Глава XXIII. Скованные одной цепью

      Солнце заливало изумрудные холмы, отблёскивало в тонких ручейках, скатывавшихся со склона к реке Холь-Гоннор, нагревало камень крепостных стен. За тяжёлыми дверьми собора время будто текло иначе. Внутри всегда было холоднее, чем снаружи. Холод жил здесь постоянно: он прятался в гранитных колоннах, поднимался от мраморных плит пола и медленно стекал по стенам вместе с бледным голубоватым светом.       Своды уходили высоко. Каменные рёбра арок переплетались над головами, словно ветви исполинского окаменевшего леса. Между ними поднимались узкие, вытянутые вверх, будто наконечник копья, витражи. Сквозь цветное стекло внутрь проникал свет, но даже он казался здесь холодным, почти зимним. Голубые, серебристые и белые пятна ложились на лица молящихся.       Лишь одна точка оставалась неизменной — окольцованный крест Промога, вытянутый над главным алтарём. В любое время дня, в любую погоду, в любой сезон луч света неизменно касался центра перекрестия. Споры современных архитекторов не утихали даже спустя столетия: как древним мастерам удалось добиться подобного. Каждый, кто бывал в промейской церкви, мог увидеть это чудо работы со стеклом и светом.       Из глубины собора доносился низкий, размеренный, лишённый всякой спешки голос священника. Он читал молитву, перебирая бузинные чётки после каждой строчки.       — Lux Promogi super nos descendat. Lux Promogi in cordibus nostris maneat.       Слова поднимались под своды и возвращались обратно многократным эхом. Камень подхватывал молитву и разносил её по всему храму.       Перед алтарём в несколько рядов на одном колене стояли рыцари.       Чёрные плащи тяжёлыми складками лежали на плитах пола, головы были склонены, глаза прикрыты, пальцы сцеплены в молитвенный замок. На лицах не дрожал ни один мускул, только губы шевелились, издавая едва слышный шёпот, повторяющий молитву.        Среди десятков одинаковых фигур лишь одна выбивалась из общего строя. Йорвен стоял в третьем ряду на колене, прижимаясь к полу почти с усилием. Брови его были сведены так сильно, что между ними пролегла глубокая складка. Глаза он зажмурил до боли, будто пытался силой погрузить себя во тьму. Пальцы сцепились в замок настолько крепко, что побелели. Напряжённые губы непрерывно шевелились в постоянном шёпоте.       — Lux Promogi super nos descendat…       Шёпот этот звучал громче всего вокруг. Йорвен пытался заглушить им братьев рядом, голос священника, даже собственные мысли. Слова молитвы он давно выучил наизусть — он повторял их сотни раз.       — Lux Promogi in cordibus nostris maneat…       В зале царило спокойствие. Рыцари слушали священника с умиротворёнными лицами. Они выглядели людьми, которые знали, зачем произносят эти слова, зачем находятся здесь.       — Quoniam misericors est Deus, — торжественно закончил священник. Он оторвал глаза от молитвенника, вложил чётки между страницами, закрыл книгу и приподнял ладони. - Amen.       Рыцари, как по команде, встали и стали сразу же выстраиваться в длинную очередь. Они подходили по одному и тут же склоняли головы.       — Святой отец, я согрешил.       Священник с лёгкой усталой улыбкой коснулся его плеча.       — Промог милосерден.       Он вложил юноше на язык просфору и поднёс к губам чашу с кагором. Рыцарь сделал глоток и тут же отошёл в сторону. На его место шагнул следующий.       — Святой отец, я согрешил.       — Промог милосерден.       Просфора. Вино. Шаг в сторону. Следующий.       Очередь двигалась быстро. Никто не задерживался, не разговаривал, даже не пытался в действительности отмолиться. Это было похоже не на церковное таинство, а на спешный, но хорошо организованный поток. Завтра часть этих людей вновь отправится за границу, а кто-то уже через неделю окажется под стрелами или копытами конницы. На войне не хватило бы жизни, чтобы выслушать все грехи.       Лица рыцарей сразу же озарялись облегчением, стоило им проглотить твёрдую просфору, смоченную вином, и взглянуть на крест.       Йорвен застыл, смотря на них, словно пытался понять, что происходит у них на душе. Словно сам пытался найти то же самое.       — Сын мой, — негромко окликнул его священник.       Йорвен резко обернулся. Он не заметил, как очередь уже дошла до него. Рука священника вытянулась к нему, приглашая. И только Йорвен сделал шаг, как ладонь грубо легла на его затылок, притягивая голову ближе, почти к груди пастыря.       — Святой отец, я согрешил, — сказал он машинально.       — Промог милосерден.       Прохладное безвкусное тесто легло на корень языка, и губ коснулся край чаши. Йорвен сделал глоток вина и отошёл в сторону.       Он поднял взгляд на крест и прислушался.       Йорвен смотрел на луч света в центре перекрестия и чувствовал лишь усталость. Он пытался вспомнить, когда молитва перестала быть разговором и превратилась в набор заученных звуков, когда слова о милости и замысле начали звучать чужими и далёкими. Ему казалось, что он стоит перед тем же крестом, слушает те же песнопения, повторяет те же жесты, но смысл, который когда-то наполнял всё вокруг, незаметно ушёл, оставив после себя лишь оболочку.       Йорвен смотрел на свет, пытаясь понять, когда всё исчезло.       Хромой шаг канцлера Ливси замедлял Йорвена, который то и дело пытался ускориться. Они шли вдоль крепостной стены неподалёку от тренировочной площадки. Со стороны слышались громкие приказы старшины, крики при тяжёлом ударе, лязг метала и хруст дерева. Юноша то и дело оглядывался в сторону, будто кого-то выглядывая, но на самом деле Йорвен не смотрел никуда.       — Как служба? — спросил Ливси.       Йорвен на секунду оторопел, но почти сразу же пришёл в себя и ответил, не задумываясь.       — Хорошо. Кормят здесь славно, не жалеют. Жалование платят вовремя. В город, если надо, съездить можно, но я почти не выбирался.       Он снова замолк и глянул себе под ноги. Ливси взглянул на него иначе — с волнением.       Йорвен избегал его взгляда. Смотрел на ноги, на стену впереди, на площадку — куда угодно, лишь бы не встретиться глазами. Будто боялся не осуждения, а собственных мыслей, которые слишком долго держал взаперти.       — Тебя что-то беспокоит, сынок? — спросил Ливси, заметив его смятение.       — Я…       Йорвен осёкся сразу, будто что-то сжало его горло, чтобы он не сказал это. Но он напрягся, сглотнув сухой ком.       — Что-то со мной не так… Не знаю, как сказать. Сколько бы я ни пытался, я так и не могу услышать Бога.       Ливси удивлённо вздёрнул брови.       — Бога никто не слышит. С чего бы тебе нужен был Его голос?       Йорвен усмехнулся, но в усмешке не было ни капли веселья.       — Потому что я устал искать ответы в пустоте.       Он впервые поднял взгляд, и Ливси увидел в нём не сомнение, а отчаяние.       — Как можно жить, так и не услышав ничего. Сколько молитв, сколько просьб, а в ответ тишина. Ради чего всё это? Зачем я живу?       Ливси не ответил сразу. Он понял, что проблема куда глубже, чем просто вопросы о бытие.       — Давно у тебя эти мысли? — спросил он аккуратно. — С тех пор, как вернулся с северного похода?       Йорвен покачал головой.       Они прошли ещё несколько шагов вдоль стены. Навстречу им пробежал оруженосец с охапкой тренировочных копий. Заметив рыцаря, он поспешно прижал их к груди и отступил к стене, пропуская обоих.       — Нет. Не после похода.       Он замолчал, погрузившись в себя. Ливси не торопил, только внимательно смотрел на задумчивого юношу, которому каждое слово давалось с трудом.       — Я долго убеждал себя, что это началось потом. Что всему виной война. Север. То, что я видел там.       Они остановились.       — В тот самый день, когда… Когда всё это началось. Я помню, как будто это было вчера… Оторванная рука Вивиан де Врей, судилище над Шаназ, её побег. Это произошло в тот вечер.       — Я понимаю, сынок, вас… многое связывало. Но столько времени минуло. Ты до сих пор скучаешь по ней?       — Дело вообще не в ней, Адреас, — раздражённо скривился Йорвен. — Пять лет прошло. Пять. Я уже забыл её голос, как она выглядит и вряд ли узнаю её сейчас. Нет, я не скучаю по Шаназ. Скорее, я скучаю по той жизни с ней, о которой мечтал. О доме, детях, семье… Мы хотели уехать, ради неё я вернулся в Коллегию. Я скучаю по человеку, которым был рядом с ней. Но в тот день всё внутри меня словно рухнуло. Ничего не осталось. Пустота.       Он взглянул на тренировочное поле: молодые солдаты с азартом сходились в учебных поединках, громко перекрикивались, смеялись после удачных ударов. Они рвались на войну, не зная ни запаха крови, ни долгих ночей среди мёртвых, ни того, как легко человек превращается в имя на поминальном списке.       — Да я и в поход пошёл, чтобы найти хоть что-то. Но только сильнее разочаровался.       Йорвен глубоко вздохнул и отвернулся.       — Когда я узнал, кто она, что она маг крови… Я боялся посмотреть ей в глаза. Если бы я только понял, если бы увидел раньше, этого бы не было. Ничего из этого бы не было.       — Ты не мог это предугадать.       — Мог. Оглядываясь назад, я каждый раз думаю, что мог бы сделать всё иначе.       Они миновали внутренний двор и поднялись по узкой каменной лестнице на крепостную стену. Ветер уносил шум тренировочного поля.       — Помните, когда она убежала, вы послали меня отыскать её и уговорить вернуться? Тогда я сказал, что не нашёл её. Я соврал.       Ливси не изменился в лице, только негромко ответил:       — Я знаю.       — Она была в башне. Собиралась сбегать. Она предложила мне уйти вместе с ней. Но я не видел в ней уже своей невесты. Не видел ту, которую любил. Не видел Шаназ. Передо мной стояло чудовище… Которого я испугался. И я ни за что не прощу себе, что отпустил её в тот вечер.       — Ты не должен был её останавливать, Йорвен. Ты должен был поговорить с ней, образумить, и ты попытался это сделать. А то, что она избрала иной путь… Только на её совести.       Йорвен не ответил. Он молчал. Смотрел на бескрайние просторы, которые открывались с холма аббатства Санкт-Пертос-Гоннор.       — Что с ней сейчас? С Шаназ? Вы что-нибудь слышали?       Ливси поджал губы и покачал головой, сделав вид, что не знает.       — Никаких. Полгода ни слуху, ни духу. Думаю, она бежала заграницу, или и вовсе…       Он замолчал резко, но Йорвен обернулся и спокойно продолжил за него:       — Мертва?       Ливси кивнул.       На мгновение между ними повисла тишина.       Странно, но от этой мысли у Йорвена не сжалось сердце, не дёрнулось внутри. Не стало легче тоже. Какая-то часть его всё это время ждала ответа, а теперь получила лишь ещё одну неизвестность.       — Может оно и к лучшему, — негромко сказал Ливси. — Мир бы не простил ей того, кем она является.       — А я до сих пор не знаю, простил ли её сам.       — Ты не должен о ней вспоминать, — сказал ему Ливси уже строже, не давая совет, а приказывая. — Шаназ уже в прошлом, и оно тебя никак не касается. Пора идти дальше.       Йорвен кивнул, хоть и не до конца верил в собственную искренность. Слишком долго он убеждал себя, что давно отпустил её, что всё забыл. Пять лет бежал от воспоминаний, от вопросов, от самого себя. И всё же стоило произнести её имя вслух, как внутри снова открылась старая рана.       — Господин канцлер, — послышалось из-за спины.       К ним подошёл один из солдат и, отдав честь, ровно продолжил:       — Великий магистр Сталль ожидает вас.       Ливси, секунду назад строгий и с тяжёлым взглядом, будто воспрял.       — Ну наконец-то, а то я думал, мы уже и не поговорим.       Канцлер повернулся и по-отечески потрепал Йорвена за затылок.       — А ты, смотри не раскисай. Ты всё-таки рыцарь.       Йорвен попытался улыбнуться. Ливси тут же торопливо двинулся вслед за солдатом, словно опаздывал на встречу, к которой давно готовился. Стоило канцлеру отойти достаточно далеко, как в груди Йорвена снова потянула тяжесть. Он глубоко вздохнул, поднял взгляд в небо, прикрыл глаза и прошептал:       — Lux Promogi super nos descendat…

***

      Под замком тянулся другой мир, никак не связанный с солнечными дворами. Здесь не было ни воздуха, ни света в привычном смысле, только сырость, тяжёлый дух плесени, копоти и старого железа. Узкие подземные ходы переплетались один с другим, ломались под острыми углами, расходились на слепые рукава, снова сходились, уходили вниз крутыми лестницами и так же внезапно выбрасывали к очередной развилке. Тот, кто оказался здесь впервые, мог плутать часами, выйти к оружейной, к сокровищнице или к пустому закутку, забитому бочками и ящиками.       Чем глубже уходил человек, тем сильнее становилось ощущение, будто замок наверху понемногу исчезает, а вместе с ним исчезает и всякая человеческая мера. На развилках сидели часовые, которые могли целый день смотреть только на тусклый фонарь, горящий яркой точкой где-то в полутьме.       Один из таких ходов заканчивался тюремным рукавом. Не смотря на, казалось, запертую слепую комнату, от множества щелей в стенах тянул сквозняк. За тяжёлой решёткой, тянувшейся вдоль стены, чернел ряд камер, почти все пустые, холодные, одинаковые, как могильные ячеи. На ледяном полу лежала только прелая солома, чашка для баланды, ведро для нужды. И только в одной камере, ближе к концу коридора, стоял на коленях заключённый, единственный живой человек во всём этом подземном мёртвом порядке.       Руки его были сцеплены за спиной и притянуты цепью к кольцу в стене так туго, что плечи казались вывернутыми назад. Один глаз у него почти совсем заплыл под тёмным синяком и открывался с трудом, губа была разбита, на щеке засохла буроватая корка крови, от раздутой скулы через всё лицо тянулась тень. Били его долго, без спешки, почти методично, чтобы причинить как можно больше боли, но и не убить. Но даже в этом виде он не напоминал сломленного пленника. Голова его была поднята чуть выше, чем следовало бы узнику в цепях, а в углу разбитого рта упрямо держалась издевательская улыбка, будто всё происходящее вокруг не унижало его, а только давало новый повод для насмешки.       — Моё имя Майрон! Майрон Волчий! Слышите меня, с-суки?!       Его надорванный голос исчез в глубине коридоров.       Никто не отозвался.       Майрон раз за разом выкрикивал своё имя, напоминая о себе, словно боялся, что его забудут. Заслышав шаги в коридоре, он не дёрнулся и не попытался выпрямиться, только медленно повернул голову на звук, прищурил здоровый глаз и чуть шире растянул губы, показывая на зубах тёмный след запёкшейся крови.       Стражник достал из-за пояса толстую связку ключей и отварил решётчатую дверь. Ржавые петли провернулись с пронзительным скрипом. Стражник, не смотря в сторону Майрона, уверенным шагом приблизился к его камере.       — Benim dich zühtec vor dem Magister, Gun, — сказал строго тюремщик.       Майрон покривился, не поняв ни слова.       — Говори по-человечески, может тогда и сделаю, что ты от меня хочешь.       В комнату вошёл мужчина. Высокая фигура приближалась, подол чёрного плаща тащился за его неторопливыми шагами.       — Daz wil ich nû selbe tuon, — спокойно сказал Сталль.       Тюремщик отошёл в сторону, пропуская магистра в камеру. Убрав руки за спину, Сталль шагнул внутрь и посмотрел на заключённого. Майрон взглянул снизу вверх и ухмыльнулся.       — Я хочу задать тебе вопросы, — с заметным акцентом сказал Сталль по-гданьски, — Отвечай да или нет.       Заплывший глаз Майрона приоткрылся шире.       — Твою мать, — усмехнулся он. — Я думал, уже не услышу родную речь. Кто учил? Беззубая гданьская шлюха?       Тюремщик сразу же шагнул вперёд, но Сталль остановил его коротким движением руки.       — Es ist guot.       Майрон, глядя на стражника, дёрнулся, провоцируя, но мужчина не отреагировал, только смерил узника холодным пренебрежительным взглядом.       — Только да или нет, ты понял меня? — повторил Сталль.       — Можешь ещё раз? А то нихрена разобрать не могу, чё ты несёшь?       Сталль обернулся к тюремщику и коротко кивнул. Удар под дых пришёл резко, неожиданно, так, что Майрон, казалось, едва не задохнулся.       Неожиданно за тяжёлыми вздохами, послышался смех.       — Теперь, кажется, понял, — сквозь улыбку прохрипел Майрон, откашливаясь, и чуть было не завалился на бок. — Но ты слишком туп, если считаешь, что парочка тумаков заставят меня говорить. Хрен тебе, а не мой отряд. Можете пытать, можете голодом морить, да хоть убейте. Я ни слова не скажу. Я не предам своих людей.       Сталль присел перед ним на корточки, но даже так он был почти на голову выше Майрона. Из-под плаща появилась жёлтая потрёпанная листовка. На грубой бумаге была изображена черноволосая девушка. Над головой тянулась надпись: «Sanguis Diaboli».       — Ты знаешь эту девушку? — спросил Сталль.       Улыбка Майрона медленно превратилась в злой оскал, а взгляд стал тяжёлым.       — Первый раз вижу, — ответил он, смотря Сталлю прямо в глаза.       Сталль устало вздохнул и понялся на ноги.       — У меня нет времени возится с тобой, поэтому давай поговорим на чистоту. Я знаю кто ты. Ты houbetman наёмного отряда «Южная стая». Точнее, был. Этот отряд разбит орденом Железного Алема. Ты думал, что война за горы будет лёгкой, что никто не будет сопротивляться, но от тех трёхсот копий, кого ты тащил в бой, остались лишь крохи. И ты здесь именно по этой причине.       Сталль говорил это так, будто зачитывает отчёт разведки. Он медленно прошёлся вдоль решётки, не сводя взгляда с Майрона.       Сам Майрон молчал.       — Но этот отряд меня не интересует. Куда больше меня интересует другое твоё лицо. Я знаю, что тебя называют верховным жрецом Круга. И что твои соратники не поддержали тебя в твоей сомнительной abenteuer на совете шесть месяцев назад. Для них представить девчонку было важнее судьбы твоих земель. Они бросили тебя на растерзание, и ради чего?       Он остановился напротив. Майрон не поднял головы, но каждое слово словно ложилось на уже знакомые раны. Сталль говорил не наугад: он знал имена, знал решения, знал то, что должно было оставаться внутри Круга.       Он слегка наклонился вперёд, внимательно всматриваясь в лицо Майрона, ожидая увидеть там трещину.       — Так зачем защищать тех, кто предал? — совсем иначе спросил он. — Разве не они голосовали за то, чтобы отправить тебя без помощи? Из-за них ты стоишь передо мной на коленях. Почему ты сопротивляешься, когда я хочу помочь?       — Чем ты мне можешь помочь? — зло усмехнулся Майрон.       — Твои liute залегли в пещерах к востоку от поселения Караховка. Среди них есть твой сын и жена, так ведь?       Майрон тут же поднял взгляд, а Сталль получил то, чего добивался — теперь его слушали внимательно.       — Не я один знаю, где они прячутся. У них осталось мало времени. Через два дня орден Железного Алема убьёт всех, они не успеют уйти. Но я могу сказать, дать приказ, и они отступят.       Сталль наклонился и тихо добавил:       — Я отпущу тебя к твоей семье, даю слово. Но мне нужно, чтобы ты ответил на мой вопрос.       Он снова поднял листовку.       — Ты знаешь эту девушку?       Майрон не ответил сразу. Он смотрел на листовку, словно видел не лицо девушки, а лица своих людей, которые сейчас сидят в ожидании конца. Сталль был прав: предателями оказались не те, кого объявили врагами, а те, кто отвернулся, и девушка с плаката была среди них.       — Да, — наконец ответил он.       Сталль удивился, но виду не подал.       — Это новая восьмая жрица?       — Да.       — Она маг крови? — спросил он с едва заметным возбуждением в голосе.       И Майрон это услышал. Он внимательно посмотрел на магистра, задержав взгляд чуть дольше, чем прежде. Холодная маска оставалась на месте, однако за ней вдруг проступило нечто личное.       — Ты боишься её? — неожиданно спросил он.       Сталль остался неподвижным, но зрачки едва заметно расширились. Майрон, как волк, почуявший кровь, уловил и этот страх.       — Боишься, — кивнул он. — И правильно делаешь. Она не просто маг крови. Она демон. Настоящее чудовище. Я видел её, видел эту магию в живую. И то, что я увидел, было страшнее чего угодно, что я встречал на войне. Она вырежет сотню твоих солдат и глазом не моргнёт. Если хочешь её убить, готовься к потерям, которые не видел ни на одном своём походе. Мой тебе совет — даже не пытайся до неё добраться.       Сталль выслушал всё, но ничего не ответил — он лишь выпрямился, развернулся, коротко кивнул тюремщику и, сложив руки за спиной, направился к выходу из камеры.       — Эй! — резко крикнул Майрон ему в спину. — Я сказал, что ты хотел. Ты дал слово!       Сталль обернулся и непонимающе взглянул на узника.       — Слово? Какое я дал слово?       — Ты сказал, что отдашь приказ, — злобно прошипел Майрон. — Что спасёшь мою семью! Ты обещал!       Магистр медленно развернулся.       — Я дал обещание отпустить тебя к твоей семье. Но я не обещал, что буду кого-то спасать.       — Что это, мать твою, значит?! — прошипел Майрон и дёрнулся. Цепи за его спиной зазвенели, не давая ему двинуться с места.       — Орден Железного Алема нашёл твой отряд в пещерах к востоку от поселения Караховка. Два дня назад они убили всех за одну ночь.       Майрон замер. На мгновение ему показалось, что он ослышался. Он надеялся, что ослышался. В глазах мелькнуло недоверие, а затем тревога, которую он уже не смог скрыть. Сталль, заметив это, холодно добавил:       — Я отпущу тебя, чтобы ты смог похоронить своих родных, как подобает.       — Ах ты сукин сын! — закричал Майрон.       Он тут же сорвался с места. Как разъярённый пёс, он начал натягивать цепь за спиной и бросаться вперёд. Но ничего не получалось.        — Сука! Я убью тебя!       Он дёргался, что было сил. Слюна на губах вспенилась и брызгала у ног Сталля. Казалось, ещё немного и Майрон доберётся до него. Вывернет себе кисти, сломает руки, но вырвется из цепей и зубами вгрызётся ему в глотку.       — Слышишь, мразь?! Я убью тебя!       Но магистр Сталль уже не слушал его. Он ушёл.       К камере тут же подбежали ещё двое стражников и за спиной Сталля послышались тупые удары и ещё больше злобных выкриков.       — Убедились? — спросил Ливси, как только Сталль показался из-за угла. — Теперь мы можем обсудить это?       Сталль не торопился отвечать, всё ещё обдумывал слова Майрона. Он бросил на Ливси косой взгляд.       — Не могу понять только одного: как император и архиепископ допустили, что в Арксане растёт новая Мазура.       — Они боятся. Их можно понять — на кону хрупкое равновесие всей империи. Один неверный шаг и мятежи вспыхнут везде.       — И вы решили, что я настолько легкомыслен, что совершу эту ошибку?       — Ни в коем случае, магистр. За своими страхами они не видят реальной угрозы, которая нависла над всеми нами. Но вы не так глупы и понимаете, что если не рисковать сейчас, эти действия будут стоить куда дороже. Вы уже не раз доказывали, что иногда работают только самые радикальные решения.       Магистр нахмурился, но коротко кивнул, признавая, что спорить с этим было трудно.       — А что если гуны только и ждут этого?       — Я об этом уже позаботился, — тут же уверил Ливси. — Юг не восстанет, если вы захватите её.       — Захватить? — с отвращением переспросил Сталль. — Я не буду её захватывать. Я её убью, как и должен убить любого демона.       — Магичка крови нужна нам живой…       Сталль шагнул на него, став почти в упор.       — У вас было пять лет, чтобы схватить её, канцлер, — холодно произнёс он, глядя в глаза. — Время вышло. Теперь я буду решать, что делать с ведьмой.       Ливси невольно подался назад, но пытался сохранять строгость и уверенность даже под давлением магистра.       — Только так, мы сможем сохранить мир, — перейдя на полушёпот ответил Ливси. — Убейте её и получите труп ещё одного мага крови. Схватите её, придайте правосудию и казните — станете для всех тем, кто спас империю от новой эпохи Крови и Пламени.       Ливси знал: сейчас важно было только одно — чтобы магистр согласился взять её живой. Всё остальное можно будет решить позже.       Сталль молча, не отрывая взгляда, протяжно выдохнул через нос и смерил собеседника. По спине канцлера пробежал холод.       — Надеюсь, вы знаете, что делаете, канцлер Ливси, потому что иначе отвечать вы будете уже не перед советом архиепископата, а лично передо мной.       Инквизитор обернулся и коротким движением пальцев подозвал к себе одного из своих людей.       — Сообщи маршалу Овелю, что поход на север отменяется. Мы отправляемся на юг.       Юноша растеряно взглянул на магистра и с его губ сорвался единственный вопрос:       — Куда?       Сталль уверенно шагнул вперёд и дёрнул рукой, накидывая спавший плащ на плечо.       — В Чернотопье.