Часть 33 Вслушиваясь в темноту

Кожа мешка грубая. Каждый удар отзывается тупой болью в костяшках. Раз. Еще. Справа. Короткий прямой. Нарочно не надел перчатки. Сейчас нужно чувствовать разбитые суставы, хоть что-то реальное, способное заглушить шум в голове. Во рту — вкус крови. Прикусил губу и не заметил. «Ты другой. Совсем не эгоист…» Корпус вперед, удар наотмашь, слишком сильно. Стокилограммовый снаряд отлетает в сторону, цепь под потолком надсадно скрипит. В нос бьет запах железа: на правой руке лопнула кожа. «Ко мне никто никогда не относился по-доброму… кроме тебя». — Дрянь, — выдох вместе с горячим, соленым воздухом. Мерзкое чувство, намертво вросшее в подкорку. Офицер, пилот, мужик, привыкший верить собственному отражению в зеркале… Где теперь этот внутренний стержень? Согнулся. Сплавился от одного взгляда заплаканных девчоночьих глаз. Стыдоба. Набирает обороты рваный ритм. Чаще удары, злее. Огнём горят мышцы плеч, глаза заливает едкий пот, щиплет, мешает смотрть, плевать, бью без остановки. Выбить надо, выколотить из себя эту глупую, чужую «нежность», как выбивают столетнюю пыль из старого, грязного ковра. И откуда только взялась на мою голову? Ходячая катастрофа, а не девчонка. Своими же руками совершила подлость, мелкую, мерзкую пакость. Окажись на месте Нины любая другая, вызвала бы только брезгливость да мгновенное желание вымыть с мылом руки. Но Нина… Обрывается серия. Замираю, прижавшись лбом к скользкой коже мешка. «Я не ожидала, что ты можешь отнестись ко мне так. Быть таким…» — Каким «таким», Нина? — хрипло рычу. Словно спорю с этим воображаемым, въевшимся в память голосом. Ни черта она обо мне не знает. Увидела благородного героя, который кинулся спасать, когда облилась кипятком, привез домой, даже мысли не допуская, что эта святая девочка может по уши быть в грязи. А когда узнал правду, что сделал? Сдал брату? Нет. Молча принял её сторону и пообещал хранить тайну. Наотмашь, с плеча — ещё один бешеный удар. Стискиваю зубы в ярости. К чертям разнести хочется не этот кожаный мешок, а весь зал, мать его, до самого основания. Хотя спортзал при чём… Тяжелая груша долетает до стены и бумерангом несется обратно. Ловлю её предплечьем, сдирая остатки кожи. — Сука, — глухой стон сквозь зубы. И непонятно уже, на кого больше злости, на Нину или на самого себя. Да и на неё-то за что? Разве она виновата в моём состоянии? Нет, сам выбрал. Сам себя в это втянул, размяк, дал вить веревки… Стоп. Внутри аж полыхнуло от ярости. Только не со мной. Не слабак, не подкаблучник, чтобы вестись на смазливую морду. Просто пожалел. Ну да, обычная мужская жалость, ничего больше. Ведь если убрать весь этот блеск, кто она? Великая актриса, звезда с миллионными контрактами, перед которой толпа падает ниц. А для высшего общества — пустое место. Девчонка сомнительного поведения, торгующая лицом и телом на экране ради развлечения господ. Аристократы презирают лицедеев, сколько бы нулей ни было на их счетах. То ли дело Анастасия. Скромная, высокомерная Настька. Вот там — порода, статус, леди из вышего света по праву рождения. Ей не нужно ничего доказывать, всё уже дано. И Нину эта разница жгла заживо. Корёжила с самого детства, сначала от наглого пренебрежения этой малолетней княжны, теперь от осознания, что до её уровня всё равно не дотянуться. Для плебса Нина — богиня. Для таких, как Оболенские — прислуга. Потому и не высадил её из машины, когда узнал. Потому принял правду. Слишком хорошо, до тошноты, до ломоты в костях известно это чувство, когда тебя мешают с грязью, пренебрегают и считают вторым сортом те, кто числится «первым» по чистоте крови. Замираю. Тыльной стороной ладони вытираю пот со лба. Сбитая на костяшках кожа противно ноет — ерунда, давно привык не обращать внимания. Эх, Нина, Нина… Какого же ты обо мне мнения? Святого во мне увидела? Бескорыстного рыцаря, готового по первому зову броситься на защиту уязвимой, плачущей девочки? Или, думаешь, подкаблучник? Стоит показать слезы, и я приползу к твоим ногам? Губы сводит горькая усмешка. Ведь наверняка решила, что я — очередной фанат из толпы. Влюбился, размяк, превратился в доброго простака. Знала бы ты правду, Нина. Знала бы, какой я на самом деле и на что способен. Каким был ещё два месяца назад. Как плевать мне было на чужие чувства. Как умел с одного захода сломать девчонке вечер и растоптать самооценку. В уши ввинчиваются стоны Лизы. Той самой ночью в «Форде». Ноздри обжигает фантомный запах её резких, цветочных духов. К горлу мгновенно подкатывает тяжелая, неуправляемая волна тошноты. С трудом сглатываю горькую слюну, подавляя спазм. Рановато ломаться. А ведь тогда, в тесноте салона, это казалось просто классным вечером. Смазливая, аппетитная девка рядом, крепкая, плотная, из тех, у кого есть за что подержаться. Возбуждение накрыло такое, что дышать было нечем. В глазах темнело, сидел на грани, едва сдерживался. Не прояви она инициативу первой, точно пришлось бы высаживать посреди трассы под предлогом срочного форс-мажора и лететь к Норе. Силой бы не взял, границы знаю, не насильник. Но крышу рвало знатно. И ведь шикарно всё прошло в процессе. Тело у неё податливое, отзывчивое, хоть и заезженное неумелыми парнями. Принимала ласки потрясающе, сама не умея ничего. И казалось ведь — всё правильно сделал. Выложился на сто процентов, три раза довел до финала, о себе вообще не думал, только бы ей кайф доставить. А она обиделась. Пропала с радаров, забилась в угол, а перед этим… перед этим смотрела на меня затравленным волком. Вспоминаю эти подробности, и желудок сводит от омерзения. Неужели мне это искренне нравилось? Да, чёрт возьми. Удовольствие тогда было бешеным. А сейчас такое отвращение, что натурально выворачивает наизнанку. Видишь, Нина, какой из меня герой? Творю дичь на автопилоте и даже не понимаю, почему бабы потом меня ненавидят. Интересно, что бы ты сделала, окажись свидетелем той сцены в машине? Возненавидела бы? Прокляла? Разлетелся бы в щепки твой выдуманный образ идеального офицера? Даже смешно становится от этой мысли. Смешно и жутко. Резкий разворот, и в грушу летит последний, финальный удар. Кожа на разбитых костяшках лопается окончательно, обжигая руку острой, сухой вспышкой. Отлично. Боль — это понятно. Это контроль. Шаг к скамье, беру влажное полотенце. Яростно стираю с лица пот вперемешку с кровью с губы.

***

В ушах всё еще звучит ритмичный стук. Избитая груша медленно качается на цепи. Тупо пялюсь на неё, пытаясь поймать смутную, ускользающую мысль. Эдвард… Полотенце летит на скамью. Иду в душевую, и напор горячей воды бьёт по затылку, стекает по лопаткам, обжигает содранную в мясо кожу. Едва это замечаю. Внутри всё горит от едкого стыда. Всерьез ведь подумал на брата. На единственного, блин, близкого человека, которого узнал-то всего два года назад. Готов был с ходу записать его в подонки. С силой тру лицо, размазывая мыло по коже. Подсознательно ведь выстроил логику: Эдвард играет против Нины, Эдвард подставил её в этой грязной истории с Настей. Назначил брата виноватым просто на раз-два. — Идиот, — хриплый шепот тонет в шуме льющейся воды. На кафель капает розовая от крови пена. Как легко переклинило башку. Хватило одного испуганного взгляда Нины, этих её подрагивающих пальцев, и всё, поплыл. Повёлся на образ хрупкой, невинной жертвы. Да так, что готов был родного брата мысленно с дерьмом смешать, лишь бы её оправдать. Поверить, что она чистая, а вокруг неё — заговор. Баран. Обычный ведомый баран. Смываю мыло, чувствуя, как пар забивает лёгкие. Воздуха чертовски мало. Надо остыть. Рычаг смесителя — до упора влево, и обрушивается ледяной, хлёсткий поток. Тело мгновенно передёргивает судорогой, зубы сжимаются до скрежета. Помогает. Отрезвляет. Нельзя появиться перед Ниной потным, растрёпанным, со злым лицом. Нельзя выдавать раздрай. Появление должно быть безупречным. Выключаю воду, вытираюсь. Надеваю чистую рубашку. На часах ровно семь вечера. Привычная броня вроде бы на месте. Не дай бог эта девчонка заметит, какой хаос творится у меня внутри. Увидит, как гнётся и трещит по швам всё, на чём держалась жизнь без малого тридцать лет. В восемь вечера буду у её двери. Без вариантов. И даже не потому, что хочется. Просто если не увидеть её сегодня, завтра в кабине истребителя делать нечего. Приборная панель поплывёт перед глазами. С такой кашей в голове поднимать машину в небо — верная смерть. И самое паршивое, что при мысли о предстоящей встрече, внутри начинает сладко ныть.

В спорткомплексе дышать уже нечем. Выхожу на улицу, жадно хватая ртом свежий воздух с запахом моря и лилий, но даже он не помогает — шум в голове никуда не делся. Падаю на сиденье, захлопываю дверь, и внутри всё переворачивается. Её духи. Нина сидела здесь сегодня днем, а этот запах до сих пор не выветрился, как будто впитался в обивку. Чёрт. Внизу живота приятно тянет от этого запаха. И как теперь делать вид, что я его не чувствую? Поворот ключа, переключение передачи, и машина срывается на загородную трассу. Скорость как на разбеге, асфальт уходит под капот ровной лентой. Стараюсь не обращать внимание на накатывающее возбуждение от мыслей о ней. На КПП кантри-клуба приходится гасить газ. Охранник узнаёт машину, молча задирает шлагбаум. Прохожу точку контроля. Вокруг — эти аккуратные элитные коробки коттеджей, вековые сосны и сытая тишина. Только шины шуршат по идеальному покрытию. Тридцать минут запаса — это слишком рано. Нечего маячить в створе окон Нины и светиться перед охраной. Сворачиваю на полутёмную гостевую парковку чуть в стороне. Глушу мотор. Руки по-прежнему намертво сведены на руле. Пальцы будто приварились к ободу, и я просто не могу заставить себя открыть дверь и покинуть этот чёртов борт. Не должен был сюда ехать. Вообще не должен был. Какого чёрта я к ней лезу? Зачем я ей сдался, да и она мне? Просто клиника какая-то, обоим это всё не нужно. Нина сейчас наверняка занята своими делами и обо мне даже не думает. А я сижу здесь как пацан, каждые две минуты проверяя часы на панели. Тянет к этому дому так, что челюсти сводит, и сделать с собой ничего не могу. К горлу подступает душная злость на самого себя. Навязался на её голову, караулю тут под соснами. Она, небось, сидит там и раздражается, что я ломаю её планы. Хватит. Пора завязывать с этим непонятным статусом. Какая, к чёрту, дружба. Мы совершенно разные. Надо просто поставить точку. Прямо сейчас зайду и спрошу в лоб: нужно ей всё это или нет? Навязываться и давить не собираюсь. Если она просто стесняется меня послать — отлично, облегчу задачу. Достаю из кармана телефон. Зачем-то открываю переписку, тупо глядя на её имя. Внутри всё горит от желания написать, что я уже здесь. Набираю три слова: «Я приехал. Жду». Нажимаю «отправить». И в эту же секунду система выдаёт сбой. Ни одна галочка под текстом не загорается. Вместо привычного аватара на экране проступает пустой серый кружок. Статус: «была давно». Заблокирован. Воздух в салоне разом заканчивается. В груди прокручивается ржавый нож, лишая возможности сделать вдох, а следом накатывает такая дикая, бешеная волна ярости, что пальцы сводит судорогой. Корпус смартфона хрустит в ладони, готовый лопнуть. Меня не просто выставили за дверь. Меня вычеркнули одним ленивым движением пальца, как навязчивого сталкера. Обманули, заставили предать брата, растоптали гордость и выбросили. Рука на чистых рефлексах дёргается к замку зажигания. Завести. Сдать назад. Вылететь через этот чёртов КПП, рвануть по трассе в город и никогда больше не вспоминать этот адрес. Хватит. Поиграли в дружбу между простым парнем и элитной девочкой, пора и честь знать. Навязался на её голову, придурок. Я уже зажимаю пальцами металл ключа, готовый рвануть руль, но в этот момент внутри щёлкает тумблер. Злость никуда не уходит, она по-прежнему клокочет в горле, но сквозь неё внезапно пробивается чужой, ледяной сигнал. Словно сирена об отказе двигателей перед самым взлётом. Стоп. Что-то здесь не так. Не просто кажется. По-настоящему не так. Я не вижу логики в поступке Нины. Она слишком серьёзная для подобных подростковых поступков. Да, как выяснилось, она умеет плести интриги и вести тонкую игру. Но устраивать демонстративный бан за полчаса до встречи? Нет. Это не её стиль. Мы ведь договорились. Нина согласилась, и по её глазам я видел, что она сама хотела этой встречи не меньше моего. А потом вдруг — блок. Без объяснений. Без единого слова. Хмурюсь. Если бы я ей надоел, если бы она действительно решила, что больше не хочет меня видеть, всё было бы гораздо проще. Нина сказала бы об этом прямо. Скинула бы сообщение «не приезжай». В конце концов, приказала бы охране на КПП развернуть мою машину. Но сначала подтвердить встречу, а потом банить за тридцать минут до неё? Бред. Здесь что-то другое. Внутри становится всё холоднее. Это чувство мне слишком хорошо знакомо. Так иногда бывает в небе. Все приборы ещё показывают норму. Всё выглядит исправным. Но где-то глубоко уже рождается мерзкое ощущение надвигающейся неполадки. Ты ещё не знаешь, в чём именно отказ, но уверен, что он есть. Сейчас то же самое. Что-то произошло. И произошло за те несколько часов, пока мы не виделись. Смотрю через лобовое стекло на её дом. Нет, не верю во внезапную обиду. Не верю, что она просто передумала. Нина не стала бы убегать от разговора. Значит, случился форс-мажор. Конечно, я могу сейчас развернуться и уехать. Сделать вид, что всё понял. Сбежать, как последний трус. Но это не моё. Терпеть не могу недосказанность и незавершённые разговоры. Мне нужно узнать правду. Посмотреть ей в глаза. Услышать всё от неё самой. Если Нина действительно больше не хочет меня видеть, пусть скажет это лично. Объяснит, с чего вдруг её так переклинило. Пока не услышу от неё — не поверю ни в какие блокировки. А если реально достал, больше она меня не увидит. Обещаю. Да, неприятно. Даже унизительно. Чувствую себя полным кретином. Но уехать сейчас не могу. Сую телефон в карман, резко толкаю дверь и выхожу из машины. Вечерняя прохлада немного отрезвляет. Быстро иду к воротам и чувствую, как внутри всё неприятно скручивается. Чёрт. Что за херню я вообще творю? Шаг, ещё шаг. Чем ближе дом, тем сильнее подмывает развернуться. Нормальный человек именно так бы и сделал. Тебя забанили — прямее намёка не придумаешь. А я всё равно пру вперёд, как последний придурок. Со стороны это выглядит откровенно жалко, и самое мерзкое, что я сам это понимаю. Раньше со мной такого дерьма не случалось. Никогда. Не хочет общаться — ладно. Не хочет видеть — её право. Развернулся и ушёл. Почему сейчас по-другому? Раздражённо выдыхаю через зубы. Всё. Поздно сдавать назад. Хватаюсь за металлическую ручку, и калитка легко, бесшумно поддаётся. На секунду застываю, не выпуская металл из пальцев. Открыто? Странно. Ладно, не время рассуждать, надо всё выяснить. Толкаю створку, прохожу внутрь и шагаю по дорожке. Под ногами хрустит гравий, но этот звук обрывается слишком быстро, словно его мгновенно впитывает мёртвая тишина. Сад выглядит как обычно, но пространство вокруг дома кажется сплющенным, лишенным объёма. Ветви деревьев не шевелятся, застыв тяжёлыми угольными контурами на фоне темнеющего неба, и между ними нет ни единого движения, ни пролетевшей птицы, ни шелеста листьев. Воздух кажется слишком неподвижным и густым, как будто его заперли в стеклянном кубе. Привычный мир на глазах теряет глубину, превращаясь в бутафорию, сквозь которую приходится буквально продираться. Хватит накручивать. Двигайся к цели. Плевать на блокировку. Плевать на уязвлённую гордость. Если Нина сейчас выйдет и пошлёт меня, я переживу. Сейчас беспокоит совсем другое. С каждым шагом эта буржуйская коробка кажется всё более мёртвой. Окна абсолютно темные, не горит ни один плафон, хотя, по идее, Нина ждала меня. Ни звука телевизора, ни лая соседских собак, ни шума ветра. Оглушительный, вакуумный покой. Кожа на затылке стягивается от нехорошего предчувствия. Ускоряю шаг, почти взлетаю на крыльцо и до упора вдавливаю кнопку звонка. В глубине дома раздаётся короткая трель, и тишина смыкается обратно. Жду пять секунд. Десять. Звоню снова, удерживая палец на пластике. Ничего. Ни шагов, ни шороха одежды, ни голоса. — Нина! — бью ладонью в плотное дерево створки. Ответа нет. Стук глухо отдаётся пустотой. Сердце срывается на форсаж, больно ударяя в рёбра. Адреналин мгновенно выжигает остатки усталости. На автомате хватаюсь за массивную дверную ручку и давлю вниз. Жду сопротивления металла, жду, что придётся вышибать этот чёртов замок плечом. Но ручка мягко уходит до упора, и тяжёлая дубовая дверь бесшумно подаётся. Внутри меня всё мгновенно замирает. Какого чёрта? Она всегда запирает дом, лишь бы назойливые фанаты не проникли. А тут — заходи кто хочет. Переступаю порог, всматриваясь в непроглядную темень коридора. Лёгкие перехватывает странным спазмом. В помещении тихо гудит климат-контроль, прокачивая прохладный воздух, который внезапно кажется чужим, удушливым. Слишком сухим, до першения в горле, словно только что на полную мощность врубили обогрев или… выжгли весь кислород. Улавливаю едва заметный привкус… Химия? Лекарства? Чужой парфюм? Мозг не успевает идентифицировать этот след, но инстинкты уже орут об опасности. На лбу выступает холодный пот. Пальцы немеют, а желудок скручивает тугим узлом от животной паники за неё. С Ниной что-то случилось. В этом доме прямо сейчас происходит какой-то ад, а я стою на пороге вслепую. — Нина? — зову негромко, хрипло, вслушиваясь в давящую темноту.