Часть первая: Последний маг крови

«Любая жизнь неминуемо заканчивается смертью. Это естественно, как утренний восход солнца. Но умирая одни всегда дают жизнь другим. Мы удобрим собой почву, вскормим поля, взрастив на себе следующие поколения. Мы все там будем, так будет всегда до скончания времени. Всё, что нам остаётся, только принять это.

И помнить.»

Адреас Анн Ливси

«Основы некромантии. Обучающие пособия.»

      — Не отставай, Шаназ! — строго крикнул Никос дочери.       Девочка шла следом. Ей было на вид лет одиннадцать: чёрные волосы, намокшие от дождя, липли к щекам и плечам, из-под тяжёлого капюшона смотрели большие зелёные глаза. Одежда была ей явно великовата — рукава тянулись ниже запястий, подол цеплялся за грязь. Она тащила на плече походный мешок из грубой вощёной ткани. Ремень врезался в плечо, мешок перевешивал, и каждый шаг по раскисшей земле давался всё тяжелее.       Дождь почти кончился, но скользкая грязь мешала ей поспевать за отцом. Холодный осенний ветер пробирался между соснами, царапая лицо и руки. Ярко-желтая полная луна показалась из-за туч, дорогу до погоста стало видно чуть лучше, но Никосу словно это было и не нужно — он уверенно, будто по памяти, шёл вперёд, огибая острые камни и торчащие корни.       Шаназ на мгновение подняла голову, глядя наверх: вечер казался неожиданно светлым — для девочки случай выйти из душного дома вечером выпадал нечасто. Толстый корень возник будто из ниоткуда и Шаназ, споткнувшись об него, упала. Она тяжело приземлилась на мокрую траву, мешок соскользнул с плеча, и его содержимое с глухим звоном рассыпалось по земле.       — Извини, я сейчас всё соберу, — виновато сказала она, боясь даже поднять взгляд на строгого отца.       При лунном свете предметы различались плохо, Шаназ на ощупь искала их и быстро складывала вещи обратно в мешок. В её сумке были металлические урны, связки жёлтых свечей, благовония, утварь — то, что она уже знала и умела не ломать. Руки дрожали от холода, пальцы плохо слушались.       Никос спокойно подошёл к дочери и сел на одно колено. Он ничего не сказал, только помог как можно быстрее собрать всё обратно в мешок. На его плече была сумка намного тяжелее: ткань была толстой, потёртой, перевязанной кожаными ремнями. Шаназ знала, там не было этих безделушек, там были гримуары, черепа, серебряные серпы — всё то, к чему отец ещё не разрешал прикасаться.       — Не торопись, — тихо ответил он, помогая водрузить ей сумку на плечо. — Там, куда мы идём, спешка ни к чему.       Шаназ подняла на него взгляд.       — Отец, — игриво позвала девочка, — а можно сегодня я проведу обряд?       — Думаешь, справишься? — иронично спросил он.       — Да, я всё помню. Пентаграмма если встревожен, гексаграмма если неупокой, круг если бесовство, — с серьёзным лицом ответила она. — Я столько раз видела, как ты это делал! Я правда справлюсь, обещаю!       — Только если под моим присмотром, договорились?       Он едва заметно улыбнулся ей. Шаназ увидела улыбку отца и кивнула ему. Этот ответ её более чем устраивал. Она подбежала ближе, чтобы идти с ним на одном уровне и не отставать, взяла его за тёплую мозолистую ладонь.       — В нашем ремесле такие заказы не так часто встречаются, — продолжал он. — Не каждый день простой народ идёт за помощью к некромантам.       Никосу давно перевалило за сорок. Коротко обритый, с чёрной бородой, в которой уже блестела седина, он завязывал её в аккуратный пучок. Под черными косматыми бровями светились небесно-голубые глаза, что с годами становились всё светлее. На их фоне шрамы и морщины на лице выглядели только мрачнее.       В деревнях Никоса уважали, хоть и побаивались. Угрюмый некромант редко здоровался, улыбался, на собрания приходил неохотно, но никогда не отказывал в помощи. Жители его побаивались, но Никос не держал на них зла — он знал, что они не со зла, просто не понимали, его ремесла. И пусть сердце его было полно цинизма, но в последние годы у него была причина не зачерстветь окончательно — его единственная дочь Шаназ.       Дождь наконец отступил и Шаназ сняла тяжелый капюшон. Они поднялись на холм. В низине, заполненной густым туманом, лежало старенькое ветхое кладбище с каменным склепом в центре. В этом склепе была захоронена графская семья, и хоть от родственников того рода уже ничего не осталось, некромант приглядывал за ним, как за собственным.       Никос осмотрелся и, нахмурив брови, тяжело вздохнул.       — Слишком тихо для полнолуния, — произнёс он и звонко выдохнул через нос.       Он ещё раз поднял глаза наверх, на луну, будто убедившись, что ярко-желтый диск был действительно полон.       — Тихо для чего? — неуверенно переспросила девочка, глядя вниз из-за его спины.       — Для восставших мертвецов.       В последние дни со стороны заброшенного погоста доносились странные звуки: истошные крики, детский плач и страшные вопли. Староста Коло́мницы сразу же собрал десятину с жителей, чтобы некромант разобрался с этим. Никос, недолго думая, согласился. Для бедного люда такие случаи пусть и были редки, но случались. Хорошо, если это всего лишь мертвец решил разгуляться, или плачуха, что просто рыдает по ночам, но вот от полудницы, что утаскивает людей, идущих по тракту неподалёку от кладбища, проблем было куда больше.       Люди едва успели перевести дух после очередной гражданской войны, как по деревням зашагала новая беда. И были это не чудища из тёмных чащоб и не мор, что ходил по деревням. Это были люди. В моменты невзгод, когда казалось, что бог отвернулся, всегда находились те, кто занимался тёмной магией. Таких в деревнях и называли некромантами за их тягу к запретному. Но Никос не был таким, он был образованным магом, закончившим Коллегию, и к подобным самоучкам не имел никакого отношения. Каждый на все деревни в округе знал его, как опытного и ответственного мага. И когда староста примчал с наградой, стало понятно — на кладбище творится что-то серьёзное.       Обычно Никос не брал дочь с собой на такие заказы. Шаназ была с ним рядом только на несложных ритуалах по упокоению после похорон, на уборку могил и отпевание в часовне. Но как бы он не хотел уберечь дочь от случайной стычкой с неуспокоенными мертвецами, Никос понимал — девочка растёт, а он не молодеет. Совсем скоро, всего через пару месяцев, Шаназ исполнится двенадцать, и если она должна будет сменить его, когда повзрослеет, то ей пора постигать что-то посерьёзнее, чем начертание пентаграмм четверговой солью или сушка чертополоха на зиму.       Они спустились с холма. Никос потянул за хлипкую ржавую калитку, та со скрипом тяжело открылась. Некромант оглядел кладбище ещё раз: туманная дымка тихо гуляла вдоль покосившихся крестов, высокой сухой травы и невысоких деревянных оградок. Никого. Тишина. Ни души.       Обойдя ряды могил вдоль, Никос заметил несколько холмиков земли. Раскопанная могила, на дне которой проломленная крышка деревянного гроба. Мертвецы всё также мирно лежали на своих местах.       Никос присел и потрогал влажную рыхлую землю. Взяв небольшой комок, он раскрошил его в пальцах и понюхал. Шаназ глянула в раскопанную могилу, держась ладонями за широкую спину отца.       — Свежая, — тихо произнёс он.       — Значит, они восстали только что? — боязно спросила Шаназ.       — Нет, — Никос встал, отряхнулся и огляделся ещё раз. — Это раскопал не мертвец. Будь настороже, Шаназ.       Шаназ тут же вздрогнула и резко осмотрелась по сторонам. Но взгляд Никоса был прикован к каменному склепу. Деревянная дверь была разломана в щепки. В этот же момент оттуда послышался грохот и кряхтение. Девочка нырнула за спину отца.       — Достань свой серп, — тихо сказал он, — и держи его наготове,       Шаназ положила свою сумку, на боковинке был привязан маленький медный серп, потёртый от старости. Она схватила его и крепко сжала в руках. Никос откинул край плаща: в кожаных ножнах торчала круглая, плетёная кожаными полосками, рукоять. Острое серебряное лезвие ядовито заблестело под светом луны. В центре, по долу, засверкали выгравированные руны.       Никос сделал аккуратный шаг внутрь, держа оружие наготове, затем спрятался за стеной, выглянул из-за угла. Лестница из старых, частично рассыпавшихся камней, уходила вглубь. В нос ударил запах земли, пыли и плесени. Шорох, хрипловатый мужской бас, кашель доносились изнутри.       — Да пусто здесь! Вся эта дребедень про золото — херня собачья!       — Я заплатил тому придурку слишком много, чтобы уйти с пустыми руками! Собирай всё, что видишь!       — Тут кроме костей ничего нет, говорю тебе, баклан!       — Значит, собирай кости. Я знаю одного торгаша, который готов дать неплохие деньги за кости и, особенно, зубы аристократов.       — Ничего вы отсюда не вынесете, — строго сказал им Никос, выставив серебряный серп вперёд.       Двое могильщиков испуганно обернулись в сторону голоса и застыли.       — Не лезь не в своё дело, старик. — осмелился сказать один из них, достав из-за пояса крючковатый нож с длинной деревянной рукоятью. — А то хуже будет.       — Даю вам возможность уйти отсюда живыми, — продолжал Никос, грозно нахмурив чёрные брови. — Я не хочу вас убивать, но если придётся, я долго колебаться не буду.       Второй схватил в руки лопату и начал медленно обходить некроманта, всем своим видом показывая, что «по-хорошему» уже не будет. Никос это понял, глубоко вздохнул, отставил левую ногу назад, выпрямил руку с серпом и опустил до пояса. Лезвие загорелось слабым зелёным пламенем, которое разгоралось с каждым мигом всё сильнее. Взглянув на одного из грабителей, Никос оскалился, резко поднял серп острием вверх. Из-под земли стрелой вырвался острый, как нож, осколок кости. Он проткнул мародёру голень насквозь, кровь хлынула из раны, стекая по костяному осколку. Грабитель повалился на колено, истошно разорался матом. Второй с криком ринулся на некроманта, высоко подняв лопату над головой, но Никос сделал шаг в сторону, легко увернувшись от удара, и ударил того лезвием серпа по плечу. Лезвие вошло в руку, легко рассекло кожу, оставило глубокий кровоточащий порез. Грабитель потерял свою лопату и отпрыгнул в сторону, держась за свою руку.       — Мы поняли! Мы уходим! — закричали они. — Отпусти нас!       — Нет, — зарычал Никос, — теперь отпустить вас я уже не могу.       Никос снова опустил серп, готовясь к новому удару, но не успел он ничего сделать, как за спиной услышал крик девочки:       — Отец! — закричала Шаназ.       Он обернулся и едва Никос успел что-то понять, как его тут же ударили по затылку чем-то тяжелым. Он упал, уронил серп и ему сразу же приставили нож к горлу, крепко прижав голову к земле. Никос поднял глаза: высокий, широкоплечий мужчина держал Шаназ одной рукой. Девочка изо всех сил пыталась вырваться, но могильщик был намного сильнее — казалось, что он даже не ощущал её веса. Он утёр грязь с лица, размазав её по щеке и улыбнулся, оголив гнилые зубы.       — А я думаю, что-то вы долго, — насмешливо обратился он к своим подельникам. — Он вас двоих в одиночку побил?       — Отпусти меня! — кричала девочка, дёргая ногами, но державший её могильщик будто не слышал и не чувствовал её попыток сопротивляться.       — А тебя где черти носили, Гапко? — раздражённо шмыгнул второй, с трудом удерживая дёргающегося Никоса за шею.       — Могилы копал, пока вы, два полудурка, один склеп обчищали целый час.       — Отпусти её! — злобно прошипел Никос сквозь зубы.       — Заткнись! — крикнул ему в ухо тот, что держал его, и двинул локтем по затылку.       — Её? — Гапко глянул на девочку. — Обязательно отпустим. Как только разберёмся с тобой, то тут же проводим её домой. Да, девочка?       Гапко попытался заглянуть Шаназ в глаза с мерзкой насмешливой улыбкой, но та только продолжала брыкаться и отворачиваться. Казалось, могильщика это только забавляло.       — Сукин ты сын! — злобно заорал Никос на него. — Я убью тебя!       — Нет, это я убью тебя, — без шуток рявкнул Гапко. — А потом и её тоже. Мы похороним вас здесь со всеми почестями, не переживай об этом. Ну что, готова, девочка? Сначала будет немножко больно, но если не будешь сопротивляться, всё быстро закончится.       Едва могильщик ослабил хватку, как Шаназ со всей силы махнула головой, ударив его лбом прямо в нос. Гапко сморщился от боли и выругался:       — Ах ты маленькая сука!       Гапко утёр локтем хлынувшую носом кровь. Шаназ рухнула на пол и поползла к отцу, но далеко она уйти не успела: огромная рука тут же схватила девочку за волосы, оторвав от земли. Шаназ взвыла от боли, попыталась достать до кулака, сжимавшего её копну, царапалась и щипалась, но всё было тщетно.       Её дерзкий проступок сильно разозлил могильщика и Гапко, с пеной у рта, зашипел. Лезвие ножа блеснуло под её тонкой пульсирующей шеей.       — Кончаем с ними, — рявкнул он сквозь зубы.       — Нет! — едва успел выкрикнуть Никос.       Но крики не смогли остановить его руку — одним резким движением он раскроил кожу Шаназ, перерезав горло. Девочка даже не успела вскрикнуть, из её горла вырывался только тихий хрип. Шаназ схватилась за шею руками, но кровь быстро вытекала из-под её пальцев. Алые пятна проступила на груди, капали на землю.       Гапко довольно гоготнул и кинул умирающую девочку перед отцом. Шаназ дёргалась, хваталась за перерезанное горло, но рана была смертельна. Каждый удар сердца выдавливал кровь из её тела. Она пыталась что-то сказать отцу, смотря на него, но не успела. Девочка умерла, даже не успев прикрыть веки.       — Шаназ, нет… — прошептал Никос. — Дочка…       На небесно-голубых глазах отца выступили горькие слёзы. Он потянул дрожащие руки к телу дочери.       — Ну всё, хватит. — Гапко подошёл к Никосу, схватив его за шкирку, поднял тело наверх. — С одной паршивой сукой разобрались, теперь твоя очередь. Не бойся, скоро вы с ней снова увидитесь.       Никос не сопротивлялся. Он покорно поднялся на колени, когда его дёрнули за ворот. Но Гапко неожиданно замер, неподвижно смотря куда-то в стену. Он резко схватился за голову, будто боль прошибла виски. Из носа вновь хлынула кровь, только на этот раз сильнее, намного сильнее, чем раньше. Он отхаркнул кровь, размазывал её по лицу, пытался зажать нос кулаком, но ничего не помогало — кровь ручьём текла по его губам и подбородку.       — Что за чертовщина? — тихо спросил он у самого себя, а потом обернулся к Никосу, злобно оскалил зубы. — Что за хрень, я тебя спрашиваю?! Это твоих рук дело?!       — Гапко? — боязно окликнул его другой могильщик.       Гапко оглянулся на подельника, рука которого кровила пуще прежнего, делая глязную белую рубаху красной. Он зажимал рану, но это не помогало: кровь сочилась под ладонью, вытекала сквозь пальцы, словно была живой, существовала сама собой.       — Твою мать! — заорал во всё горло третий. Они обернулись на него, посмотрели на лицо, искажённое гримасой ужаса. Его трясущаяся рука медленно поднялась, указывая куда-то за спины могильщиков. — Она…       Все обернулись. Девочка, которая ещё секунду назад замертво лежала перед ними, истекая кровью, уже стояла на собственных ногах. Вскрытая шея медленно затягивалась прямо на глазах. Первобытная ненависть застыли на её детском лице. Шаназ злобно оскалилась, оголила окровавленные клыки, а грудь её тяжело вздымалась, как у разъярённого дикого зверя. Она подняла веки: от изумрудных глаз не осталось ничего, на их месте пылали огненно-красные, налитые кровью, глаза.       — Проклятые выродки! Человечес-с-ское отребье, как смели вы касаться моего свящ-щ-щенного плода?!       Слова, исходившие из уст Шаназ, ей не принадлежали. Это был не её голос, он был очень низким и надрывистым. Демонический бас, доносившийся будто из глубины. Девочка глядела точно на своего убийцу, который, услышав нечеловеческий рёв, попятился назад.       — Что за бесовщина?! — в панике заорал Гапко, обернувшись на Никоса. — Убей его! Изгони! Изгони беса!       Но Никос даже не обернулся. Он с ужасом смотрел на дочь, на то, как её прежде кристально-чистые глаза всё сильнее наливаются кровью.       — Вы тронули первокровное дитя, священный сосуд, что хранит мою душу. Ваши грязные руки касались её в нечистых помыс-с-слах.       По тонким пальцам девочки потекла кровь, стекая превращалась в тонкие кровяные нити. Её тело подёргивалось, а руки дрожали, пульсировали, будто наливаясь кровью огромным сердцем.       — Одно ваше сущес-с-ствование оскорбляет меня, оскверняет землю, на которой стоят ваши стопы.       Её кровавый взгляд устремился на Гапко.       — Ты. Убийтс-с-са.       Шаназ резко подняла полусогнутую руку, с застывшими, наполовину сомкнутыми в полукольцо пальцами. Рука неестественно дёргалась, тряслась, на коже проступили тёмные жилы, виднелся каждый мелкий сосуд.       — Нет! Уйди демон! Изыди! — в ужасе кричал Гапко.       Вытекающая из носа кровь собралась в тонкую нить и тут же обвила его шею, сжав её в удушающую петлю. Гапко схватился за неё, пытался ослабить, но сильные руки могильщика не могли разорвать кольцо из собственной крови. Кольцо сжималось всё сильнее, его лицо покраснело, а глаза выпучились, он захрипел, пока не послышался громкий хруст кости. Гапко размяк и громадной грудой свалился наземь.       Двое других застыли, боясь издать малейшего звука. Слышалось только тяжёлое дыхание Шаназ.       Она резко обернулась в сторону и вскинула руку.       — Все виновные понес-с-сут зас-с-служенное наказание!       Они резко вздрогнули, боязно прикрыли лица руками, но это не могло их спасти. Кровь текла по запястью Шаназ неровно, толчками, скатываясь до кончиков пальцев. Капля за каплей от ногтей вырастали острые кровяные стрелы. Она дёрнула рукой — одно резкое движение кистью. Стрелы сорвались и с глухим ударом врезались в тела, пробили насквозь, вбив их в стену. Послышался лишь сдавленный выкрик и зал вновь наполнила тишина.       Никос застыл. Он с ужасом наблюдал, как кровяные капли вновь собираются вокруг её рук, как они стекают к ладоням, наполняя их для нового удара. Он знал, что будет следующим.       Шаназ повернулась, дёрнувшись, и опустила взгляд на отца. И тут же её оскал сошёл. Она застыла и кровавая пелена в её взгляде медленно расползлась. Ещё секунду назад она была наполнена ненавистью, но сейчас, увидев взволнованного отца, Шаназ медленно окутала паника. Её челюсть затряслась, а на невинном лице девочки блеснули слёзы. Шаназ взглянула на свои грязные от крови руки и испуганно рухнула на грудь отца, горько разрыдавшись.       — Мне так страшно, отец! — взревела она. — Что со мной? Что это было?       Никос выдохнул, но легче ему не стало.       — О, Шаназ… — единственное, что он смог ей ответить.       Отец прижал дочь к себе как можно сильнее, погладил по чёрным волосам, поцеловал в макушку. Никос не мог ответить ей, что с ней произошло, но знал одно — её нужно было увозить как можно скорее.