Глава I. Первые уроки стойкости

      За всю неделю пути Никос не обмолвился с дочерью ни единой фразой о том, куда они едут. Они говорили только по делу: когда приходило время поесть, устроить привал или ночлег. Вороной жеребец, не сбавляя хода, нёс их по просёлочной дороге вдоль левого берега Весены прямиком на запад, всё дальше и дальше отдаляя их от родной Коломницы.       Становилось холоднее. Трава покрылась ледяной росой, которая не таяла до самого обеда. Шаназ, укутанная с носом в шерстяной платок, уже не могла сидеть в грубом седле, она просто лежала на груди отца, который крепко обхватил её рукой. Всё, о чём она мечтала, это чтобы эта длинная, бесконечно долгая дорога наконец-то закончилась — что они смогут сделать привал, остановиться в придорожной корчме, нормально поесть и поспать. Никос, конечно, хотел того же. Он был бы счастлив вернуться домой прямо сейчас и больше никогда не покидать родную деревню. Однако, им нельзя было останавливаться. Никос боялся, что это может повториться вновь. Что кровь Шаназ снова вскипит, голос изменится до неузнаваемости, а глаза нальются яростью. Пока дочь спала на его груди, он спасал её от самой себя, увозя её в единственное, как ему казалось, место, где она может быть в безопасности — в Коллегию.       Демоническая кровь, или Sanguis Diaboli, в демонологии обозначает проклятие первокровных детей, родители которых были осуждены за связи с демонами, суккубами и иными порождениями ада, были замешаны в покровительстве языческим культам и поклонении лжебогам. Плоды грязных порочных связей, плоды проклятый и нечестивые с рождения, плоды демонические и богомерзкие. Дитя, обладающее магическими силами, опасными для всего живого. Так называла Церковь первокровных детей, что владели способностью подчинять себе кровь.       Такая магия издревле считалась опасной. Её называли плохим знаком, проклятьем, предвестником бед — во всех культурах и верованиях. Хоть искусство и было признано коллегиями многих магических школ, как часть некромагии, магия крови считалась самой тёмной из всех видов чародейств.       «Первокровное дитя должно быть убито сразу, как только обнаружится факт наличия магии крови, как должны быть убиты и родители, чей плод стал его носителем», — так заканчивались все научные трактаты о магах крови, тщательно отредактированные храмовниками Церкви Промога.       О первокровных детях в Арксанской империи не слышали ничего уже больше тридцати лет, с тех пор, как завершилась Эпоха Костров и Кольев. Считалось, что всех магов крови уже давно истребили. Поэтому когда Никос увидел, что произошло с Шаназ в склепе, он понял — оставаться дома ей больше нельзя. В любой деревне, в любом городе, в любом поселении, где бы они ни спрятались, где бы ни скрывались, всюду будут требовать лишь одну вещь — её голову, насаженную на пику.       Когда они прибыли в Белую Лугавчину, уже смеркалось. Первые самые яркие звёзды проявились на оранжевом закатном небе. Шаназ устало подняла на них глаза, из последних сил удерживаясь в грубом, натирающем промежность, седле. Она не видела деревни, её веки от усталости смыкались, а голова то и дело падала на бок. Никос с силой потянул поводья и грубо цокнул на уставшего коня, который, как и Шаназ, мечтал только об одном — об отдыхе. За деревней виднелись четыре остроконечные башни из грубо обработанного серого камня. В потёмках замок было не разглядеть, но даже его тень в закатном небе казалась для Шаназ огромной.       За решетчатыми окнами стояла глубокая ночь. От голых каменных стен тянуло холодом. Гулкое эхо гуляло по длинным коридорам с высокими потолками. Любой, даже самый слабый звук распространялся вокруг, включая дыхание Шаназ, которое можно было услышать из другого конца помещения. Девочка сидела на деревянной скамье, жалобно приобнимая свои плечи. Ей было холодно, тоскливо по дому и страшно. Неприветливое место, которое отец называл Коллегией, было похоже скорее на тюрьму или неприступный форт, чем на магическую академию. Шаназ оглядывалась из стороны в сторону вдоль пустых коридоров в поисках отца. Никоса не было уже целый час. В какой-то момент за толстой дубовой дверью перед ней послышались приближающиеся мужские голоса, которые старались говорить тихо, но в пустом коридоре всё равно отдавались громким эхом:       — Девочке нет и двенадцати, Никос, ты должен понимать, как тяжело ей будет здесь, ты уверен, что это было именно оно?       — Если бы я не видел это своими глазами, то не примчал бы сюда, Адреас. Я вёз дочь по промёрзшим трактам целую неделю, не давая ни себе, ни коню, ни ей нормального отдыха!       — Я тебе верю, сынок, успокойся, — торопливо ответил кто-то Никосу. — Господь милостивый, Sanguis Diaboli, какой кошмар. Даже не думал, что когда-нибудь ещё столкнусь с таким. Я, конечно, помогу ребёнку, чем смогу, но ты должен понимать, что…       — Я понимаю всё, архимаг, но иного выбора у меня нет. Я должен защитить девочку, иначе никак. Просто… просто сделайте, что должны, а о последствиях будем думать позже.       Дверь со скрипом открылась, за ней показался Никос в сопровождении пожилого мужчины с седыми волосами с глубокими проплешинами. Он был одет в длинную чёрную складчатую мантию. Мужчина внимательно посмотрел на девочку, ничего не сказав, он нахмурил лоб и обернулся на Никоса, который лишь молча кивнул ему в ответ. Подойдя к Шаназ поближе, мужчина присел на корточки, их лица оказались на одном уровне, но она тут же отпрянула от него. Он постарался улыбнуться, но улыбка чужого человека только сильнее пугала девочку.       — Ты Шаназ, верно, дитя? — спросил он медленно и с наигранным добродушием педагога.       — Шаназ из Коломницы, — как можно твёрже ответила она, пытаясь скрыть проступающее волнение, и постоянно озиралась на отца, прижав руки к груди.       — Какое необычное у тебя имя для этих мест. А меня зовут профессор Адреас Ливси, я архимаг Коллегии. Думаю, Никос, точнее, твой отец, уже рассказывал тебе об этом месте?       Шаназ помотала головой.       — Он учился у нас, также как будешь учится и ты. Никос рассказал мне о твоих способностях в некромантии и, не смотря на то, что мы берём в ученики не раньше чем новицию исполнится тринадцать, для тебя сделаем исключение. Уже завтра ты сможешь приступить к обучению.       — Отец? — взволнованно обратилась она к Никосу, мокрые глаза Шаназ стали бегать всё чаще. — Нет…       — Шаназ, послушай…       Никос только попытался потянуться к дочери, но Шаназ резко дёрнулась.       — Нет, я не хочу тут оставаться! Давай уедем отсюда, пожалуйста! Давай вернёмся домой! Я хочу домой!       — Тише, дитя. Здесь тебе будет лучше, — вновь включился Ливси. — Мы поможем тебе.       — Нет! Мне не нужна ваша помощь! Со мной всё нормально! Со мной всё нормально! Не оставляйте меня здесь, я не хочу! Отец… — вновь подняла она на него жалобный взгляд заплаканных глаз, — Пожалуйста…       Никос глубоко вздохнул, медленно присел перед ней на колено, взял за руки.       — Послушай, — спокойно продолжил он, — после того, что произошло… ничего уже не будет как прежде. Тебе нужно научится быть сильной, Шаназ, никому не показывать свою слабость, а самое главное, тебе нужно научится самой защищать себя, потому что…       Он сглотнул режущий ком.       — Я больше не смогу этого сделать.       Она снова разрыдалась, только уже не от страха, Шаназ плакала от надвигающейся, словно громовая туча, разлуки. Её горячие слёзы текли по белым щекам, губы задрожали. Она зажмурилась, упала на грудь отца, со всей силы прижала его за шею, продолжая рыдать в плечо. Никос только спокойно приобнял её за спину.       — Я не хочу, чтобы ты уходил… — сквозь слёзы, всхлипывая, говорила она, — Я боюсь, что ты не вернёшься за мной… Что я больше не нужна тебе…       — Это не так. Я обязательно вернусь за тобой, даю слово. И буду приезжать к тебе каждый год. Обещаю.       Шаназ через силу кивнула, не отрываясь от его плеча. Никос тяжело вздохнул, когда дочь снова потянула его на себя. Он поцеловал её в висок и стал поднимать.       — Мне нужно возвращаться в Коломницы, — сказал Никос и попытался встать, но дочь потянула его обратно.       — Нет…       — Будь сильной, Шаназ.       — Нет… Не уходи! Отец, пожалуйста, не уходи! Отец!       Шаназ в истерике потянула отца за рукав дублета, пытаясь остановить. Но сил у одиннадцатилетнего ребёнка не хватило. Никос встал, не обращая внимания на крик, мольбы и плач дочери, и пошёл по длинному пустому коридору, удаляясь всё дальше и дальше. Шаназ ринулась к отцу, но Ливси в последний момент остановил её, схватив за плечи. Она смотрела, как он уходит, но Никос даже не посмотрел на дочь, которая в слезах кричала ему в след. Никос не обернулся.

***

      Долговязый мужчина в очередной раз перелистнул страницу потёртого фолианта и задержал взгляд на аудитории. В ответ послышался только шорох перьев и согнутые спины. Первокурсники сидели, втянув головы в плечи, опустили замёрзшие носы в столы, старательно записывая каждое слово лектора. Лектор приподнял повыше острый нос, продолжил:       — Ars magicis necromantia — искусство магической некромантии. Попрошу не путать с деревенской магией, ведовством или ворожбой, где используются элементы некромагии, — — его острые скулы дернулись в насмешливой гримасе. — Мы изучаем магическую школу, а значит великие тайны некромантии, как и всякая магия, требуют от практикующего не только знаний и умений, но и глубокого понимания этических норм. «Этических» я прошу подчеркнуть двумя сплошными линиями, — постучал он угрожающе длинным пальцем по листу.       Перья зашуршали по шершавому пергаменту с новой силой. Мужчина отстукивал каблуками, ходил от стены до стены, и его длинная чёрная мантия плелась вслед за ним по пыльному каменному полу. Он ненадолго замолк, ожидая учеников, дождался, пока гулкое шуршание пера станет тише, но не полностью. Он не ждал всех, давал дописывать только самым быстрым или тем, кого считал достойнее других, а затем продолжил, игнорируя нервные цоканья тех, кто не поспевал за его темпом.       — Respectus mortuorum — принцип уважения к усопшим. Всякая душа, ровно как и всякое тело, заслуживают почтения и покоя. Используя тела в своих целях, некромант должен помнить, что он вторгается в священное пространство, и его намерения должны быть понятны, а помыслы чисты. Неправомерное вмешательство в покой мертвых может привести к гневу усопших и вызвать непредвиденные бедствия, как для самого некроманта, так и для его окружения. При проведении обряда вызова, некромант должен произнести слова, полные уважения и почтения. Ритуалы призыва требуется начинать с простого «Accipe meum respectum». Обращаясь при этом с просьбой, а не с требованием, осознавая, что тело усопшего имеет право отказать, а значит, нарушать его покой боле нельзя.       Он вновь остановился, облокотился бедром о дубовый стол, постучал выпирающими костяшками пальцев по столешнице.       — Может, среди вас есть достаточно начитанные, кто знает следующий принцип?       — Принцип ответственности? — неуверенно ответил светловолосый юноша с первой парты, предварительно подняв руку. Лектор одобрительно кивнул и продолжил таким же строгим тоном:       — Responsabilitas, или же ответственность. Любой некромант должен отдавать себе отчёт о своих действиях. Мы практикуем прежде всего тёмную магию, работаем с энергией более тяжёлой и опасной, чем мана, а значит, наши действия способны привести к серьёзным последствиям даже при самой незначительной ошибке. Взять к примеру воскрешение мертвеца или резуректура — одна из техник, что вы будете изучать на старших курсах. Это одна из самых опасных и спорных практик в некромагии. Некромант, решивший вернуть к жизни мёртвое тело, должен учитывать, что это может нарушить естественный порядок вещей. Оживший мертвец может легко потерять контроль, особенно у неопытного резуректора, и даже убить своего хозяина. Случаев таких описано множество, особенно у деревенских самоучек, — добавил он с надменной самодовольной ухмылкой, сделав небольшую паузу, дав ученикам дописать.       Кисти студентов-некромантов уже взвывали от усталости и боли, но профессор, кажется, и не думал сокращать лекцию ни на слово.       — И наконец, autocognitio et conscientio — самосознание и самопознание. Помыслы некроманта должны быть чисты, а желания понятны. Большая сила дарует магу власть, а стремление к власти или контролю может затуманить разум. Самосознание позволяет некроманту оставаться на правильном пути, а совесть — избегать соблазнов, что приводят к злоупотреблению магией, а следовательно, и властью. Осознающий свои намерения, маг должен…       В аудиторию постучали, прервав лекцию на полуслове. Лектор с полуоткрытым ртом оскорблённо глянул на дверь, которая медленно открывалась даже без его разрешения войти. В аудиторию вошёл профессор Ливси, державший за плечи нового ученика Коллегии — растерянную Шаназ с заплаканными красными глазами.       — Прошу прощения, профессор Костеги, — с добродушной закрытой улыбкой сказал Ливси, толкая Шаназ в аудиторию. — Хотел представить нового ученика Коллегии. Лично.       Все в зале обернулись и Шаназ ощутила, как десяток взглядов изучал её, словно новую зверушку. Профессор Костеги вопросительно сощурился.       — Я, надеюсь, это шутка, профессор Ливси? — скривив лиц сказал Костеги, надменно глянув на девочку. — Сейчас конец октября. Я боюсь, что вы опоздали на несколько месяцев, зачисление на курс приходится на август.       — Я в курсе, какой сегодня день, профессор, — не убирая улыбки, но уже с заметным раздражением ответил тот. — Но Шаназ весьма одарённый и способный молодой маг. Мною было принято решение зачислить её на первый курс вчера вечером.       — Не коллегиально? Это возмутительно и абсолютно неуместно, профессор. Я против. Она вполне может подождать до следующего года…       — Нет, не может.       — Но…       — Это было моё решение, Казимир, — тут же осёк его Ливси строгим тоном. — Вы же не будете его оспаривать?       Костеги проглотил своё возмущение, хотя его худое лицо всё ещё было сморщено от оскорбления. Его только что поставили на место перед целой аудиторией младшекурсников, ударили по самому главному для него — по самолюбию. Пусть даже это и был архимаг Коллегии, которому он, конечно же, не мог противиться, но для Костеги подобное было непростительно.       Лектор опустил свой змеиный взгляд на девочку в великоватой ей чёрной мантии. Шаназ, не в силах выдержать взгляда, стыдливо убрала глаза в пол. Костеги резко ухмыльнулся.       — В таком случае я бы хотел лично убедиться, насколько этот ребёнок, как вы выразились, профессор Ливси, одарённый. Прошу.       Он показательно поклонился, расставив руки перед Шаназ, «приглашая» её в аудиторию, указал на свободную парту в дальнем углу. Девочка неуверенно зашла внутрь, держа в выпрямленных руках чернильницу и манускрипт. Под бдительным и осуждающим взором одногруппников, она прошла по всей аудитории до противоположного конца и села за парту.       — Не будьте с ней слишком строги, профессор, — продолжил Ливси. — Шаназ пережила немало потрясений за последние несколько дней.       — О, не переживайте, профессор, к ней будет особое отношение.       — Что ж, тогда, — он оглядел аудиторию ещё раз и, попрощавшись, кивнул. — Не буду отвлекать.       Тяжёлая дверь захлопнулась. Костеги демонстративно потёр уголки глаз пальцами, сжал переносицу и цокнул. Взоры всех остальных в аудитории были направленны на девочку в дальнем углу. Шаназ, словно не замечая остальных, поставила чернильницу на угол стола, открыла пустой манускрипт на первой странице.             — Ты хотя бы писать умеешь? — с насмешкой прошептал ей белобрысый юноша за соседней партой, за ним сразу же хихикнули остальные.       Шаназ только молча кивнула и взяла в руки перо. Жирная капля чернил упала на шершавый лист. Смешки усилились.       — О боже, — протянул Костеги, глянув на новоиспеченную студентку Коллегии.       Он раздражённо дёрнул головой, длинные серебристо-белые волосы, собранные в хвост, дёрнулись следом. Подбородок приподнялся, спина резко выпрямилась, и Костеги, встав в горделивую позу, вновь взглянул в раскрытый фолиант.       — Так, на чём мы…       Профессор попытался отыскать строчку, на которой его остановили пару минут назад.       — Имеющий силу маг может столкнуться с искушением применить силу против людей, манипулировать ими, подчинять своей воле.       Студенты тут же принялись писать. Шорох перьев снова наполнил зал. Но глаза Костеги то и дело поднимались, смотря в дальний угол зала. Он снова скривился и продолжил почти сразу:       — Важно помнить, что истинная сила заключается не в контроле, а в уважении… Нет, я так не могу.       Костеги показательно закрыл книгу и резкий хлопок разошёлся по аудитории. Все подняли взгляд на профессора, который наблюдал, как Шаназ продолжает писать, даже не подняв глаз.       — С чего вдруг тебя должны зачислять в обход остальных? — процедил он, делая несколько шагов вперёд. — Не посоветовавшись со мной? Я профессор! Я тринадцать лет преподаю здесь! А ты? Кто ты вообще такая?       Шаназ не сразу поняла, что обращаются к ней. Она повертела головой, увидела, как все, в том числе и учитель, смотрят на неё. Она вжалась в стул, но всё же нашла в себе уверенность ответить:       — Шаназ из Коломницы.       — Коломницы? Боже правый. Можно было догадаться по твоему внешнему виду оборванки. Мы теперь собираем всякое отребье по деревенским улицам?       Дети, будто получив разрешение, в голос засмеялись, а преподаватель не стал их затыкать.       — Ты хоть знаешь, где находишься? Ты хоть знаешь, чего стоит здесь учиться? — раздражённо продолжал Костеги, вымещая свою злость и обиду за унижение на ребёнка, — За какие такие особые способности тебя взяли посреди учебного года?       — Я… — запнулась она, испугавшись нагнетающего тона профессора Костеги, — Мой отец некромант, он учил меня.       — И чему же? Гадать на потрохах, предсказывать судьбу по куриным костям, делать отливки из воска и свинца?       — Я знаю… много трав. Чемерица, копытень, зверобой, полынь-трава, чертополох. Я… я умею запекать четверговую соль, делаю сама травяные настойки, а ещё мы с отцом следили за погостами и… Я помогала ему… с ритуалами. А ещё я…       — И что за ритуалы ты знаешь? — уточнил Костеги, грубо перебив её.       — Пентаграмма если встревожен, гексаграмма если неупокой, круг если… бесовство.       Злобная улыбка Костеги растеклась по его лицу ещё до того, как Шаназ закончила свою старую заученную ритуальную считалочку. Её это напугало, она снова вжалась в стул, с силой до крови закусила нижнюю губу.       — Первый курс, — торжественно объявил он, — перед нами настоящий деревенский некромант. С древними обрядами вместо ритуалов, с травничеством вместо алхимии и с ворожбой вместо магии. Тебе здесь не место, Шаназ из Коломницы. Здесь учатся быть настоящими магами, а не их подобием. Возвращайся в свою деревню, откуда вылезла. Мы закончили!       Все тут же стали вскакивать со своих мест. Только Шаназ продолжала боязно озираться по сторонам, не понимая что происходит. Через несколько секунд, Костеги громко продолжил, обращаясь ко всем:       — Всем задание — выучить всё, что мы записывали, эти вопросы будут на коллоквиуме в конце семестра. А нашей великой некромантке Шаназ к следующему семинару подготовить десятистраничное эссе на тему «Отличие магии от ворожбы». Все свободны.       Ученики рванули к выходу, стоило профессору Костеги выйти за дверь. Но Шаназ не торопилась. Слова высокого и ужасно самолюбивого учителя, сковали её и от обиды она не могла пошевелиться. Но девочка не могла позволить себе показывать страх и свою слабость, ведь она обещала отцу быть сильной.       Снаружи уже слышались смешки и громкие обсуждения её одногруппников. Они не уходили далеко, будто ждали, когда Шаназ выйдет в коридор. Она старалась держаться ближе к стене, надеясь, что её не заметят, прошмыгнула по коридору, но почти сразу же Шаназ окликнули:       — Эй, деревенщина! — сквозь зубы крикнул конопатый парень.       Шаназ резко обернулась. Обиду она старалась сдерживать, и, выпрямив спину, спокойно подошла к компании ребят. Они смерили девочку взглядом, довольно улыбнувшись.       — Профессор Костеги прав — деревенским здесь делать нечего, — вновь сказала конопатый юноша сильно шепелявя.       — Коломницы никакая не деревня! — тут же ответила Шаназ, — Это… это почти что город! У нас… церковь есть! И площадь… Это самое большое поселение по левому берегу Весены!       — Да что ты говоришь, — протянула девочка с вьющимися длинными чёрными волосами, выставив грудь вперёд, — Все знают, что Цвылевск самый большой город по левому берегу Весены. Я сама оттуда родом, а Коломницы обычное село.       Шаназ сжала зубы, но ничего не ответила, потому что сама не знала, правда это или нет. Уверенность черноволосой девочки пугала её.       — У твоей семьи там какое-то имение? — с надменной улыбкой спросила та. — Держите крепостных?       — У нас с отцом есть каменный дом, мы следим за погостами в…       — Дом? То есть, твои родители что — безземельные? Даже титула не имеют?       Она оглянулась по сторонам. Услышав это, остальные также улыбнулись.       — Да ты ещё и безродная.       — Мой отец закончил эту Коллегию! — оправдывалась Шаназ.       — Да? И где он сейчас? Носится по деревенским погостам? — посмеялся светловолосый юноша, оголив кривые зубы с выпирающими резцами, — Вот мой отец, Владмир Петреску, придворный некромант у самого лорда Вильярда Чёрного во Вресколесье, а твой отец — обычный деревенский ворожей.       — Замолчите! — огрызнулась Шаназ.       Но толпу молодых ребят это только веселило. Они окружили её и началаи наступать, припирая к стене. Шаназ ударилась спиной о холодный камень. Они, как звери, чувствующие запах страха, стали только сильнее на неё давить, почти касаясь.       — Ого! Посмотрите, что это у неё с глазами? — заметила черноволосая девочка. — Красные, как у беса.       — Ты бесовка? Ты бесовка, Шназ? — заржал, точно конь, белобрысый юноша.       — Моё имя Шаназ!       Шаназ попыталась вырваться, но ей перегородили дорогу телами. Они обступили её со всех сторон и стали тыкать пальцами, смеяться и громко обзывать.       — Бесовка!       — Ты деревенщина, Шаназ!       — Тебе не место здесь, недотёпа!       Шаназ зажмурилась, сдерживая подступающие слёзы, грубо растолкала их, протиснулась сквозь них и побежала вперёд по коридору.       Она бежала, не оборачиваясь, не замечая ничего вокруг. Бежала наобум, опустив голову, лишь бы убежать из этого места. Их смех, их вопли догоняли её. Грудь крепко сковали тиски от обиды, а к горлу уже подлез острый ком. Шаназ ненавидела это место — этих детей, этого профессора и всю эту Коллегию. Ей хотелось исчезнуть. Спрятаться так, чтобы никто не видел слёз, не видел, как дрожат губы, как подкашиваются ноги.       Она бежала, пока не врезалась в кого-то. Удар в чьё-то плечо выбил воздух из груди. Шаназ рухнула навзничь, ударившись задом о каменный пол.       Послышалось чьё-то виноватое ох.       — Ты в порядке? — спросил он.       Шаназ, ошеломлённая ударом, подняла взгляд. Виноватая улыбка, алый румянец под зелёными глазами. Юноша, старше её на пару лет, потрепал каштановые курчавые волосы. Он выглядел добродушно, как будто был единственным, кто совсем не хотел причинить ей зла.       — Извини, я совсем не заметил тебя. Ты не ушиблась?       Он протянул ей руку. Шаназ глядела на него, не до конца доверяя его наигранной или искренней доброте. Она попятилась назад от его раскрытой ладони, которая была чёрной от чернил. Юноша тоже заметил странные пятна и огляделся: его чернильница упала, а чернила размазались по руке и одежде.       — Так вот почему здесь все мантии чёрные, — посмеялся он.       Но как только он обернулся на девочку снова, её уже не было. Шаназ убежала.