26. Лорна

             Я рыдала у Ральфа на плече, выливая всю накопившуюся за долгое время разлуки боль. Он ничего не говорил, только гладил по волосам, распостраняя такое успокоительное тепло от своего тела. Это ужасно и противно, обидно, горько, омерзительно. Я не могла отпустить Ральфа. Нет. Он–моё всё. Он–моя любовь, и я ужасно себя чувствовала даже в тот момент, когда он был рядом со мной. Ложась под других мужчин, в моём воображении всегда возникал милый образ Ральфа: его затуманенные от удовольствия глаза, покрасневшие щёки, капельки пота, скатывающиеся по скуле. Именно он держал меня на плаву и не давал кануть в бездну, и я должна сказать спасибо.       — Милая, всё хорошо, я здесь, рядом с тобой. Не волнуйся. Поплачь, и всё пройдёт. Ральф Штельмахер взял моё лицо в свои ладони и заглянул в глаза.       — Красавица моя. — Он улыбнулся. — Моя жизнь с тобой. Его тёплые губы прикоснулись к моему лбу, я почувствовала себя так спокойно, будто бы дома. Я вернулась в Неаполь, но не в наш большой дом, а в небольшой коттедж в деревне, из которого было видно огромное поле, полное цветов. И вот мне тринадцать лет, я собираю незабудки, васильки и гвоздички, плету венок; ветер треплет мои волосы, заплетённые в косы. Отец кричит, что пора идти обедать. Я бегу домой, где есть свет и есть жизнь... Очнувшичь от видения, я выдохнула и и отстранилась от Ральфа. Это мой мужчина. Мой нынешний дом.       — Знаешь, у меня вся форма намокла...       — Ой, извини. Я случайно. Он внимательно посмотрел на меня своими серыми глазами, словно что-то хотел сказать важное и нужное ему.       — Тебе это не надо. Не твоё это, Лорна. Я знала, что он скажет именно это, но что я могла поделать. Благодаря тому, чем я сейчас занималась, мы с Паоло жили хорошо, не имели нужды даже в самых элементарных потребностях. А что Ральфу сказать? Как?       — Не могу... Он потёр переносицу то ли в раздражении, то ли в разочаровании и отвернулся.       — Это разбивает мне сердце, Лорна, — прошептал он. — Зная, что ты моя, я вижу как ты живёшь... Я подошла и поцеловала парня в висок. Ничего не смогла сказать. Я прекрасно знала, что Ральфу очень больно.       — Каждый день я понимаю, что я хуже тебя и других. Но это не значит, что я сдаюсь. Ты даёшь мне повод двигаться вперёд. Ты моя любимая... От этих слов у меня к глазам подбежали слёзы, и защипало в носу. Ральф продолжал:       — То, во что ты веришь, становится твоим миром. Я верю в тебя, и ты мой мир. Он не винил меня, не пытался отговорить, просто говорил, что это причиняет ему душевные боли. Он любил меня, он понимал меня. Он готов был пойти за мной на край света, лишь бы видеть моё лицо рядом, ощущать моё тело в своих объятиях. Хотелось бы взять Ральфа за руку и просто убежать куда-нибудь. Но оно держало нас здесь, не давало сбежать и начать жить, выпустило свои чёрные длинные когти, готовые разорвать нас в любой момент. И его глаза светились и пугали. А была ли лазейка, соломинка, за которую можно было бы ухватиться? Возможно.       — Знаешь, я наверное пойду. — Сказал Ральф, — я договорился с парнями, что вместе в карты поиграем...Только не подумай, что я ухожу потому что мне невыносимо находиться с тобой!       — Ну хорошо, иди, Ральф. Мы ещё увидимся.       — Обязательно. Он послал мне воздушный поцелуй, улыбнулся и ушёл. Я была счастлива, что Ральф Штельмахер нашёл меня, что я что-то значила для него, ибо моё сердце не выдержало бы ещё одного месяца без его острых черт лица и металлических глаз. Без любви. Лейпциг, несмотря на довольно-таки позднее время, кипел жизнью. Туда-сюда сновали мужчины и женщины, дети на велосипедах проносились мимо них, разбрызгивая воду из луж. Где-то лаяла собака. На Рыночной площади проводился какой-то фестиваль: играла музыка и доносились звонкие голоса. Дома меня ждал Паоло. Уставший и понурый, он сидел за письменным столом при тусклом свете лампы и писал что-то в тетради, наверное, правописание. Хорошо, что он не знал, чем я занимаюсь. Но действительно хорошо ли это...       — Ты сегодня рано.       — Отпустили. Он не знал, что я делаю. И всё. Больше я ничего не сказала, и брат молчал. Я ушла в отдельную комнату, где стояла ванна и из ведра налила горячую воду. Тепло помогло снять напряжение, и я шумно и устало выдохнула. Но я всё ещё боялась, боялась Рудольфа Зайделя и его козней. Я знала, что рано или поздно он найдёт нас, и эта неопределённость была кромешной темнотой. Страхом. А что стало с Дитером? Как он там? Жив? Умер? Я не получила никакого известия от сеньоры Сервантес о состоянии мужчины, этот факт меня тоже беспокоил. Меня всё беспокоило. И только Ральф был светом в темноте. Никто больше. Я размышляла об этом, лёжа в кровати и смотря в потолок с трещинами и желтоватыми разводами. Очень тяжело жить в Германии. Зря. Не стоило. Я дура, надо было в Швейцарию...Оставалась здесь только ради Паоло и Ральфа, потому что не могла его снова бросить одного, да и постоянные скитания забирали здоровье и были весьма утомительны. А скоро всё изменилось.

***

И снова они вернулись туда, откуда начали свой путь...