выглядела счастливой, щёки её были румяными от холода и с широкой улыбки, украшавшей её губы. Однако, Мегуми рядом с ней… Его взгляд был устремлён вниз, что было нехарактерно для воронёнка. Маленькие пальчики с ногтями, которые, как заметил Годжо, тоже были окрашены черным лаком, вонзились в подол его зимнего пальто — нервная привычка, которую подхватил Годжо. Шаман не мог толком разглядеть синие глаза ребёнка, не мог сказать, какие эмоции в них плавают и не придётся ли в них утонуть. Он неслышно сглотнул. Плохое начало. Цумики громко вздохнула, как только вошла, а Мегуми последовал за ней, не поднимая взгляда. Рюкзак, перекинутый через плечо, медленно опустился на пол, а лицо продолжало выражать шок. — Годжо-сан, это ты сделал? У него во рту всегда было так сухо? — Конечно, малышка! — сказал он с уверенностью. — Ну, с помощью Нанами и Сёко, конечно! — он подмигнул Цумики, заставив девочку хихикнуть. — Такой добрый, такой добрый! — воскликнула она, нащупав плечо Мегуми и с силой встряхнув его, заставив поднять взгляд. — Мегуми, Мегуми, посмотри вверх! Они сделали всё это для тебя! Ради твоего дня рождения! В этот момент Годжо наконец-то смог заглянуть в глаза Мегуми. Эмоции менялись так быстро, что Годжо почти не успел уловить первоначальные чувства воронёнка, но ему хватило времени, чтобы проанализировать, с чем он работает. Глаза Мегуми были тяжёлыми, мутными, с выражением, которое редко появлялось на его лице. Чёрт, Годжо вообще не был уверен, что когда-либо видел такое выражение на лице Мегуми. Пару раз он узнавал это в Цумики: один раз, когда ей напомнили о матери, а другой — когда Годжо сказал ей, что ему придётся уехать на пару недель из-за задания. Он видел это выражение в глазах Нанами, когда они ещё учились в школе, и смерть Ю всё ещё оставалась свежей, зияющей, кровоточащей раной в сердце блондина. Точно такое же выражение было у Сёко, когда Сугуру наконец перестал идти на контакт, и им двоим пришлось приспосабливаться к отсутствию человека в их группе. Грусть… может быть, даже тоска? Взгляд, который, конечно, не соответствовал лицу шестилетнего, нет, семилетнего ребёнка. Однако это чувство длилось лишь секунду, мимолетную секунду, прежде чем Мегуми окончательно осознал всё, что его окружает, и его эмоции начали заметно меняться. Годжо жаждал увидеть радость, счастье, может быть, благодарность, если повезёт. Он хотел увидеть, как загорятся глаза Мегуми, и чтобы в его тонком голоске прозвучало недоверие, когда он спросит, действительно ли всё это было сделано только для него. Он хотел, чтобы мысль о том, что Мегуми гораздо больше, чем просто ребенок, с которым Годжо пришлось иметь дело, чётко звучала в ушах ребёнка, не оставляя места для сомнений и споров. Опять же, удача никогда не сопутствовала Годжо. В этот момент магу вспомнились глаза Сугуру, когда Годжо спросил его об убийственном бесчинстве. Он помнил пронзительные взгляды высших чинов, которые хмуро осуждали его за неспособность вывести из строя своего единственного и неповторимого. Ему казалось, что он снова смотрит в зеркало в тот ужасный день, ненависть и мука по отношению к себе так жестоко отражались в его лазурных глазах, что казалось, они могут стать красными. Злость. Злость горела в маленьких глазках Мегуми так ярко, что это казалось неестественным. — Да ладно, ребёнок, не смотри на меня так. Это должно быть весело! — Годжо попытался подбодрить Мегуми, подмахивая ему поближе. — У нас есть торт, пицца и даже пара подарков для тебя! Всё для того, чтобы ты отпраздновал свой день рождения. И Мегуми вдохнул через нос так глубоко, что это было слышно. Годжо видел, как с каждым вдохом и выдохом его ноздри раздуваются, и с каждым вдохом в животе Годжо нарастало чувство ужаса. — Нет. Это было так просто. Так коротко. Так Мегуми. — Что значит "нет"? — Годжо фыркнул. — Неужели ты думал, что я ничего не сделаю? Это же твой день рождения! Кулаки Мегуми крепко сжались по бокам. — Я думал, что ты откажешься, раз уж я сказал, что не хочу ничего делать на свой день рождения, но не стоит удивляться. Ты никогда не умел слушать. Хорошо, ауч. Цумики бросила неодобрительный взгляд на брата. — Мегс, это некрасиво. — Мне всё равно! — крикнул он, топнув ногой. — Я сказал ему "нет"! И… И ты знаешь, что мне не нравится— — Но это не значит, что ты должен быть грубым! — она возразила, не дав ему времени закончить фразу. — Он сделал всё это для тебя! Они все это сделали! Мегуми покачал головой, и даже сквозь туман в голове, вызванный душевной болью, Годжо смог различить лёгкий блеск, который начал покрывать глаза Мегуми. — Нет! Это… они не… Годжо никогда не делает ничего без собственных интересов. Он сделал это не для меня, а для себя. — Воу, эй, — Нанами опустил глаза в незнакомой Годжо манере. Это было разочарование? Злость? Понимание? Годжо не знал, да и не мог уже сказать. Он пытался собрать осколки своего сознания, которые казались ему рассеянными, разбитыми из-за жестоких слов, о которых он никогда бы не подумал, что они могут оказать на него какое-то воздействие. — Годжо… много чего имеет. Эгоизм — часто одно из этого, но я могу гарантировать тебе, что он сделал всё это ради тебя. — Мне всё равно, мне всё равно, мне всё равно! — крикнул Мегуми, и несколько слезинок, скатившихся по его щекам, стали для мага открытием. — Я… я не хотел этого! Я же говорил тебе об этом! Почему ты не слушал? Почему ты никогда не слушаешь? — кричал Мегуми, слёзы бежали друг за другом по круглым детским щекам. Годжо не знал, что сказать, и можно ли вообще что-то сказать. Да, он знал, что Мегуми не хочет ничего делать специально к его дню рождения, но как он мог ожидать, что Годжо отнесётся к этому дню как к пустому месту? Он хотел показать Мегуми, что это нормально — снова стать ребёнком, что можно хотеть, смеяться, быть счастливым, и всё это не будет чем-то грешным. Но как донести это до ребёнка, у которого не было ни капли нормального детства и, скорее всего, никогда не будет? Годжо облизнул потрескавшиеся губы и подошёл чуть ближе к Мегуми, жестом указывая на диван: Мегс, малыш, сделай глубокий вдох. Мы всё ещё можем хорошо провести время. Давай просто всё обсудим, хорошо? — Нет! — Мегуми сделал шаг назад, чтобы компенсировать тот, который Годжо сделал к нему. — Нет, я не хочу говорить! Я не хочу этого! — его маленькие руки взметнулись перед ним, чтобы обвести комнату. — Мне всё равно, что ты говоришь, я не хочу это слышать! — Мегуми, прекрати, ты грубишь! — Заткнись! — он вскрикнул, заставив Цумики сделать шаг назад, но та споткнулась и упала рядом с Сёко. Мегуми подошёл, возвышаясь над ней, по его щекам катились слёзы, и он продолжал кричать в перерывах между тяжёлыми вздохами. — Мне так надоело, что ты встаёшь на его сторону! Это всегда моя вина, когда происходят такие вещи, и это всегда моя вина, когда я злюсь или расстраиваюсь! Почему он никогда не виноват, если он сам начал? — Мегуми, — произнес Годжо тоном, который был для него чужим. Он никогда не хотел быть авторитарным опекуном, никогда не считал, что это его место, и считал, что такой стиль слишком ограничивает личностный рост ребёнка, — он убедился в этом на своём бурном опыте — но он не мог не думать, что суровость необходима на этой должности. Он знал, что Мегуми никогда не причинит вреда Цумики, это не входило в список его возможностей, но по тому, как маленький плачущий мальчик возвышался над явно нервничающей девочкой, которая всё ещё неудобно располагалась на спине на полу, Годжо решил, что необходимо вмешаться. — Отойди от своей сестры. Ты злишься на меня, и это нормально, но не нужно вот так вмешивать её. Мегуми так сурово закатил глаза, что Годжо забеспокоился, как бы воронёнок не потянул глазную мышцу. — Не делай вид, что ты сейчас хороший парень, потому что это не так. — как и просили, Мегуми отступил от Цумики, но только для того, чтобы он приблизиться к Годжо, который застыл на месте. — Тебе нравится постоянно говорить о том, что ты — Годжо Сатору, сильнейший из когда-либо существовавших, защитник беззащитных и спаситель тех, кто не может спастись сам, но позволь мне кое-что тебе объяснить. Ты не герой, что бы ты ни думал и что бы ты ни делал. Ты всегда будешь не более чем человеком, и неважно, спасаешь ли ты других от угрожающих жизни проклятий или просто приютил двух детей-сирот, это никогда не сделает тебя героем. Брови Годжо нахмурились в замешательстве и лёгком волнении: Я не пытаюсь быть героем. — Тогда что ты пытаешься сделать? — Мегуми зашипел ядовитым голосом. — Потому что это именно то, что я чувствую. Ты хотел сделать так, чтобы у бедного сирота, который ненавидит свой день рождения, он наконец-то был хорошим, и что? Ты сможешь почувствовать себя героем, который спас моё детство? Если ты не пытаешься играть в героя, то… — голос Мегуми прервался, как будто на него обрушилось новое осознание. Он замолчал, и новая волна слёз залила его глаза, когда он яростно затряс головой. — Если ты пытаешься играть в "отца", то… — Воу, воу, Мегс, это не— — Ты не мой отец, — сказал Мегуми таким тоном, что у Годжо защемило в груди, чего маг никак не ожидал. Титул не был его целью, хотя он и задавался вопросом, как это название будет звучать в его адрес, но это не было его главным мотивом для организации всего дня. — Ты не мой отец и никогда им не будешь. Я ненавижу тебя. При этих словах Годжо почувствовал себя так, словно вокруг него разбилось стекло. Как будто то, на что он надеялся, беспомощно умерло у его ног с протянутой рукой, которой он никогда не коснётся. Мегуми, с красным от слёз и криков лицом, стремительно развернулся на пятках и бросился в коридор, громко ударяя ногами о пол, а затем закрылся в своей комнате, громко хлопнув дверью. Годжо сухо сглотнул и минуту неловко грелся в напряжённой тишине, которую они с Мегуми создали, прежде чем рухнуть на диван. — Блять. — вздохнул он. — Язык. — слабо произнёс Нанами, в глубине души заинтересованный о Цумики. Годжо ничего не сказал в ответ, поднёс холодные бледные руки к лицу, беспомощно потирая кожу. Как всё могло пойти так плохо? Он не ожидал, что Мегуми будет в восторге, конечно, но уж точно не ожидал, что ребёнок так взбесится. — Так… я что-то пропустила? — спросила Сёко, помогая Цумики подняться на ноги. Она сделала короткий шаг, чтобы встать перед диваном. — Потому что не прошло и пяти минут, как Мегуми не мог дождаться, чтобы увидиться с тобой. Прямо-таки искренне. Он выглядел счастливым, что вернулся домой, а он не часто выглядит счастливым. Годжо покачал головой: Ничего. Просто Годжо Сатору, как обычно, всё испортил. — Не это произошло, Сатору. — резко вмешался Нанами. Годжо приглушённо рассмеялся — презрительно — прикрыв лицо руками. — Тогда объясните мне, что только что произошло! — шипел он. Он сделал быстрый жест рукой в сторону коридора. — Этого бы не произошло, если бы я не накосячил! Я всё испортил. Я должен был просто сдаться. Всё это было попыткой самоуправства. Произвол, нарушение законного порядка при разрешении каких-то правовых вопросов, самовольное, нарушающее установленные нормы и правил. Просто… чёрт возьми, Кенто, я не должен был этого делать. — его голос становился всё тише и тише, пока совсем не затих, слова, которые он хотел сказать и не знал, как сказать, с досадой цеплялись за кончик языка. Нанами поджал губы и сел в кресло напротив дивана: Сатору, в жизни есть… много вещей, которые ты испортил. И будет ещё много вещей, которые ты испортишь. Начиная с работы и заканчивая опекунством, ты будешь совершать ошибки. Годжо застонал: Спасибо, это очень помогает. — Ты не дал мне закончить, — резко ответил Нанами, фактически заставив мага замолчать. — Да, ты будешь совершать ошибки, это часть человеческого бытия, о котором, как мне кажется, ты забываешь, но… мне кажется, это нечто более глубокое, чем просто ты. Годжо приподнял бровь, обдумывая слова Нанами. Он откинул голову на подголовник дивана, погрузившись в подушки. — Что ты имеешь в виду? — Я имею ввиду, что, по-моему, у него был плохой опыт с его днём рождения в той или иной форме, и одного чего-то хорошего не будет достаточно, чтобы стереть плохие воспоминания, связанные с сегодняшним днем. — мягко сказал Нанами. Цумики молча кивнула в знак согласия: Думаю, он прав. — согласилась она. Она двинулась к дивану, забралась на неудобные подушки и уселась рядом с магом особого класса. — Мегс… никогда не любил свой день рождения. С тех пор, как я его встретила. Возможно, это было давно. — ёе голос был тихим, хриплым, обеспокоенным, и Годжо ненавидел это. Цумики редко бывала тихой, всегда такая буйная и громкая, с рассказами и комментариями. Видеть противоположную сторону спектра было, мягко говоря, нервирующе. Она придвинулась к Годжо, и маг опустил Бесконечность, как только понял, что Цумики жаждет близости. Тепло, которое она добавила к его боку, мало успокаивало его кувыркающийся желудок, но в данный момент он был рад даже малейшей порции облегчения. — Я не знаю, как это исправить. Годжо понял, что она, должно быть, привыкла к тому, что все возникающие проблемы приходится решать ей. Ведь именно она первой взялась за воспитание Мегуми до смерти Тоджи, когда маг-убийца уезжал на несколько месяцев подряд, не давая понять, когда он вернётся или вернётся ли вообще. Годжо успокаивающе обнял Цумики, притянув ее ближе к себе. — Не твоя работа — всё исправлять. — осторожно сказал он. — Это моя. Я — взрослый. А твоё дело — играть, фантазировать, спорить, ошибаться, учиться и радоваться жизни. Я буду решать большие вопросы; я буду решать это. Просто беспокойся о том, когда ты получишь кусок торта, и не съем ли я его весь до того, как у тебя появится такая возможность. — Не появится! — Нанами быстро вмешался с ухмылкой. — Поверь мне. Дети получают первые кусочки. Годжо бросил шутливый взгляд в сторону Нанами: Тогда, по твоему определению, я получу кусочек первым. Нанами покачал головой, на его губах всё ещё играла ухмылка: После этого? Это было, пожалуй, самое взрослое представление, которое я когда-либо видел. Сегодня, хотя бы на мгновение, ты стал взрослым. Годжо нахмурился, а Цумики хихикнула рядом с ним. — Нанами-сан поймал тебя, Годжо-сан! — Единственный раз, когда я решил быть ответственным, и это обернулось против меня. — притворно раздражённо проворчал Годжо, но улыбка на его губах выдавала его истинные чувства. — Добро пожаловать в клуб взрослых. — полушутя-полусерьёзно поддразнила Сёко. — Пожалуйста, наслаждайтесь отдыхом. — Это ненадолго, — сказал Годжо, вставая с дивана и осторожно отодвигая Цумики от себя. — А пока, боюсь, мне придётся ещё немного поиграть во взрослого. Мне нужно поговорить с Мегсом. Сёко вздохнула и полезла в сумочку, висевшую через плечо. — Мне нужно покурить, чтобы справиться со всем этим. Годжо бросил на неё взгляд: Только не рядом с Цумики. Сёко закатила глаза: Неужели ты думаешь, что я буду курить рядом с детьми? Отдай мне должное, Сатору. — она достала пачку из сумочки, вытряхнула зажигалку из коробки и вышла за дверь, чтобы покурить. — Я думал, она бросила. — сказал Нанами, задержав взгляд на двери. Годжо кивнул: Я тоже. — сказал он, после чего исчез в коридоре и прошёл небольшое расстояние до комнаты Мегуми. Было очень тихо, и это обстоятельство заставило нервы Годжо снова вспыхнуть от беспокойства и чувства вины, которое было слишком болезненным. При взгляде на дверь, отделявшую комнату Мегуми от коридора, обнаружилась продолговатая трещина, расходящаяся от дверной ручки вниз к центру двери — несомненно, от мощного удара Мегуми. Годжо должен будет исправить это позже, или, может быть, купить новую дверь, это не имело для него значения. Он выпрямился, сжал челюсть и глубоко вздохнул. Он, мягко говоря, нервничал, но ему казалось, что это вполне объяснимо. В соседней комнате не было ни единой души, которая бы считала, что он идёт на это с абсолютно здравым рассудком. Да, впервые за многие годы Годжо волновался. Его бросили на ринг, где он чувствовал себя беззащитным, в то время как у его противника были все средства защиты и оружие, которое он мог бросить в ничего не подозревающего мага. Он оказался в яме, в которой никогда не бывал, и играл роль, которую никогда не играл и никто не играл за него. Заботливый и уравновешенный опекун был для него чем-то непривычным, ведь он никогда не был им раньше. Он так боялся, так переживал, представляя, как войдёт в эту дверь и всё ухудшится настолько, что Мегуми, по правде говоря, больше никогда не захочет его видеть. Может быть, Мегуми отшатнётся от него, потребует, чтобы Годжо отослал его к Зенинам и завершил проклятую продажу, которую начал его отец. Может быть, он стал бы умолять Нанами взять их с Цумики, поскольку блондин гораздо лучше умел поддерживать жизнь и здоровье маленьких детей. А может быть, Мегуми решит сбежать или попытается выгнать Годжо навсегда. Не то чтобы у Мегуми был большой успех в избегании от мага с шестью глазами, но мысль о том, что он попытается это сделать, всё равно причиняла боль. Годжо почувствовал, что его сейчас вырвет. Он глубоко вдохнул через нос и медленно выдохнул через рот. Он мог это сделать. Нужно только быть терпеливым, мягким, спокойным, понимающим и абсолютно ясным в своих словах и объяснениях. Все черты, которыми Годжо не отличался, но… …он должен попытаться. Он поднял руку к двери, — неужели его рука всегда так дрожала? — подавил страх и с силой ударил кулаком по расщеплённому дереву. Тишина. — Мегуми? — Годжо говорил тихо, осторожно. Как будто человек внутри был диким и загнанным в угол зверем. — Мегуми, можно мне войти? И всё тоже молчание охватило Годжо, не давая никаких ответов взволнованному молодому человеку. Годжо было бы легко на этом закончить, отвернуться от двери и вернуться в гостиную, где он мог бы подать пиццу остальным, и все они, за исключением одного человека, могли бы сделать вид, что ничего не произошло. Самого важного человека на этот день. Это было бы так просто… и в то же время так невероятно трудно. Он знал, что не может просто отвернуться, поэтому постучал ещё раз: Мегс, я просто хочу поговорить. Могу я войти, пожалуйста? И тишина без ответов продолжалась. Возможно, терпение не поможет справиться с этим, как того хотел Годжо. Он подождал ещё пару мгновений, переводя взгляд с двери и обратно на гостиную. Когда стало ясно, что Мегуми не собирается открывать дверь, Годжо взялся за ручку. — Мегуми, я вхожу. Никакого ответа, и тогда Годжо повернул ручку и позволил себе войти, с ужасом заметив, как скрипнула дверь. Он обвёл взглядом комнату, в которой, как ни странно, было темно для полуденного времени. Шторы были задёрнуты, и Годжо увидел, что жалюзи закрыты. Потолочный светильник оставался выключенным. Единственным источником света был маленький ночник, который Мегуми подключил к стене рядом с дверью. Он ярко светил в единственном месте, но в остальной части комнаты оставался тусклым. Тем не менее, света было достаточно, чтобы Годжо смог разглядеть комок, сидящий в углу кровати Мегуми, колени подтянуты к груди, а голова зарылась в щели между подушкой и коленями. Сердце Годжо сжалось. Он полностью переступил порог, со скрипом закрыв за собой дверь, а затем сделал шаг вглубь комнаты. — Мегс? — он попытался ещё раз, но сдался, когда на его зов ответила тишина. — Мегс, пожалуйста… Я просто хочу поговорить с тобой. Лёгкое сопение наполнило комнату, и Годжо понял, что оно исходит не от него. Комок на кровати слегка шевельнулся, вероятно, чтобы потереть нос, а затем из горла Мегуми вырвалось грубым голосом: Нам не о чем говорить. Годжо фыркнул, но без юмора: Позволю себе не согласиться. — он сел на кровать Мегуми, и матрас просел под его весом. Мегуми слегка покачнулся, подтягивая колени к груди, чтобы его ноги не касались ног Годжо. — Хорошо, тогда мне не о чем говорить. Годжо прислонился головой к стене, по его голове и шее пробежала прохлада. — Может быть, ты и не хочешь, но здесь явно есть что-то, о чём мы должны поговорить. Ты знаешь о разнице между своими желаниями и потребностями, верно, Гуми? — он спросил это в шутку, даже бросил прозвище, чтобы вызвать у ребёнка не только грусть. Но в ответ он получил лишь слабое фырканье и едва заметный кивок. Как ребёнок, который боится говорить. Как ребёнок, который слишком устал, чтобы спорить. Как… Как ребёнок. — Тогда не мог бы ты объяснить мне разницу? — он не ожидал ответа. Он ожидал, что Мегуми пнёт его за глупый вопрос. Он ожидал оскорбления за такую нелепость. Он ожидал чего угодно, но только не подчинения. — Желание — это то, что улучшает твою жизнь. Потребность — это то, что необходимо для функционирования. В этот день Мегуми преподносит много сюрпризов, как хороших, так и плохих. Годжо издал задыхающийся смешок, скрестив ноги на кровати. — Хорошо. Если мы хотим функционировать вместе как семья, Мегуми, нам нужно говорить. Разговор о том, что нас беспокоит, не просто улучшает качество нашего существования, но и является обязательным для того, чтобы мы могли функционировать вместе и жить как можно более гармонично. — он сделал паузу, давая словам осмыслиться. Он затронул зубами нижнюю губу. — Я знаю, что у нас с тобой не так много опыта нормального взаимодействия с другими людьми, с людьми, которые должны быть нашими опекунами, но… если мы хотим, чтобы это работало, нам придётся попытаться разобраться в этом. И я хочу, чтобы это работало. Я хочу, чтобы мы могли жить вместе, не ссорясь и не чувствуя, что ходим друг за другом по пятам. Я хочу, чтобы мы чувствовали себя как можно более комфортно, сколько бы времени на это ни потребовалось. Это процесс обучения для нас обоих, но мы не должны проходить его в одиночку. Это была оливковая ветвь, за которую Годжо не знал, ухватится ли Мегуми или нет, но он молился всем высшим существам, о которых только мог подумать, чтобы ухватился. Должно быть, кто-то его услышал. Мегуми снова захрипел и сердито потёр глаза: Мне жаль. — тихо произнес он напряжённым голосом, от которого у Годжо в глазах стало влажно. — Мне тоже, ребёнок, — признался Годжо, сложив руки на коленях. — Расскажи мне,— призвал он. — Что это было? Неужели ты действительно думаешь, что я сделал всё это только для того, чтобы поиграть в героя? Мегуми плотнее прижался к себе, маленькие ручки потянулись вверх, чтобы вцепиться в волосы. — Нет, я просто… я не знаю. Годжо медленно кивнул, зная, что Мегуми этого не заметит. — Хорошо. Давай начнём с чего-нибудь попроще, может быть? Почему тебе не нравится твой день рождения? Мегуми фыркнул, но звук был какой-то водянистый. Тем не менее… это был знак того, что он не настолько впал в отчаяние, чтобы не чувствовать ничего другого: Это и есть твоё попроще? Годжо пожал плечами, и по комнате пронесся звук трения ткани его рубашки о стену. — Похоже, у тебя нет чёткого ответа на вопрос, спланировал ли я твою вечеринку по доброте душевной, но я знаю, что у тебя есть ответ на вопрос, почему ты ненавидишь свой день рождения. Так что давай начнём с того, что ты знаешь. И Мегуми снова замолчал. Годжо взглянул на едва различимое лицо мальчика, по-прежнему сильно вжавшегося в подушку и стену, но увидел, что губы ребёнка тонко сжаты в задумчивости. На мгновение ему показалось, что Мегуми не ответит, оттолкнёт Годжо, вместо того чтобы потянутся к нему для поддержки и утешения, но прежде чем Гожо успел что-либо прокомментировать, Мегуми заговорил. — Мой отец… не придавал большого значения дням рождения, — медленно, почти невнятно начал Мегуми. Годжо объяснил тем, как осунулось лицо воронёнка. — На самом деле… не так. Он не придавал никакого значения дням рождения. Ну и ладно, мне всё равно. Мне не нужна большая вечеринка по случаю дня рождения или что-то в этом роде. Это просто желание. — Годжо готов был поклясться, что в голосе Мегуми, несмотря на влажное напряжение, которое он всё ещё испытывал, слышалась слабая ухмылка. — Но он всегда отмечал дни рождения так, будто они были обузой… будто я был обузой. Как будто я ему вообще никогда не был нужен. — Мегуми издал смешок, больше похожий на кашель. — Думаю, я ему никогда не был нужен. Он собирался продать меня, не так ли? Этот вопрос пронзил сердце Годжо, и он мысленно вернулся на несколько месяцев назад, к его противостоянию с Тоджи. Этот человек был гнусен во всех отношениях. Он совершал поступки, от которых даже у Годжо мурашки по коже бегали, в том числе подставил Мегуми, чтобы его продали Зенинам. Но по тому, каким холодным взгляд Тоджи велел Годжо делать с информацией о предполагаемой продаже Мегуми всё, что тот пожелает, маг вряд ли мог подумать, что Тоджи ни капельки не заботится о ребёнке. Годжо кивнул: Да, у него были намерения продать тебя, но я не думаю, что это было сделано с худшими намерениями. Я думаю, твой отец хотел для тебя лучшей жизни, чем он мог обеспечить. — Он не мог сам меня обеспечить? — Некоторые люди не подходят для воспитания детей. — сказал Годжо, чувствуя себя немного не в своей тарелке от собственных слов. — Я думаю, он был одним из таких людей. И, вероятно, я тоже. В этот момент Мегуми поднял голову и впился красными глазами в глаза Годжо. Ресницы мальчика матово блестели от слёз, а щёки окрасились в жалкий красный цвет: Ты… Ты лучше, чем он. — медленно выдохнул Мегуми. От этих слов в груди Годжо разлилось тепло, которое маг редко когда ощущал, — оно подрагивало на кончиках его губ и грозило вызвать улыбку. — Я просто думаю, что он не знал, что делать. Не с таким человеком, как ты, у которого такой большой потенциал в области магии. Я думаю, он считал, что ты не будешь доволен тем, что он может тебе дать, по сравнению с тем, что ты мог бы получить, если бы тебя поместили туда, где ты мог бы расти и использовать весь свой потенциал. — Годжо не хотел рисовать человеку плохую картину, какой бы ужасной ни была его работа по воспитанию. Годжо видел личность этого человека совершенно предвзято и кратко, а термины "добро" и "зло" были слишком субъективны, чтобы он пытался описать их ребёнку. Мегуми покачал головой: И всё же, — сказал он, возвращаясь к теме. — Он заставлял меня чувствовать, что моя жизнь — это целое проклятие. Наступал мой день рождения, а он смотрел на меня пассивными глазами и бормотал под нос слова гнева и отвращения, которые, как он думал, я не мог услышать. Он заставил меня чувствовать себя… виноватым за то, что у меня день рождения. — признался Мегуми, снова подтягивая колени к груди и обхватывая их руками. — И теперь мне это не нравится. Потому что я чувствую себя виноватым за то, что у меня есть день рождения. И Годжо не знал, что на это ответить. Ему казалось, что он не может сказать ничего, что можно было бы назвать правильным. Он оплакивал ребёнка, чье детство было убито и истолковано самым худшим образом. Он оплакивал ребёнка, чьи переживания, которые должны были быть счастливыми и наполненными любовью, превратились в то, что было хорошо знакомо Годжо, так как это были его собственные переживания. И Годжо невольно сорвал пластырь с раны, которая даже не была близка к заживлению. — Ребёнок… — И что самое смешное, ты не вызываешь у меня таких чувств, — тихо сказал Мегуми, прислонившись щекой к коленям и устремив взгляд в стену. — Ты такой… такой покладистый. Когда мы о чём-то просим, ты делаешь почти всё, что в твоих силах, чтобы это сделать. У Цумики никогда в жизни не было столько игрушек, и она никогда не была так счастлива. Ты относишься к нам как к людям, а не как к чему-то, о чём тебя заставили заботиться. И это пугает. — признался он. — Потому что как долго это будет продолжаться? Как долго ты будешь счастлив с нами, прежде чем мы станем обременительными и для тебя? Я хотел вернуться домой на весь день, потому что мне просто хотелось побыть рядом с людьми, с которыми я не чувствую себя обузой. Ты заставляешь меня чувствовать, что дышать — это не что-то плохое для меня. Но когда я увидел украшения… я не знаю. Я просто подумал… это будет переломный момент. Потому что теперь ты делаешь всё для меня, ты тратишь на меня деньги и время, и как долго ты будешь хотеть делать это, прежде чем поймёшь, насколько это бесполезно? Глаза Годжо сузились при этом признании, челюсть напряглась от эмоций, которые он не хотел показывать в полной мере. Бесполезно? Так вот что думает о себе Мегуми? Неужели он был настолько ослеплён своим прошлым, настолько сбился с пути нормальной жизни, что не считал себя достойным тех усилий, которые Годжо приложил, чтобы сделать этот день особенным для него? Неожиданно убийство Тоджи не оставило во рту такого горького привкуса, как раньше. — Ты думаешь, всё это было именно так? — деликатно спросил Годжо. — Думаешь, все наши сегодняшние приготовления были пустой тратой времени? Мегуми не ответил, не двинулся с места, но ему и не нужно было этого делать. Его молчание было достаточным ответом. — Не было, — сказал Годжо без всякой подсказки. — Я бы сделал это снова, и я сделаю это снова в следующем году. Потому что ты этого стоишь, и мне ужасно жаль, что кто-то заставил тебя чувствовать, что это не так. Слёзы, которые текли по щекам Мегуми после этого замечания, были беззвучны, плечи неподвижны и не вздрагивали, дыхание медленное и спокойное, но Годжо не мог не думать, что ребёнок сдерживается. Его глаза блестели, так невероятно блестели, как Годжо ещё никогда не видел. Его скляры были окрашены в глубокий красный цвет — несомненно, это был затянувшийся симптом, вызванный неустанным обилием слёз. Мегуми никогда раньше не рассказывал так открыто о своих эмоциях и прошлом, как в этот день, и если то, что чувствовал Годжо, было для него как-то измеримо, то Мегуми, должно быть, был измотан. — Ты не будешь думать так всегда. — Малыш, если ты ещё чего-то не понял во мне, то это то, что я очень упрямый. — успокаивающе пошутил Годжо. Он пересел на кровать, поближе к Мегуми, и придвинул свое лицо к стене, так что ледяные голубые глаза встретились с глазами цвета глубокого океана. — От меня трудно избавиться. Просто спроси Нанами. Он уже давно пытается оставить колдовской мир позади, и знаешь что? Так уж вышло, что я — часть колдовского мира. И довольно большая! Трудно отстраниться от такого, когда я являюсь частью твоей жизни, поэтому он пытался отстраниться и от меня. Но, как пиявка, я продолжаю возвращаться! Хочешь знать, почему? — Потому что ты зануда, которая не понимает, когда действует кому-то на нервы. — сказал Мегуми, но по придыхательному смеху, разорвавшему фразу пополам, и по слабому сморщиванию глаз Мегуми, Годжо понял, что ребёнок не имел в виду этого. Он задыхался в притворной обиде: Грубо! Невероятно грубо, Мегуми! Ты что, без моего ведома крутишься вокруг Нанами? Потому что ты говоришь прямо как он! — Мегуми просто захихикал, став похожим на себя самого. Годжо улыбнулся и неуверенными движениями пальцев запустил их в волосы Мегуми. — Я возвращаюсь, потому что он мне дорог, и я не позволю, чтобы что-то такое несерьёзное, как наша работа, удерживало меня. Он мой друг, и я хочу оставаться в его жизни как можно дольше. — он сделал паузу. — То же самое можно сказать и о тебе. Мегуми, ты мне дорог, и мне всё равно, что ты говоришь, как ты злишься на меня или как сильно кричишь на меня. Я буду продолжать возвращаться. Я собираюсь остаться. Потому что ты мне небезразличен, и я хочу быть в твоей жизни так много и так долго, как смогу. Ты этого стоишь. Ты стоишь того, чтобы кто-то остался, и ты стоишь всех усилий. По губам воронёнка пробежала легкая дрожь, но он заставил себя сохранять спокойствие, не рыдать открыто перед Годжо и довольствоваться лишь тем, что слёзы спокойно вытекали из глаз и стекали по его пылающему лицу. — Обещаешь? — его голос звучал так тихо, так нерешительно, так по-детски, и Годжо не мог отделаться от ощущения, что он наконец-то видит того ребёнка, которого приютил. Не угрюмый, язвительный и замкнутый человек, который делал все возможное, чтобы оставаться независимым и тихим, а ребёнок, который время от времени нуждался в заверениях и позволял себе полагаться на взрослых, когда у него не было и не должно было быть ответов на все вопросы. Годжо протянул мизинец, и на его губах заиграла улыбка. — Обещаю. — подтвердил он, и ухмылка стала ещё шире, когда Мегуми протянул свой мизинец и соединил его с мизинцем Годжо. — И пусть будет известно, что я не нарушаю обещаний. Мегуми на мгновение замолчал, глядя на их переплетённые мизинцы, а затем снова посмотрел в глаза Годжо: Тебе лучше не нарушать его. — Я не планирую этого, — сказал Годжо, убирая палец. — Я никогда не планирую. Мегуми слегка кивнул, ухо по-прежнему было прижато к его коленям. — Хорошо. Если что, я тебя ударю. Годжо рассмеялся: Я бы заслужил это в тот момент. — Так и есть. — согласился Мегуми. Семилетний ребёнок убрал руки с ног, позволив придаткам упасть с его груди и окончательно распластаться на кровати. Он замолчал, раздумывая над дальнейшими действиями. Что бы ни думал Годжо о том, что ребёнок может сделать дальше, ничто не могло подготовить его к тому, что ребёнок подползёт к нему, сначала неохотно, и смущённо усядется на колени Годжо. Он сильно прислонился к магу, и руки его в конце концов обхватили его талию, крепко и неуверенно обняв. — Спасибо тебе, — пробормотал он, приглушённо в рубашку Годжо. — И прости меня. Я знаю, что ты не пытаешься изображать героя или что-то в этом роде. Я просто— — Не беспокойся об этом, — покачал головой Годжо, медленно обхватывая Мегуми руками, чтобы вернуть его неуверенные объятия. — Я знаю, что ты не хотел этого. Ты просто расстроился, и это нормально. Дети расстраиваются и закатывают истерики. Мы все обсудили. Я не сержусь. Тем не менее, Мегуми выглядел неуверенным и крепче обхватил Гожо: Я не ненавижу тебя. — Я знаю. — Да? Может быть, раньше он этого и не делал, но после их долгого разговора по душам Годзо чувствовал бы себя глупо, если бы не сделал этого. — Ага, — дышал он в волосы Мегуми. —Да. Они просидели так ещё несколько мгновений, Годжо впитывал этот момент, понимая, что больше таких воспоминаний не будет. Он знал, что как только ранимость между ними исчезнет, Мегуми вернётся к своему колючему характеру, а Годжо снова станет беззаботным. Если бы он захотел ещё немного подержать тепло, которое излучал Мегуми, как тёплый треск костра в самый холодный зимний день, то вряд ли кто-то стал бы его за это осуждать. В этот момент Годжо почувствовал, что ребёнок в его руках — не просто случайный ребёнок, которого он приютил и решил о нём заботиться. Казалось, что Годжо держит в руках ребёнка, которого он может смело назвать своим. Он мог бы когда-нибудь относиться к нему так же, как родители, которых он видел со своими детьми. Конечно, Мегуми, возможно, никогда не назовёт Годжо отцом — по крайней мере, в ближайшее время (и не то чтобы Годзо ожидал или требовал этого), — но, по крайней мере, Годжо был доволен тем, что в глазах Мегуми и по его мнению, он добился большего, чем отец Мегуми изначально. — Хэй, — произнес Годжо, его грудь вздымалась при этих словах и посылала вибрацию по макушке Мегуми. — Хм? — Мегуми устало хмыкнул, отодвигая заплаканное лицо от груди Годжо. — Это всё ещё твой день рождения, понимаешь? И всё ещё есть пицца, целый торт и подарки, которые ты можешь открыть. Может, пойдём и воспользуемся случаем, а? Иначе ничего никуда не денется. При упоминании о вечеринке щёки Мегуми запылали от стыда, о чём Годжо мог только догадываться. Тихое после этого? слишком громко прозвучало в комнате, не нуждаясь в озвучивании. Но после всего, о чём они говорили, Годжо не позволил внутренним мыслям Мегуми лишить его дня, который должен был стать счастливым. — Ну же, — мягко убеждал он. — Мы ещё можем повеселиться! Я обещаю тебе, что никто не скажет ничего такого, о чём ты, наверное, думаешь. Честно говоря, они видели от меня и худшие истерики, а мне уже двадцать! — это признание вызвало у воронёнка приглушённое хихиканье, которое дернуло уголки губ Годжо. — Кроме того, ты ребёнок. Истерики — это универсальный опыт для детей. И это всё, чего я хочу для тебя. Так что перестань так сильно беспокоиться о том, с чем должны справляться взрослые. Пожалуйста, просто будь ребёнком. Мегуми тяжело вздохнул: его нервозность явно не рассеивалась, но и настойчивость не ослабевала. — Хорошо, — сказал он, медленно кивнув. — Да… пойдём. — он не стал подниматься с кровати, пока это не сделал Годжо, не торопясь спустился с колен Годжо на пол в носках. Годжо подошёл к двери, положил руку на ручку, но прежде чем он успел повернуть её, чтобы дать им возможность выйти, Мегуми снова заговорил. — Ты странный, Годжо-сан. Годжо застыл в своем положении, оглядываясь и наклоняя голову, как это делает собака. Он тихонько хмыкнул: Как это? Мегуми засунул руки в карманы штанов. — В большинстве случаев ты ведёшь себя по-детски, но когда от тебя это требуется, ты можешь быть удивительно серьёзным и приземлённым. Ты как будто совсем другой человек. Годжо позволил его словам впитаться в себя, слова, которые он часто слышал в отношении своего поведения, которое менялось так же часто, как выключатель света, затем он слегка улыбнулся: Как и мир, я полон сюрпризов. Жизнь будет невероятно скучной и мрачной, если ты позволишь себе быть только серьёзным. В глазах ребёнка всё всегда выглядит ярче. Так позволь себе быть ребёнком столько, сколько сможешь. Это может спасти тебе жизнь. Мегуми кивнул, и на этом всё закончилось. Они вышли из комнаты Мегуми, и тут же до их слуха донеслись звуки приятного тенорового голоса Нанами, рассказывающего неизвестному слушателю истории из его детства и юности. Бесшумно войдя в гостиную, Годжо увидел, что именно Цумики слушает рассказ Нанами, карие глаза расширились и загорелись удивлением и любопытством от того, о чём рассказывал Нанами. Годжо видел, как Сёко, сидя в кресле, тоже смотрела на Нанами, но не с таким сильным удивлением, как Цумики. Она выглядела скорее раздражённой или недоверчивой, чем когда-либо. — Этого не может быть, — сказала она с ноткой раздражения. — По крайней мере, я не помню, как это происходило. — И сколько именно ты можешь знать? — уточнил Нанами. — Это я был на задании. Миссия, которая была поставлена исключительно для первокурсников. А ты, наверное, сидела в общаге и напивалась с Годжо и Гето. — Нет, не было! И мы делали это всего четыре раза! — Вообще-то, наверное, ближе к одиннадцати, — вмешался Годжо, заставив всех повернуть головы в его сторону. — В своё время мы были тусовщиками. Помнишь, как тебе удалось раздобыть немного этой зеленой дряни? Не обращая внимания на их возвращение, Сёко лишь ухмыльнулась и опёрлась локтем на подлокотник кресла, упершись подбородком в ладонь: — Как будто это было вчера, — мечтательно произнесла она. — Я до сих пор помню, как ты пытался катать эту чертову траву. Клянусь, это было похоже на то, как ребёнок впервые пытается взять в руки карандаш. Нанами, который был потрясён возвращением этих двоих больше, чем Сёко, медленно покачал головой, словно пытаясь не задумываться о драме, произошедшей всего пятнадцать минут назад. — Ужасное влияние, это всё от тебя. — Могло быть и хуже. — пожал плечами Годжо, проходя дальше в комнату с Мегуми, державшимся рядом с его ногой. — Мы могли бы быть людьми, которым в задницу засунули палку праведности, и мы были бы требовательными и скучными. — Язык. — укорил Нанами, несмотря на то, что Цумики пыталась заглушить свое хихиканье. — И ты прав, ты мог бы быть таким. А мог бы быть надёжным и вовремя выполнять задания. Хороший пример для нас, младшеклассников. Годжо закатил глаза, но ухмылка на его лице всё же появилась. — Да что ты, Кенто, я думаю, что ты получился просто замечательным. Нанами собирался ответить. Годжо видел это по его карим глазам, но после, казалось, минутного раздумья Нанами поджал губы: Возможно, ты прав. — Конечно! — Годжо хлопнул в ладоши без малейшей доли скромности. — В любом случае, кто готов начать вечеринку? И Годжо почувствовал, что все взгляды переключились с него на мальчика, который слегка прижимался к штанине Годжо. От такого внимания хватка Мегуми значительно усилилась, и Годжо положил руку на затылок Мегуми. — Теперь всё хорошо! — радостно сообщил Годжо, чтобы дать мальчику передохнуть от пристальных взглядов друзей. — Мы готовы наесться торта, пиццы и выпить слишком много газировки! Сахарная катастрофа! Сахарная катастрофа! Нанами застонал, Сёко присоединилась, а Цумики рассмеялась так ярко, что снег на улице просто растаял. И Мегуми… Мегуми засмеялся, неслышно для всех остальных, но для Годжо, который стоял рядом с ним и ощущал его волосы между пальцами, это был самый громкий смех в комнате. И Годжо не мог не радоваться этому, не мог не испытывать облегчения. Это было то, что он слышал так редко, обычно только от Цумики, но чтобы так часто после сегодняшнего? Годжо не был уверен, что его сердце когда-либо чувствовало себя таким полным. Даже если учесть зияющие дыры, оставленные друзьями и родственниками, чьи имена служили лишь досадным проклятием для мага особого класса, некоторые из этих ран казались зажившими благодаря лучшей и любящей компании. Пиццу подавали щедрыми порциями, каждый брал для начала не меньше двух, но Годжо ничуть не удивился, когда через пять минут к нему подошла Цумики с протянутой тарелкой и умоляющим взглядом. Годжо лишь рассмеялся и принялся подавать ей ещё. Сёко, Нанами и Годжо сидели в гостиной, нарезая себе кусочки и вспоминая школьные годы, а также вникая в то, как сложилась их жизнь сейчас. Конечно, Годжо и Сёко по-прежнему оставались в Магическом техникуме. Сёко продолжала работать врачом школы, выполняя то одно, то другое задание, а Годжо был как бы тенью Яги, чтобы занять место преподавателя. Это было странно. Никто не ожидал, что Годжо Сатору захочет иметь дело с детьми и учить их, как отдать свои души в адский огонь, давая им уроки о проклятиях и способах их изгнания, но они были здесь. — Держу пари, что твои студенты не продержатся и трёх дней в полевых условиях. — пошутила Сёко, откусывая кусок пиццы. Эта фраза на мгновение засела в голове Годжо, прежде чем маг особого класса возмущённо свёл брови: Эй! Я буду отличным учителем, только подождите! — Точно, а Нанами собирается вернуться к магии. — Подожди, так и есть? Нанами закатил глаза, а Сёко разразилась смехом: Нет, Сатору. Нанами работал биржевым маклером, что не стало новостью для обеих сторон, несмотря на отсутствие общения между Сёко и Нанами в течение нескольких лет, которые они не виделись. Но по тусклому блеску в глазах Нанами Годжо понял, что блондин вряд ли получает от этой работы такое удовольствие, как он утверждает. А жаль. Нанами никогда не любил работать — да и не многие любили, если честно, — но, по крайней мере, когда он был магом, он казался немного счастливее. Правда, тогда и Хайбара был рядом. — Нанами-сан! — Цумики громко прервала их разговор, на её лице сияла улыбка. — Простите, что мой брат был груб, но спасибо вам за то, что вы приготовили ему торт! Он выглядит так классно! На это Годжо совино моргнул, так как торт был закрыт коробкой. Никто не должен был видеть, как выглядит верхушка: Подожди, как ты— — Это не проблема, Цумики. Мне очень понравилось его делать. Это было забавное испытание, и я надеюсь, что тебе понравится, когда мы решим поесть. — Подожди, когда ты— — О, Годжо-сан, можно мы сейчас споём Мегуми и съедим торт? Можем, можем, можем? О, она определённо подглянула, если не измазала мизинец глазурью. Пока что Годжо проигнорировал этот факт и встал с дивана, разминая спину. — Конечно, мы можем! Если только Нанами разрешит. В конце концов, это он испёк торт. Щёки Нанами окрасились в лёгкий розовый оттенок, когда он кашлянул в кулак: Я не возражаю, когда бы мы ни решили съесть торт. Как захочет Мегуми. Это его день рождения. Цумики застонала: Но он такой скучный, если мы будем ждать, пока он решится, он никогда не даст нам его съесть. Его любимый вкус — ваниль, чёрт возьми! — Эй! — воскликнул Мегуми, сидя на полу и держа в руках пустую тарелку, покрытую тонким слоем жира от давно съеденной пиццы. — Ваниль — это хороший вкус! Шоколад уже слишком! — Скучно! — Цумики застонала, вытянув "о". — Ваниль такая безвкусная! — Если вас это утешит, — вмешался Нанами, тоже вставая с дивана. — Я сделал и ваниль, и шоколад. Это стиль "половина на половину". — О, слава богу! — радостно воскликнул Годжо, направляясь на кухню. — Я думал, мне придётся сидеть здесь и притворяться, что я люблю ваниль. Нанами, ты гениальный человек! — Или, может быть, я достаточно долго занимаюсь выпечкой, чтобы знать, что торты в стиле "половина на половину" популярны на днях рождения. — сказал Нанами тоном, который должен был означать, что он раздражён, но Годжо знал лучше. Нанами был очень весел. — В зависимости от того, что вызывает больше доверия. — сказал Годжо, пренебрежительно махнув рукой. — Мегуми, тащи сюда свою задницу! Мы должны тебе спеть! Из гостиной послышался глубокий стон, который последовал за Нанами, Сёко и Цумики на кухню. — Обязательно? Я не думаю, что это необходимо. — О, это очень нужно, Мегуми-тян! — пел Годжо, роясь в кухонных ящиках в поисках праздничных свечей. — Ну же! Не мешкайте, торт на кону! — Да, давай, Мегс! — крикнула Цумики, исчезая из кухни и появляясь вновь с краснолицым Мегуми, крепко сжимающим её руку на запястье. — Это традиция! Мы должны спеть! И они спели. Как только Годжо нашёл свечи, он открыл торт, которым даже ему пришлось полюбоваться. Если бы он не знал, что "профессионал" делал торт и оформлял его глазурью, он бы ни за что не догадался. Замысловатое и красивое, — если не сказать немного детское изображение двух волков на тёмном фоне — украшенном так, что казалось, будто они бегут среди ночного неба. Это было поразительно. Всё, от раскраски до штриховки. Годжо на мгновение показалось, что у него забрали воздух из лёгких, пока он любовался этим, и он был рад, что не одинок в своём признании. Сёко присвистнула: Это ты сделал, Кенто? Нанами изо всех сил старался оставаться невыразительным, но у него это плохо получалось, щёки приобрели оттенок, похожий на щёки Мегуми. — Возможно. — Это просто охренительно! — воскликнула Сёко, присмотревшись, но тут же была оттеснена Нанами. — Язык. — укорил он, и Годжо внутренне обрадовался, потому что он был не единственным дурным влиянием в комнате. — И будьте внимательны к своим волосам, ладно? Полагаю, мы все не намерены их есть. — Вообще-то, я не уверен, что теперь мы сможем. — сказал Годжо, не отрывая глаз от шедевра, лежащего перед ним. — Это настолько хорошо сделано, что мы, возможно, никогда не сможем это съесть. Нанами сморщил нос: А когда он заплесневеет? Годжо пожал плечами: Мы просто соскребем его. Нанами застонал: Сатору, это отвратительно. — Ах, я в своей жизни видел и более гротескные вещи. Заплесневелый торт — это не мой конёк. — он вздохнул, нехотя найдя место, куда поставить единственную свечу "7" — на полуоткрытое место в нарисованном небе, подальше от волков и лишь едва прорезанное маленькой точечной звездой. — В общем, я просто шучу. Давайте устроим праздник пения, чтобы мы могли его съесть! Цумики подпрыгнула и развеселилась, а Мегуми рядом с ней только сильнее покраснел. Он поменял своё положение, схватившись рукой за противоположную руку, что, как заметил Годжо, было попыткой сделать себя меньше. Он попытался сделать шаг в сторону от остальных членов группы, не слишком большой, чтобы это означало попытку покинуть комнату, но достаточный, чтобы показать свой явный дискомфорт в этом кругу. Годжо не придал бы этому особого значения и списал бы это на очередную часть общей угрюмости Мегуми, с которой ему и остальным предстоит справиться, но, наблюдая за тем, как Мегуми оглядывается по сторонам, с каждой секундой испытывая все больший дискомфорт, маг вернулся к их с Мегуми беседе. В этом дискомфорте Годжо мог найти нечто другое, эмоцию, которую он испытывал слишком часто за свою слишком короткую жизнь и мог обнаружить за милю, будь прокляты шесть глаз. Вина. Так не пойдёт. Он быстро подхватил Мегуми на руки, не обращая внимания на страдальческий вскрик, вырвавшийся из уст младшего, и легко посадил его себе на плечи. — Что ты делаешь? Опусти меня! Я не хочу— — Никакой вины. — прошептал Годжо так, что остальные не смогли бы услышать его за радостными возгласами Цумики и светской беседой Нанами и Сёко. — Ни вины, ни смущения. Это хорошее время для тебя. Мы собрались здесь, чтобы отметить твоё появление в нашей жизни, потому что ты достоин этого. Понятно? Мегуми резко вдохнул и шумно выдохнул. Маленькие ладошки неуверенно прижались к коже головы Гожо, и он слегка кивнул: Хорошо. Годжо ярко улыбнулся и перевел взгляд на Сёко: Йо, у тебя найдётся огонёк? Сёко закатила глаза, но быстро достала из сигаретной пачки зажигалку. Свеча была зажжена, и вскоре комнату заполнила ужасающая какофония нестройного пения, возглавляемая самим Годжо — единственный, кто не пел, растворился в тихом хихиканье, которое согрело сердце Годжо, когда он наконец почувствовал, что, да, возможно, он не всё испортил в этот день. К тому времени, когда всё было сказано и сделано, большая часть шоколадной половины была уничтожена, а ванильная часть, как ни забавно, осталась почти нетронутой, за исключением примерно двух кусочков — ничего удивительного. Смех разносился по маленькой квартире, когда пятеро участников вечеринки играли в бессмысленные и разрушающие дом игры, такие как "Уно" и "Беда" (Годжо предлагал поиграть в "Монополию", но уничтожающие взгляды Нанами и Сёко сразу же заставили его замолчать. (Тут он с жестокостью вспомнил, как на втором курсе они играли вместе с первым и вторыми курсами. Закончилось всё примерно так, как и следовало ожидать: у Нанами дёргался глаз, Хайбара вопил о справедливости и вопиющем факте жульничества Сёко, а завершил всё это решительный и устрашающий переворот стола со стороны Гето)). Рот Цумики был покрыт шоколадной каймой от множества кусочков восхитительного торта, и Годжо не стал считать, сколько кусочков она съела, что только добавило уморительности её поведению. Сёко, Нанами и Годжо говорили и шутили, как будто между ними ничего не изменилось. Казалось, что два пустых места, оставленные теми, кто был им дорог, вовсе не были пустыми, возможно, их заполнили двоё детей, которые слишком точно соответствовали описаниям старших пропавших, а может быть, объяснение было более простым — их раны начали окончательно затягиваться, и дыры больше не были дырами. Просто пара царапин, о которых больше нет невыносимой боли, чтобы о них говорить. Когда Годжо спросил Мегуми, хочет ли он уже открыть свои подарки, воронёнок выглядел нерешительным. Но после минутного раздумья он всё же решительно кивнул и сделал пару шагов вперёд, чтобы ухватиться за искренние слова, которые Годжо вымолвил для него пару часов назад. Цумики сидел на полу, а Мегуми — в кресле, которое Годжо назвал "троном именинника!" За это он был немедленно побит не кем иным, как самим принцем. Сначала Мегуми достал подарок Нанами — пакет с папиросной бумагой, торчащей из него во все стороны. На бумаге лежала маленькая открытка, которую Годжо велел Мегуми открыть первой, но тот лишь растерянно посмотрела на неё. Ничего особенного — купленные в магазине строки с небольшой подписью и припиской, которая показалась достаточно важной, чтобы Мегуми поднялся со своего места и робко обнял светловолосого мужчину. Нанами, казалось, был шокирован этим жестом, но его шок быстро сменился чем-то более тёплым, когда он ответил на объятия нежным: "Не за что." — пробормотал он себе под нос. Как только Мегуми вернулся к пакету и официально занялся его содержимым, его маленькие глазки расширились. Позднее Годжо пошутил, что у него маленькие глазки. Медленно, неуверенно Мегуми потянулся в пакет, убрав бумагу. Он выглядел так, словно нервничал, когда доставал подарок, словно тот мог укусить его, если он посмеет до него дотронуться. Но в конце концов из сумки появились маленькие ручки, в которых лежал маленький плюшевый волк. Ничего особенного, просто что-то, что можно найти в местной аптеке, но, судя по взгляду Мегуми, этот жест значил для него все и даже больше. Его маленькие ручки дрожали так, как Годжо не привык, и он мог бы обвинить в этом свет, но Годжо готов поспорить, что он заметил лёгкий блеск, украшающий глаза ребёнка. — Спасибо. — сказал Мегуми, осторожно дыша, словно пытаясь стабилизировать свой голос, но безуспешно. Нанами просто рассмеялся. — Не за что. — повторил он, и глаза его смягчились, как показалось в миллионный раз за неделю, но это выражение Годжо точно не забудет в ближайшее время. Доброта и радость — вот что слишком хорошо подходило бывшему магу, давно решил Годжо. Жаль только, что проявлялись они так редко. Годжо протянул Мегуми свой подарок, который был завёрнут. Мегуми посмотрел на подарок с любопытством, почти скептически, как будто то, что завернул Годжо, могло его укусить, но после нескольких ободряющих взглядов Годжо и громких настойчивых просьб Цумики, медленные пальцы начали копаться в хрупкой бумаге. Когда подарок раскрылся, Мегуми замедлился в своём положении, его глаза расширились, когда он увидел подарок внутри, и его мозг собрал воедино те части, которые были ещё скрыты. Его большие глаза поднялись, поймав взволнованный и ожидающий взгляд Годжо, и молчаливое "Правда?" осталось невысказанным. Годжо просто энергично кивнул: Продолжай. — подбодрил он. Мегуми не нужно было повторять дважды. Он разорвал оставшуюся бумагу, руки с волнением судорожно пытались схватить книгу, которую он присмотрел в книжном магазине в торговом центре, куда их всех привёл Годжо. Он быстро перелистывал страницы, не веря своим глазам, но, конечно, книга была в его руках, и теперь она принадлежала ему. Его собственность. Он хотел, чтобы она принадлежала ему. Цумики присвистнула рядом с ним, улыбка широко расплылась по её лицу. — Это не та книга, которую ты пытался прочитать мне в магазине, но у нас не было достаточно времени, чтобы ты смог полностью объяснить, о чём это? Мегуми молча кивнул, пальцы всё ещё бегали по книге, как будто это было сокровище, которое слишком ценно, чтобы выпустить его из рук. Цумики начала задавать ему вопросы быстрее, чем он успевал — быстрее, чем кто-либо из них успевал. Настолько, что любые выражения благодарности терялись на губах Мегуми и превращались в чтение сестре выдержек из многочисленных отрывков книги. Не то чтобы Годдо особенно возражал, но он и не возражал. Улыбки и редких смешков, которые издавал Мегуми, было более чем достаточно. Тяжелая рука опустилась на его плечо, заставив Годжо подпрыгнуть и включить Бесконечность, которая тут же подняла руку и убрала её с плеча. Быстрый взгляд назад показал, что виновник — не кто иной, как Нанами. Годжо слегка расслабился, позволив Бесконечности стать более расслабленной. Губы Нанами искривились в ухмылке: Ты опять беспокоился о чём-то? — игриво спросил он. Годжо закатил глаза и принялся собирать разбросанный по квартире мусор, давно забытый в обмен на обильное веселье, которое они впятером устраивали вместо вечеринки. — Конечно, дразни меня. Что ты хочешь от меня, Кенто? Заявления о том, как я был неправ и как ты был прав? — он прошёл на кухню, оставив Сёко и детей в гостиной, причём голос Сёко задавал вопрос о книге Мегуми. Нанами последовал за ним, дразнящая улыбка всё ещё украшала его губы. — Вообще-то, да, это было бы предпочтительнее. Конечно, это было бы. Годжо выбросил в мусорное ведро множество бумажных тарелок, стаканчиков и пластиковой посуды, а затем, тяжело опираясь на столешницу, встретился взглядом с Нанами. — Ладно, — с досадой согласился он. — О мудрый и уравновешенный Нанами Кенто, твои мысли и голова были гораздо правильнее, чем мои. Там, где я был нелогичен, ты был маяком логики, всегда готовый протянуть руку помощи. Всё, что ты говорил об успехе вечеринки, оказалось верным, а мои опасения и переживания превратились в лужу из передуманных неверных мыслей. Ты был прав, а я ошибался. — Годжо окинул блондина мрачным взглядом. — Доволен? Нанами захихикал, и Годжо мог поклясться, что это был лучший звук, который он слышал с тех пор, как был юным и глупым подростком. — Очень. — подтвердил Нанами. Годжо надеялся на все высшие силы, чтобы цвет его лица не выдавал того, чем он явно был. Вечеринка стала затихать, когда наступила ночь, как прилив. Годжо, сдержав своё слово, предложил Мегуми пойти в парк в компании остальных, но, к облегчению Сёко и Цумики, Мегуми отказался, сославшись на то, что на сегодня с него хватит. Годжо не мог не согласиться с этим молча. Сёко ушла первой, отступив не раньше 19:00. Она смотрела на своих бывших сверстников с таким блеском в глазах, какого Годжо давно не видел. — Ты должен будешь позвонить мне как-нибудь, когда я не буду нужна тебе только для того, чтобы присматривать за детьми. — полушутя сказала она. — Я и забыла, какими весёлыми вы, идиоты, можете быть. Надо будет как-нибудь сходить куда-нибудь выпить. Годжо с отвращением высунул язык: Нет, спасибо. — простонал он. — Ты же знаешь, что я легко напиваюсь. Вы двое пили бы рюмки рядом со мной. Сёко ухмыльнулась: Что точно сделает этот опыт гораздо более весёлым для нас с Кенто. Годжо надулся: Ты жестокая. Нанами усмехнулся, снова вызвав в сердце Годжо какое-то чувство. — Как бы я ни был рад такому вечеру, я хотел бы спросить, кто именно будет присматривать за детьми? Сёко пренебрежительно махнула рукой и взяла свою сумочку, чтобы перекинуть через плечо. — Давненько они не виделись с дедушкой Ягой. На него должны свалиться отпрыски. Годжо фыркнул, потирая пальцем переносицу. — Ну да, как будто это будет хорошо. Сёко слегка улыбнулась, искренне. — Я думаю, что всё пройдёт лучше, чем ты думаешь. И Годжо ничего не сказал в ответ. Сегодняшний день был хорошим примером того, что всё идёт не так, как он думал, так кто же он такой, чтобы оспаривать подобное утверждение? Сёко обняла детей на прощание, поздравила Мегуми с днём рождения и вышла из квартиры, не преминув, однако, попенять Нанами за то, что тот ни разу не написал ей, и пообещать, что впредь будет лучше писать ей и держать её в курсе всех горячих сплетен, которые окружают обыденную жизнь Нанами. Нанами продержался ещё два часа, на часах ярко вспыхнуло 21:19, когда блондин заявил, что уже достаточно поздно для того, чтобы он мог уйти. Цумики застонала: Это ведь не последний раз, когда мы видим тебя в течение следующих шести месяцев, верно? — пожаловалась она. — Потому что именно столько прошло с твоего последнего визита. Ты ужасно не любишь ходить в гости. Годжо не может не согласиться. Нанами усмехнулся и погладил Цумики по голове, взъерошив её волосы, которые всё ещё были уложены в причёску, оставленную ей Сёко. — Я обязательно исправлю свои привычки хождения в гости. — пообещал он. Цумики надулась и скрестила руки на груди. Временами она была слишком похожа на Годжо. — Так-то лучше," — пригрозила она. —"Я не люблю лжецов. — Хочу сказать, что у меня нет привычки лгать. Спроси у Годжо. Мой послужной список довольно чист. Когда три пары глаз остановились на Годжо, ожидая подтверждения, Годжо хмыкнул и в задумчивости постучал себя по подбородку. — Ну, был один раз… — Сатору, я не боюсь ударить тебя на глазах у детей. Годжо сдался и выдал Цумики правду, которой она так жаждала. Дети тоже обняли Нанами, причём блондин справился с объятиями гораздо более неловко, чем Сёко, но достаточно хорошо, чтобы дети не заметили его лёгкого дискомфорта. Кроме того, по выражению глаз Годжо можно было понять, что Нанами не так уж сильно презирает объятия, как он об этом говорит. Годжо проводил Нанами до двери и предложил младшему его пальто, как только блондин успешно обулся. — Знаешь… в чём-то дети были правы. — сказал Годжо, потревожив зубами нижнюю губу. Нанами приподнял бровь, забирая у Годжо пальто: И что же это может быть? — Тебе нужно лучше помнить о визитах. При этих словах Нанами словно застыл на месте. Если бы Годжо не знал его лучше, он бы даже сказал, что на щеках Нанами появился лёгкий розовый румянец. — Я вижу, что по моему обществу скучают не только дети. — попытался пошутить Нанами. — Мне кажется, что я ясно дал это понять, Кенто. — как будто сообщений и попыток позвонить было недостаточно. Наступило молчание, и Годжо не был уверен, от чего бьется его сердце — от лёгкой неловкости, пронизывающей воздух, или от… чего-то другого. Нанами прочистил горло: Тогда, как я вижу, у меня есть две причины улучшить свои привычки. Годжо почувствовал, что хочет закричать. Прежде чем Нанами успел окончательно попрощаться с Годжо и развернуться на пятках к выходу, Годжо схватил блондина за запястье, обхватив его руку так легко, что это казалось естественным. Тёплые карие глаза встретились с льдисто-голубыми, ища, чего же хочет от него сейчас этот импульсивный маг. Годжо сглотнул. — Рождество, — проговорил он без всякого контекста. — Рождество через три дня. Нанами медленно кивнул, как будто это была обычная новость, не заслуживающая внимания. — Да… я в курсе. — Приходи. Это было так грубо и спонтанно, возможно, самая глупая и несдержанная вещь, которую Годжо когда-либо говорил или делал, но это было то, чего Годжо хотел, и он так привык быть эгоистом, когда были затронуты его чувства, так зачем же останавливаться сейчас? — Что? Годжо облизнул губы: Приходи, — повторил он. — Я знаю, что ты обычно не празднуешь… по крайней мере, ты обычно не ходишь домой к родственникам. Так что приходи сюда. Празднуй с нами. Дети будут рады тебе, да и я… не откажусь от компании. Это было глупо, это было глупо, это было совершенно по-идиотски, Годжо был полностью и однозначно— — Хорошо, — сказал Нанами, и на его губах появилась еще одна улыбка. — Думаю, я так и сделаю. Блять. Нанами не дал Годжо времени на то, чтобы сформулировать ответ, и в конце концов вырвал своё запястье из рук Годжо и ушёл, унося с собой ту часть Годжо, которую маг считал давно потерянной. Годжо в рассеянности закрыл за собой дверь и прислонился к её деревянной поверхности, пытаясь прийти в себя. Однако не успел он опомниться, как к нему подошла Цумики со знающей ухмылкой на лице и невинно сложенными за спиной руками. — Тебе нравится Нанами-сан, да? Годжо подавился слюной. Вскоре Годжо укладывал детей спать, у обоих были сильно закрывались глаза от насыщенного событиями дня. Цумики, как обычно, была покладистой, не сопротивлялась и позволила магу уложить её в кроватку. Не обошлось, правда, без пары подколов по поводу отношений Годжо и Нанами, но, учитывая, что было уже поздно, он решил оставить это без внимания. Когда Годжо переместился в комнату Мегуми, готовый уложить зануду спать, Годжо удивился уже в сотый раз за этот день. Вместо того чтобы пнуть гремлина за то, что тот пытался уложить его в постель, словно "он был каким-то малышом", он позволил магу укутать себя, как делал это с сестрой каждую ночь. Но не без того, чтобы сначала робко протянуть маленькие ручки к шее Годжо. — Спасибо, — неуверенно произнес он. Как будто это слово было для него настолько чужим, что он не был уверен, что правильно его произносит. — За всё, — добавил он. — За книгу, за вечеринку… за всё. И какая-то ужасная часть Годжо хотела поддразнить Мегуми, потому что это было так нехарактерно для ребёнка. Ему хотелось смеяться и причитать о том, что воронёнок неравнодушен к нему, несмотря на то, каким колючим было его сердце и как ядовито звучали его слова. Но та часть Годжо, которая понимала, что для Мегуми всё это в новинку, понимала, что всё это — прогресс, над которым им с ребёнком придётся постоянно работать, поскольку с годами перед ними встанут новые задачи, которые другие семьи обойдут легко, а им придётся потратить на это немало времени, отключила свою бесчувственную сторону. — Конечно, ребёнок, — мягко сказал он, возвращая неуверенные объятия. — Я имел в виду то, что сказал раньше, и всегда буду иметь это в виду. И на данный момент этого было достаточно. Мегуми ослабил хватку Годжо и откинулся на подушки, волосы цвета морского ежа беспорядочно разметались по подушкам. Годжо вышел из комнаты, выключил свет и закрыл за собой дверь. Оказавшись наконец в одиночестве и вне пределов слышимости детских комнат, он испустил протяжный вздох и провел рукой по волосам. Ему было всего двадцать лет, но он чувствовал, что у него достаточно стресса, чтобы легко отнести его к возрастной категории пятидесятилетних. Но когда он почувствовал жужжание в заднем кармане брюк и заметил идентификатор, с которого пришло сообщение, он решил, что, возможно, не всё так плохо, как ему показалось вначале. В конце концов, если до этой ночи он сомневался в том, какой ярлык можно навесить на его странные отношения с Фушигуро и отчужденное общение со сверстниками, — нынешними и бывшими — то теперь он был уверен, без малейшего намека на неуверенность, что может объединить их всех под термином семья.