29. Лорна

             Прошла неделя с того разговора. Я не могла найти себе места, целый поток нескончаемых неприятных мыслей и волнений лился мне в мозг. Паоло, Ральф, идиотская и ставшая ненавистной мне Германия. К чёрту это всё! Взяла бы вещи и уехала отсюда куда подальше, а точнее куда ещё возможно. Зачем, зачем я только связала свою судьбу с этим немецким мальчишкой, что скоро пойдёт убивать и скорее всего, погибнет? Зачем я навлекла на себя и брата эту беду? Ну не дура ли! Я, уже полная отчаяния, открыла свой чемодан, сняла с вешалок платья, готовая всё это кинуть и покончить с этим раз и навсегда. "Потому что это мой выбор" Я остановилась. Внутренний голос тихо и спокойно звучал в моей говоре, и я раз за разом вслушивалась в голове эти слова. Слова сердца и крик души. Да. Это был мой осознанный выбор. Быть рядом с мужчиной, которого люблю и с которым пойду куда угодно, не смотря ни на что. Он скоро уйдёт, я прекрасно это понимала...но я здесь и сейчас поклялась себе, что буду ждать. Буду ждать Ральфа Штельмахера. Но было одно "но". Я тяжело опустилась на кровать, бросила платья на пол. Взглянула на себя в трюмо. Девушка, ставшая шлюхой. Девушка, что предала любовь другого. Этого было достаточно. Я закричала, отбросила в сторону дорогущую шкатулку для украшений, что подарил клиент, смахнула рукой все склянки с духами, косметикой, кинула в стену вазу с увядшими лилиями–та с оглушительным звоном раскололась, и белоснежные цветы, словно лебединые перья, упали на ковёр. Сдёрнув картину с какими-то людьми на охоте, я с треском разломала её об пол, позолоченая рама на миг ослепила меня. Крушить. Ломать. Разрушать. "Шлюха! Шлюха! Шлюха!" Каблуком я ударила по зеркалу, пошли трещины, словно паутина, откололся кусок. Я посмотрела на себя в то, что когда-то было зеркалом. Взлохмоченная, с перекошеным лицом, разрезанным надвое трещиной, безумные глаза...Меня затрясло. Не могу, хватит. Я слабая. Надо покончить... Я медленно, словно во сне взяла осколок от зеркала и бесстрастно поднесла к горлу, туда, где пульсировала артерия. Если сейчас не сделать, то всем будет плохо. Я всё испортила, нельзя допустить иного. Добрые, наполненные нежностью глаза Ральфа. Нежно гладящие мои ладони руки. Украдкой брошенная улыбка, только для меня. Паоло, что притаскивал самолёты домой, хвастаясь, что сделал лучше всех. Его по-детски чистая забота и искренность слов. Друзья Ральфа, Адлер и Бруно. Дитер Айхенвальд.... Нельзя. Ни за что. Я должна жить ради себя, ради них. Ради любви. Я с омерзением и ужасом отбросила осколок в сторону. Затрясло от осознания того, что я хотела сделать. Полились слёзы, и я тихонечко завыла, свернувшись на ковре посреди ужасного погрома. Дорога домой была недолгой, но сегодня она растянулась на целую вечность. Каждый шаг по промёрзшей, хрусткой земле отдавался в висках глухим стуком–так же стучало сердце, когда он в последний раз дотрагивался до моих пальцев. Липы по обочинам стояли чёрные, голые, как скелеты, пронзающие низкое серое небо. Они видели всё. Молчаливые свидетели. Я шла, засунув руки глубоко в карманы тёплого пальто, но холод шёл изнутри, острый и тоскливый. Не от ноябрьского ветра. От мысли. Мысль была простая и ужасающая: Ральф может умереть. Не «может»–скорее всего, умрёт. Где-то там, на этой чужой, ненавидящей его земле, под тем же самым небом, которое сейчас давило и на меня. Его смерть будет где-то в неизвестности: в лесу за рекой, на изрытом воронками поле, в дыму, в крике. Я не узнаю. Никогда не узнаю. Узнать–значит выдать себя, выдать нашу тайну, которая весит тяжелее, чем все снаряды. Запретная любовь. В устах книжных героинь это звучало романтично и горько. В жизни же это был постоянный укус страха под ложечкой. Каждая встреча–украденная у судьбы и у войны минута. Каждое слово, сказанное на ломаном итальянском и на тихом немецком, которое я начала понимать сердцем, – государственное преступление. Его ладони, которые умели быть нежными, будут держать оружие. Его глаза, искавшие в моём взгляде спасение от чёрной тоски, будут видеть через прицел других людей. Я сжала в кармане кулаки. Холодно. Страшно. Я свернула с дороги на тропинку, ведущую к запущенному саду. Здесь мы встретились один раз. Случайно. Он помог мне поднять рассыпанные деньги. Не сказал ни слова, только взгляд–растерянный, человеческий, но нежный. Именно этот взгляд и убил во мне солдата, оставив только мужчину. Очень молодого. Очень испуганного. Моего. Как можно ненавидеть того, кто боится так же, как ты? Чья душа, оказывается, тоже ноет от этой бесконечной войны? Но можно. Все вокруг могут. И обязаны. Я–обязана сильнее всех. Я остановилась, прислонилась лбом к шершавой коре яблони. Закрыла глаза. Запретная любовь–это не поцелуи в тайне. Это когда сама память о его улыбке становится предательством. Когда молишься неведомым силам не за победу, а за жизнь одного-единственного врага. Когда его возможная смерть разрывает твой мир на «до» и «после», а ты не имеешь права даже заплакать. Не имеешь права носить траур по тому, чьё существование было твоей самой страшной тайной. Снег пошёл мелкий, колючий, как пепел. Он застревал на ресницах, смешиваясь с предательски навернувшимися слезами. Нужно идти. Дома Паоло спросит, почему глаза красные. Скажу–от ветра. Всегда от ветра. Я сделала шаг, потом другой, оставляя на белеющей земле чёткие отпечатки. Они вели домой, в знакомый, понятный мир, пусть даже и не очень-то и родной. Но часть меня, самая живая часть, навсегда осталась там, в Мюнхене, на зелёной траве на вершине холма, где тёплые руки немецкого Ральфа держали моё лицо, как единственную драгоценность. И с каждым шагом эта часть отдалялась, таяла, как следы на снегу, обречённая исчезнуть бесследно. Возможно, вместе с ним. Я сидела на холодном подоконнике своей квартиры, глядя, как снег размазывает огни уличных фонарей в мутные золотые кляксы. В руке невесомо лежал старый билет на трамвай номер 17 — тот самый, что ходит от Оттоштрассе до конца города. Это был не просто кусочек картона, а пропуск в параллельный мир, который я больше не могла посетить. Стоило закрыть глаза, и я снова слышала голос Ральфа, смешанный с мюнхенским гамом, и чувствовала, как солнце того лета нагревает мою кожу. И вдруг, словно от прикосновения к раскалённому металлу, по щеке скатилась первая слеза. Не рыдание, а тихий, беззвучный побег. За ней — другая, третья, пока всё лицо не стало мокрым от этой солёной, беспощадной влаги. Я плакала о запахе. О том, как пахло летом в Мюнхене—смесью жареного марципана и тёплого асфальта, скошенной травы из парка и его одеколона с нотками гальбанума и бергамота, который я в шутку называла «запахом счастливого Ральфа». Теперь я ловила этот запах в памяти, и от его неуловимости сжималось горло. Я плакала о звуках. О своём хохоте, который разбивался о его низкий, грудной смех, когда я пыталась на кривом немецком прочитать вслух смешные названия остановок. О скрипе шестерёнок велосипедов, на которых мы вместе неслись с горки у замка Блютенбург, и я, вцепившись Ральфу в спину, кричала от восторга так громко, что пугала голубей. Теперь в комнате стояла оглушительная тишина, нарушаемая лишь мерным тиканьем часов. Слёзы текли быстрее, когда я вспомнила тактильное. Шершавую поверхность старого пирса у Клейнхесслоэ, на котором мы сидели, свесив босые ноги в прохладную воду Изара. Тепло его ладони на своей талии, когда мы танцевали на уличном фестивале под какую-то безумную баварско-кантри музыку, которую ненавидели оба, но не могли остановиться. Укол соломы от сена в альпийском шале, куда мы забрели, заблудившись, и целовались, пока не зашевелилось сено—оказалось, мы, дураки, потревожили сон мирно лежавшей коровы. И самое горькое—я плакала о будущем, которого не случилось. О том немецком, который я так и не выучила до конца. О планах съездить на север, в Киль, «чтобы посмотреть на настоящий порт». О смешной фарфоровой кошке с отбитым ухом, которую мы купили на блошином рынке и назвали своим «первым совместным питомцем». Эта кошка теперь стояла на моей полке в квартире, безмолвный идиотский свидетель. Я не всхлипывала, просто сидела, неподвижная, и позволяла памяти разъедать меня изнутри, как самая едкая кислота. Каждая слеза была каплей того лета—испаряющейся, ускользающей, невозвратной. Я плакала не о Ральфе, не о скорой разлуке. Я плакала о целой вселенной, яркой и шумной, которая однажды существовала где-то между баварским небом и землёй, а теперь сжалась до размеров мокрого пятна на шерстяном свитере и солёного привкуса на губах. О том, что счастье—это не состояние, а географическая точка на карте прошлого, в которую нет обратных билетов.       — Лорна, тебе нельзя столько плакать. Усохнешься. Я посмотрела на Паоло, что стоял передо мной, недовольно скрестив руки на груди.       — Очень утешительно, спасибо, — процедила я, отводя глаза в сторону.       — Ты только и делаешь, что плачешь! Не улыбаешься, не смеёшься, не дурачиться! Что с тобой случилось! Бесит!       — Non essere così egoista Брат подошёл и ущипнул меня за руку. Он злился.       — Мы как приехали сюда, в этот чёртов Лейпциг, ты сама не своя, хмуришься, плачешь, задумчивая очень. Это из-за Ральфа? Он же тут рядом, чего реветь? Понимаю уйдёт скоро, но он жив, Лорна он недалеко, вы видитесь, любите друг друга. Так зачем думать о будущем, которое ещё не наступило? Не надо! Живи сейчас и находи радость в том, что имеешь. У тебя крыша над головой, за тобой не гонится этот упырь Зайдель. Здесь твой мужчина...так зачем вгонять себя в такое состояние? Так поступают дураки, а не считаю тебя дурой, Лорна. Я хмыкнула. Паоло был в чём-то прав. Совсем расклеилась. Нельзя. Ральф здесь, мы друг у друга, и я не упущу ни одной возможности встретиться и быть с ним, пока он не уйдёт. Надо искать счастье в мелочах. "Ральф не мелочь" Ехидный голос укорил меня, и я согласилась с ним. Ральф Штельмахер нечто большее для меня. Я выдохнула, встала, улыбнулась и сказала:       — Ну что, Паоло, пойдём может погуляем перед ужином? Брат ухмыльнулся и пошёл в прихожую одевать пальто. А я спрятала билет в карман.