28. Ральф

"Сильнее всего — неизбежность, ибо она властвует надо всем"

Фалес Милетский

"Есть такая теория: Вселенная и время бесконечны, значит, любое событие неизбежно, даже невозможное"

Франц Кафка

16 ноября, 1943 год

С раннего утра я уронил себе пистолет на ногу, когда чистил его–нехороший знак. Голова пульсировала и болела, в глазах то темнело, то снова становилось чётким и естественным. На завтрак дали кашу, геркулес–она была вязкой и тянущейся, хлеб с маслом и чай без сахара. За окнами было не то пасмурно, не то солнечно–непонятно от слова совсем. Сегодня работал в паре с Хуго Хайнрихом, задание состояло в окружении, захвате в плен мнимого врага. Холодно было и сыро, жёлтые листья неприятно шуршали под нами, порча всю миссию.       — Я устал, приятель, — сказал Хуго, чиркая что-то в своём блокноте. Наверное где-то заприметил птичку и срисовывал её с натуры.       — Да, утомляет. Да ещё эта чёртова осень...Скоро пойдут дожди, и тогда уж точно людьми грязи будем. Хуго Хайнрих только пожал плечами и продолжил рисовать. Тусклое осеннее солнце пробивалось сквозь ветви елей, в воздухе стоял запах свежести и сырости. Что сказать–середина сентября. Я хотел бросить всё, побежать к Лорне и просто почувствовать ласку её рук на своей коже. Ничего, скоро я уже буду свободен и смогу отдохнуть от тяжёлого дня. Чиркнув спичкой, я поджёг сигарету и затянулся, Хуго закашлялся–видимо ветер донёс до него дым. Я хмыкнул и развернулся по направлению к ветру, чтобы не мешать товарищу.       — Так, молодёжь! — Словно из ниоткуда перед нами возник Леонард Мюллер, — чего это мы тут сидим и отлыниваем? Нашему фюреру лентяи и дезертиры не нужны! Позор таким солдатам! А ну-ка, марш, десять кругов бегом! Начали! Хайнрих, что ты там чиркаешь? Он выхватил у мгновенно побледневшего Хуго альбом и вперился взглядом в рисунки. Листы скрывали большую часть лица гауптштурмфюрера, и были видны только его прови, всё больше и больше хмурящиеся и смыкающиеся на переносице. Я закусил губу и не отрывал взгляда от Мюллера. Тот с шумом захлопнул альбом.       — Хайнрих! Ты что, девчонка? Страдать такой чепухой, да ещё и во время учений? Мой фюрер, и это будущий защитник нашей страны? — он едко усмехнулся, — Держись подальше от этого слабака, Штельмахер. Если твой отец узнает с кем ты шляешься, то поверь мне, он будет весьма разочарован. Ты не родня ему, солдат. Он развернулся и пошёл к тренирующимся. Хуго покраснел, то-ли от гнева, то-ли от стыда, я не понял. Но меня сильно взбесили слова Леонарда Мюллера. Задолбал, грёбаный кровосос! Хотя я промолчал и просто показал средний палец ему вслед.       — Приятель, забей. Этот сраный бараний член ничего не стоит, поверь мне...       — Бараний член? — он приподнял бровь.       — Да. Хотя, мне кажется, это слишком высокое прозвище для него... Мы секунду смотрели друг на друга, а потом громко расхохотались. Птица сорвалась с ветки и улетела подальше отсюда.       — Бараний член! Ты чего, скорей уж коровья вагина! Сто процентов она у него в шкафу на полочке стоит... Мы выли и плакали от смеха как два сумасшедших.       — Да, а по ночам он её целует и лижет, ибо жены нет и отлизать некому! — Задыхался Хуго, — И он говорит: "О да, детка о да, ты такая вкусная там..."       — Ты дебил, там всё давно высохло! Он должен смазывать её водой тогда! Мне стало трудно дышать от смеха и я схватился за живот. Ох уж эти конвульсии. Звук пропал, остался только безмолвный смех и постукивание себя по коленкам.       — Давай потише, Ральф, — сказал, смахивая слезу с глаз Хуго, — а то услышит и обидится ещё...       — ...и заставит мне лизать. Новый взрыв смеха, уносящийся высоко-высоко в небо и разлетающийся по всей округе. Подул ветер, зашелестели листья осинки. Она как будто тоже смеялась вместе с нами над Леонардом Мюллером. Хорошо было! Весело! Прозвучал последний смешок, и снова воцарилась тишина, прерываемая редким пением синички, скрывавшейся где-то в кустах неподалёку. Очень интересно почему, но мне вдруг очень захотелось увидеть птичку, отыскать её, и я пошёл на звук.       — Ральф, она слева от тебя...нет не здесь, севернее...вот...Не спугни только! Малютка сидела на веточке и смотрела прямо на меня. Её ярко-жёлтая грудка ярким пятном выделялась на фоне бурых листьев. Она казалась такой пухлой! Птица крикнула один раз и наклонила головку, словно спрашивая: "А что тебе надо?"       — Синицы птицы не глупые, но любопытные. Поэтому они весьма часто попадают во всякие мелкие ситуации. Повинуясь внезапному внутреннему порыву, я протянул к птичке руку. Но та испугалась и улетела выше на дерево.       — Милая такая.       — Штельмахер! Хайнрих! Вам нужно отдельное приглашение или что?! Чего задницы греем? Бегом! Уставший я лёг на койку и закрыл лицо полотенцем. Вот так зверь этот Мюллер! У меня болели все ноги и спина от долгого бега, у Хуго вдобавок разболелась голова, ведь гауптштурмфюрер заставил бежать моего друга на два круга больше. Теперь Хайнрих лежал и постанывал от боли. Скотина решил поиздеваться над ним из-за его увлечения! Я взглянул на висящий напротив портрет Гитлера. Тот смотрел на меня своими тёмными и властными. глазами, и внутри себя я будто слышал его голос: Поступать правильно—значит жертвовать собой. Забыть о том, что нужно лично тебе ради общего блага Я мотнул головой, пытаясь очистить свои мысли. Ведь внутри моего черепа живёт он, фюрер, который видит всё: мои самые потаенные страхи, мои надежды и мечты. И ещё кое-какие мысли, которые начали посещать меня с начала лета, и о которых я не хотел, чтобы он знал. Пока я не смог победить его, заставить уйти, ибо настолько была велика сила влияния движения и идеи, царившая среди людей. Отдохнуть, и боле-менее обретя способность ходить, я направился к Лорне в квартиру–мне требовалась эмоциональная разгрузка. Её квартира находилась в хорошем квартале, где жили люди с средним достатком: чистые и просторные улицы с фонарями по бокам, аккуратные и приятные глазу квартирные дома с лепниной, небольшие деревца вдоль дороги. Да, Флуматтштрассе была приятным местечком. И вот я подошёл к бледно-красному изящному пятиэтажному дому с массивной деревянной дверью. Над ней было круглое окно, обрамлённое лепниной в форме лепестков и каких-то людей. Над дверью висели балконы: один каменный во всю ширину переднего фасада, а другие два над ним–маленькие. И все с цветами. Красивый дом. Внутри просторного подъезда пол был плиточный, с узором, потолки высокие, с рисунком солнца или что-то типа того. Я поднялся на второй этаж, встал напротив нужной мне двери, собрался с силами и позвонил. Внутри закопошились. Открыла мне Лорна в простом зелёном пуловере, юбке и с убранными волосами.       — Ральф? Ох, я тебя не ожидала сегодня увидеть? Ты что-то хотел?..Ах да что же это я сегодня!..Заходи, не стесняйся. Я прошёл внутрь не очень большой, но весьма хорошенькой, светлой и просторной квартиры. Эта была гораздо лучше той, в Мюнхене. Рад, что у Лорны теперь дела идут лучше. Она была передо мной раскрасневшаяся и смущённо теребила край пуловера. Я стоял, затаив дыхание, мои глаза были широко открыты, словно боясь упустить мгновение этого момента. Мой взгляд наполнен восторгом, который исходил из самой глубины моего сердца. Я смотрел на свою девушку, стоящую передо мною, как на чудо, которое я до сих пор не мог до конца осознать. Каждая черта её лица, каждая робкая улыбка, каждый взмах ресниц казались мне совершенством, созданным специально для меня. Моё сердце билось так сильно, что я почти слышал его стук в ушах. В груди развивалось тепло, которое охватывало всё моё существо, словно солнечный свет, пробивающийся сквозь облака. Я чувствовал, как моя душа вновь наполнялась безграничной любовью, которая не знала границ и пределов. Это чувство было настолько огромно, что я едва мог с ним справиться, оно переполняло меня, заставляя улыбаться даже тогда, когда я пытался сохранить серьёзное выражение лица. Я замечал каждую мелочь: как её волосы чёрными волнами мягко спадали на плечи, как её глаза светились, когда Лорна смотрела на меня, как её губы изгибались в лёгкой улыбке. Её присутствие заставляло меня чувствовать себя живым, как никогда раньше. Я восхищался ею в тот момент, её робостью, её нежностью, её красотой — всем, что делало её такой уникальной. В этот момент я понял, что она—моё вдохновение, моя опора, моё счастье. Я готов был смотреть на неё вечно, готов был отдать ей весь мир, лишь бы она продолжала так робко и ласково улыбаться. Моя любовь к ней — это не просто чувство, это часть меня самого, моей сущности. И пока она стоит передо мной, я знаю, что всё в этом мире правильно, что я на своём месте, и что моё сердце бьётся только для неё.       — Лорна, я просто соскучился. Хотел провести вечер вместе с тобой. Если ты не против.       — Конечно, Ральф. Проходи налево, сейчас нам чаю сделаю. Десять минут спустя мы уже сидели и разговаривали как в старые добрые времена, как тогда в Мюнхене. Прошло всего от силы два месяца, но мне казалось–годы. Я был безгранично счастлив, и просто наслаждался обществом сидящей напротив меня девушки. Моей девушки. Я–девятнадцатилетнтй парень, готовящихся отдать долг Родине, а она–просто та, которая не могла найти себе место в этом мире, отчаянно пытаясь где-нибудь обосноваться. И я хотел помочь Лорне в этом.       — А где брат?       — Гуляет, тут безопасно даже вечером.       — Извини за вопрос...а Паоло знает о...работе? Лорна смутилась.       — Нет, — прошептала она нерешительно.       — Лорна, мне кажется будет лучше ему сказать. — Сам чёрт потянул меня за язык говорить на эту тему.       — Мне лучше знать, — отрывисто прошептала Лорна, смутившись и потупившись.       — Тебе надо это сделать. Или я расскажу это сам. Нельзя держать парня в неведении!       — Ах, нет, что ты, что это ты, нет! — с каким-то даже испугом посмотрела на меня Лорна.       — Тогда не надо молчать. Ты же любишь его, правда?       — Паоло? Да как же! — жалобно протянула Лорна и со состраданием сложив вдруг руки. — Ах! Ты бы знал, как я дорожу им Ральф! Как он единственное, что напоминает мне о той счастливой жизни! Я готова всем миром пожертвовать, лишь бы с Паоло всё было хорошо! Ах, ведь совсем ребёнок...Он моя родная кровь. Ты ничего не понимаешь! Лорна проговорила это точно в отчаянии, волнуясь и страдая и ломая руки. Бледные щёки её вспыхнули, в глазах выразилась мука. Видно было, что я ужасно много в ней затронул, что ей ужасно хотелось что-то сказать, заступиться, выразить. Какое-то плещущее через край сострадание, если можно так выразиться, изобразилось на всех чертах её лица. Надо было прекратить. Но я упорно гнул своё. К моему ужасу, остановиться я уже не мог.       — Тогда, если ты так трясёшься над ним, почему приехала сюда, в адский котёл? Из огня да в полымя, так сказать...неужто ты думала, что здесь будет лучше? Можно подумать, ты настолько эгоистка и недальновидная.       — Ох, нет, нет, нет! — и Лорна бессознательным движением схватила меня за обе руки, как бы упрашивая, что нет.       — Ну тогда скажи! — я начинал терять самообладание.       — А тебе разве не жалко? Не жалко? — вскинулась девушка, — спустя столь долгое время, проведённое в страданиях, мы ещё не пустили себе пулю в висок!       — Нет. Вы сильные. Ты сильная. Слабые...или потерянные могут только закончить этот путь таким способом.       — Ох, уж не знаю! — вскрикнула она почти в отчаянии и схватилась за голову. Видно было, что эта мысль много-много раз в ней мелькала, и я только вспугнул эту мысль снова.       — Тогда мне тебя жаль, если ты решилась на такой шаг. Или решалась, не важно.       — Ах да что же это ты, Ральф! Этого-то уж точно не может быть! Я жёстко усмехнулся и продолжил. Продолжил её изводить.       — Как не может быть? Если ты упомянула рукоприкладство, это значит, что у тебя была такая мысль, может и не один раз. А вот представь, Лорна, если бы ты сама себя угробить, что сделалось бы с твоим братом! Он итальянец, на территории Третьего Рейха, один, беспризорник. Он жил бы на улицах. Попал бы под колёса машины или заболел...его бы в больницу, там бы и умер один...       — Ох, нет!..Бог этого не допустит! — вырвалось наконец из груди Лорны. Она слушала, с мольбой смотря на меня и складывая в немой просьбе руки, точно от меня всё зависело. Я встал и начал ходить по кухне кругами. Прошла минута. Лорна стояла, безвольно опустив руки и голову, в страшной тоске.       — Зачем тогда? Надавить на жалось, притвориться, что всё нормально?       — Нет, — прошептала девушка с мучительным усилием.       — Мне кажется, если бы у тебя была младшая сестричка, то она пошла бы, наверное, по твоим стопам. Ты понимаешь, о чём я сейчас.       — НЕТ! НЕТ! Не может быть, нет! — как отчаянная, громко вскрикнула Лорна, как будто её вдруг ножом ранили. — Бог такого ужаса не допустил бы!..       — Других допускает же. О Господи. Что я творю! Что я с ней, бедной, делаю!       — Нет! Нет! Защитит Бог, защитит!..       — Да, может, и Бога-то совсем нет, — я с каким-то даже злорадством ответил Лорне, засмеялся и посмотрел на девушку. Лицо Лорны вдруг страшно изменилось: по нему пробежали судороги. С невыразимым укором взглянула она на меня, хотела было что-то сказать, но ничего не могла выговорить и только вдруг горько-горько разрыдалась, закрыв руками лицо. Я не стал больше ничего говорить, с меня и неё было довольно. Прошло минут пять. Я ходил туда-сюда, украдкой бросая взгляд на плачущую девушку. Я идиот и тварь. Наконец, подошёл к ней, взял её обеими руками за плечи и прямо посмотрел в плачущее лицо, обнял колени, положив на них голову.       — Ты недостойна этого мира, Лорна. Слишком чистая, слишком возвышенная, словно ангел. И это честь быть тем, кто тебя любит.       — Что ты, что это ты? Передо мной! — пробормотала она, пытаясь поднять мою голову, побледнев. Честь! Да я ведь...бесчестная, великая грешница! Ах, что ты сказал! Я встал.       — Не за грех твой и бесчестие сказал я это тебе, а за страдание и самопожертвование ради дорогих сердцу. Но ты умертвила себя и предала понапрасну. Ты живёшь сейчас в этой грязи, что так ненавидишь и презираешь...помню, сама говорила мне. Да, сейчас ты живёшь лучше. Но где твой дом? Где? Почему ты затащила вас с братом сюда, в эту безвылазную и тёмную яму? Ты никому не помогла и никого не спасла, — проговорил я почти в исступлении, — как такой позор и такая низость в тебе уживаются рядом с другими противоположными и высокими чувствами? Действительно, в воду раз головой, и всё кончено!       — А с ним-то что будет? — жалобно прошептала Лорна. Я странно посмотрел на неё. Всё прочёл в одном её взгляде. Стало быть, действительно у неё самой была уже эта мысль. Если до этого я только предполагал и сомневался, то сейчас окончательно убедился. Может быть, много раз и серьёзно она обдумывала в отчаянии, как бы разом покончить, и до того серьёзно, что теперь почти и не удивилась моему предложению. Даже жестокости моих слов не заметила (смысла укоров и моего особенного взгляда на её позор девушка, конечно, тоже не заметила, и это было видимо для меня). Но я понял вполне, до какой чудовищной боли истерзала её, и уже давно, мысль о бесчестном, гонимом и позорном её положении. Что же, что же бы могло, думал я, до сих пор останавливать решимость её покончить разом? И тут только я понял полностью, что значил для неё этот бедный, маленький мальчик Паоло. Но тем не менее мне опять-таки было ясно, что Лорна со своим характером и с хорошим развитием, которое она получила, ни в каком случае не могла так оставаться. Но для меня оставался открытым вопрос: почему она уже довольно долго могла оставаться в таком положении и ещё не сошла с ума, если уж не в силах была броситься в воду? Конечно, я понимал, что положение Лорны есть явление случайное в обществе, хотя, к несчастью, далеко не одиночное и не исключительное. Но эта-то самая случайность, эта некоторая развитость и вся предыдущая её жизнь могли бы, кажется, сразу убить её при первом шаге на этой мерзкой дороге. Что же поддерживало её? Не разврат же? Весь этот позор, очевидно, коснулся её только механически; настоящий разврат ещё не проник ни одной каплей в её сердце: я это видел; Лорна стояла перед ним наяву, открытая как никогда...       — Нет! Нет! Ни за что! Не допущу!..Бог не допустит!.. Она была словно в бреду, заламывала руки и теребила край пуловера, глаза бегали по комнате. Она была на самом краю ямы, смрадной и погиблой. Ей помогали удерживаться только брат и...       — Ты как часто молишься Богу? Она молчала. Только смотрела на меня сверкавшими от слёз глазами.       — Что же он тебе дал, если ты раба его и так веришь?       — Молчи! Не спрашивай! Ты не стоишь!.. Здесь уже была ярость. Я моргнул...и словно вылез из какого-то кокона недовольства, претензий и угнетения.       — Лорна... — прохрипел я и замолчал, не в силах продолжать. Она встала, подошла ко мне и молча уткнулась мне в рубашку. Плечи её вздрагивали. Я и сам заплакал. Заплакал от самого, насколько я себе был противен в тот момент, что заставил дорогого своему сердцу человека проливать безмолвные, полные страдания слёзы. Она простила. Я знал это, но я себя не мог. За мои слова, которые ввели Лорну в такое подвешенное состояние, я готов был тут же удавиться.       — Ничего...справимся. Я помогу...Ну, хватит плакать... Я отстралил Лорну от себя, щёлкнул по носу. Та поморщилась и улыбнулась, а у меня свалился камень с плеч. Потом пришёл её брат с пятном на шерстяной жилетке. Лорна его отругала на итальянском, а Паоло показал ей язык и умчался в ванную комнату. Ну ладно, эти двое были дороги мне. Словно семья. Когда Лорна вышла провести меня на лестничную площадку, я притянул её к себе и пылко поцеловал. Та с готовностью ответила.       — Я рада, что ты здесь. Со мной. — прошептала Лорна мне в губы, не отрывая глаз от моего лица.       — Я тоже, сокровище моё. Ну давай, мне пора. Я заскочу наверное через денёк-другой. А Паоло пусть в грязи не валяется, как свинтус... Она хихикнула и скрылась за дверью, а я отправился в казармы, на жёсткий матрас и к портрету фюрера на стене.