Часть 32 Цена уязвимости

Какого чёрта я это сказала? Зачем, зачем, зачем? Наверное, у меня сейчас горят уши. Или вся голова полыхает, как дурацкая новогодняя гирлянда. Какая же я идиотка. С такой силой стискиваю ладони в кулаки, что ногти до крови впиваются в кожу. Теперь Артур знает. Знает, какая я на самом деле. Не та идеальная Нина, которая умеет красиво улыбаться в камеры и держать спину так, будто ей море по колено. А настоящая. Испорченная. Жалкая. Хуже любых слов давит его молчание. Хоть разозлился бы. Или засмеялся. Покрутил пальцем у виска. Всё лучше, чем никакой реакции. Я даже не смотрю на него, не могу. Но кожей чувствую, как Артур прямо сейчас складывает пазл в голове: «А, вот почему она психует. Вот почему врёт, притворяется». — В каком смысле спас? — голос звучит откуда-то издалека. Всё, Нина, хватит. Надо съезжать с темы. Немедленно. Натягиваю на лицо свою лучшую, отрепетированную улыбку и поворачиваюсь к нему. И натыкаюсь на его глаза. Зрачки расширены так, что радужки почти не видно. Два чёрных омута. И там… нет брезгливости. Там плавится такой жар, что меня буквально обжигает. И я вру. Горло пересохло, но заставляю себя выдать неестественно бодрый, фальшивый смешок: — А, да не бери в голову! — выпаливаю, и голос звучит неестественно бодро, почти звонко. Сама себя не узнаю. Коротко смеюсь, слишком громко, слишком фальшиво, но уже не остановиться. — Один конченый торчок напал, хотел сумку забрать, ну и… там вообще всё по глупости вышло. Эдвард, к счастью, рядом оказался. Знаешь же этих наркоманов, они совсем отморозки, за дозу мать родную продадут. Неадекваты полные, даже вспоминать смешно. — Это… серьёзно? — спрашивает Артур. Голос хриплый, непривычный. Отвожу взгляд. Смотреть на него сейчас выше моих сил: Артур мгновенно считает фальшь. А я лгу. И он, кажется, видит это насквозь. — Да брось, Артур, — чеканю слишком ровно, сухо, почти отрезая каждое слово. — Старые глупости. Было и прошло. Я уже и не помню толком. Так… очередная ерунда. Ерунда, которая послушно возвращается в мои сны каждый месяц, заставляя до сих пор вздрагивать от любого резкого звука. Но мою слабость он не увидит. Жалость я презираю всем сердцем. Надолго замолкнув, Артур уходит в себя, переваривая услышанное. А я беззвучно молюсь, чтобы он не догадался, насколько близко этот «торчок» был связан со мной на самом деле. Намного ближе, чем дозволено знать кому бы то ни было. Наконец, он тихо спрашивает. — С Эдвардом ты чувствуешь себя в безопасности, да? Наотмашь, прямо под дых бьет этот тихий вопрос. На секунду замерев, я бросаю на Артура короткий, предельно настороженный взгляд. Зачем спрашивает об этом именно сейчас? — Наверное, — едва слышно шепчу я. И это чистая правда. Эдвард действительно всегда приходил на помощь, вытаскивая меня из любого ада. А Артура тогда даже не существовало в моей жизни. Но почему же меня так колотит от одного этого сравнения? — Он всегда умел решать мои проблемы, — добавляю я, пытаясь вернуть голосу прежнюю твердость. Предательски дрожащие пальцы я спешно прячу в рукава. Хватит. Надо немедленно взять себя в руки. С тем прошлым я давно покончила. — Спасибо, что сказала, — доносится глухой голос Артура. Вцепившись взглядом в лобовое стекло, я лишь безмолвно киваю. Посмотреть на него сейчас нельзя. Иначе я просто разревусь на его глазах. — Я просто не хотела, чтобы ты думал, что я ему льщу, — говорю нарочито ровно, заставляя связки подчиняться. — Я… действительно ему обязана. Но это не значит, что я его идеализирую. — Короткая, рваная пауза. — И уж точно не верю, что Эдвард способен на такое предательство. Всё же бросаю на него короткий взгляд. Артур кивает. И снова молчит. Тишина. Она резко становится вязкой, горькой, забивает рот. В ушах начинает натужно, оглушительно звенеть, и этот звон пахнет… острым антисептиком. Под пальцами вместо ткани оказывается что-то колючее, забивающееся под ногти. Трава. Жёсткая трава. Меня наотмашь бьют по лицу, больно, до вспышек перед глазами, а изо рта вытекает тёплая, липкая слюна. Меня тошнит. На губах омерзительный вкус рвоты, в груди всё сжимается в ледяной ком, который не даёт протолкнуть воздух. Сердце судорожно, ломано трепыхается где-то в районе ключицы. Я снова там, на траве… А Эдвард суёт мне под нос флакон с резким запахом… Нет! Из последних сил, прикусываю губу, до боли, буквально за шкирку выдергивая себя обратно, в реальность. Во рту мгновенно разливается солоноватый, металлический вкус крови. Хватит. Не здесь. Вцепляюсь пальцами в сиденье, заставляя этот бред прекратиться. Перед глазами всё плывёт, очертания салона двоятся и смазываются, превращаясь в мутные пятна. Воздух. Нужно просто протолкнуть воздух внутрь. Пальцы окончательно немеют, от того, как крепко цепляюсь ими, голова тяжёлая, налитая свинцом, но я заставляю себя дышать, пытаясь сфокусировать взгляд хоть на чём-то. Только бы Артур не заметил. И вдруг этот звенящий вакуум взрывается: БАМ! Вздрагиваю всем телом, резко оборачиваясь на звук. Артур со всей силы бьёт кулаком по рулю. Неестественно громким эхом раскатывается удар по салону. Застываю, уставившись на него, и не способна вытолкнуть из себя ни слова. Господи, только бы Артур не злился на меня. Только бы не решил, что во всём я виновата сама. Внутри всё холодеет от ужаса. Пусть он никогда не узнает, как я бегала за дилером, в беспамятстве предлагая всё, что угодно, даже себя, ради заветной дозы. Пусть этот позор останется похороненным. Украдкой перевожу взгляд на его руки: побелели костяшки, судорожно сжаты пальцы. Ему больно? Безусловно, да, ведь удар был сильный. Но Артур даже не морщится. Не проронив ни звука, он застыл. Напряжено лицо, до предела сжата челюсть, а взгляд зафиксирован впереди, на пустой дороге. Но моё актёрское чутьё, привыкшее улавливать фальшивые ноты в людях, сквозь это свинцовое молчание вдруг безошибочно подсказывает: злится он не на меня. За меня. На него, даже не зная, кто он такой. Если бы тот ублюдок оказался сейчас здесь, на этой пустой трассе, Артур, кажется, не задумываясь размазал бы его по асфальту. Оглушительная волна облегчения сносит остатки удушья, выбивая из груди судорожный выдох. Господи. И реакции этого человека я так панически боялась? Боялась увидеть в его глазах брезгливость к жалкой, испорченной девчонке? Какая же я дура. Но мне ли удивляться собственной паранойе? Слишком долго пришлось выживать среди людей, для которых чужое падение — лишь повод открыть коллекционное шампанское. В моём мире любая слабость — это непозволительная роскошь. Особенно если ты женщина. Особенно если твоё лицо знает каждая собака в стране. Стоит признанной звезде сломаться, сорваться, подсесть на дрянь или просто смертельно устать, и вокруг неё мгновенно выстраивается очередь подонков с попкорном, готовых со смаком наблюдать за дешёвым шоу. Чужую трагедию там любят преданно и неистово. Особенно если сами же приложили к ней руку. Вот почему я годами училась прятать глубоко под кожу всё: боль, страх, позор, прошлую зависимость. Каждое своё уязвимое место. Вот почему от любого человека я автоматически жду подвоха, удара в спину, издевки. Даже от Артура. Даже сейчас, когда он, кажется, готов убить за мою прошлую боль. Горько. И до безумия смешно. Столько лет ушло у меня на то, чтобы безупречно играть роль сильной, несгибаемой женщины. Игру, в которую я в конце концов поверила сама. Но этот яростный удар по рулю подействовал на меня отрезвляюще. Он выбил остатки липкого кошмара из головы. Всматриваюсь в напряжённый профиль Артура, и внутри всё мгновенно встает на свои места. Страх отступает, уступая место полной ясности. Если он жалеет меня не как никчёмную дуру… Если ему по-настоящему больно за то, как меня когда-то растоптали… Если прямо сейчас он безоговорочно встал на мою сторону… Значит, слабость — это не всегда позор и клеймо. Иногда это — идеальный ключ. Обыкновенная дверь. То единственное, что заставляет сильного мужчину сорвать внутренние тормоза и превратиться в твой самый надёжный щит. В твоего главного союзника. Я медленно, глубоко выдыхаю, окончательно отпуская панику. Хорошо. На этот раз правила игры изменятся. Может быть, впервые в жизни моя слабость послужит мне правильным инструментом. Снаружи по крыше автомобиля глухо стучит начавшийся дождь. Артур резко поворачивает ключ, заводит двигатель, и машина плавно трогается с места. Его инстинкт защитника должен сработать на полную мощность, я это знаю. Пора. Нельзя давать ему опомниться. — Артур… — тихо зову я, почти шёпотом, филигранно вплетая свой голос затягивающую интонацию. Он заметно вздрагивает, сильнее, чем следовало бы мужчине, которому плевать. И тут же, по всем законам актёрского мастерства, поспешно опускаю глаза на свои подрагивающие пальцы. Демонстрирую беззащитность. Прячу лицо. Мне действительно стыдно. До сих пор больно вспоминать тот ад. И именно поэтому моя игра сейчас безупречно, сокрушительно убедительна. Всего на мгновение поднимаю глаза, успевая перехватить его растерянность, и наношу точный удар. — Ты ведь теперь будешь меня ненавидеть, да? — тихо спрашиваю. Голос предательски подламывается на последнем слове, выдавая едва заметную дрожь. Слушая саму себя со стороны, я ловлю жутковатое ощущение: словно стою на театральных подмостках под светом софитов, идеально зная, какая интонация требуется режиссёру. Я попадаю в неё с точностью до миллиметра. И от этой собственной фальши внутри становится по-настоящему холодно. Ответная реакция Артура следует незамедлительно. Окончательно исчезает из голоса жёсткость, оставляя лишь растерянность. Почти болезненный, рваный выдох. — Что? Хорошо. К окну вовремя отворачиваюсь, давая ему необходимое пространство. И одновременно, позволяя себе на миг не держать лицо. За стеклом тянутся размытые полосы дождя, и в монотонном движении что-то странно успокаивающее. Каждое слово даётся с колоссальным трудом. Из самого горла приходится выталкивать звуки, потому что произносить это по-настоящему тяжело. — Мы с Дашей… мы тогда… — сглатываю, чувствуя, как спазмом сжимается горло. — Мы не хотели ничего плохого, честно. Просто… Обрываю фразу. И делаю эту паузу не только от нахлынувшего волнения. Холодный расчёт подсказывает: заминка сейчас необходима. Без неё сцена покажется неестественной, слишком отрепетированной. — Настя в детстве постоянно издевалась над нами. Надо мной, над Дашей. Нищими называла. Смеялась… На полуслове срывается голос, и на мгновение закрываю глаза. Вот этот спазм, он уже не совсем под контролем воли. Но оттого лишь реалистичнее звучит моя исповедь. — Мы просто хотели её проучить. Купили какие-то безвредные витаминки, подкинули ей. Позвонили в полицию. Думали, напугаем немного, и всё… — сама слышу, как дрожит голос, окончательно стирая грань между подлинными эмоциями и игрой. — …мы не ожидали, что это может обернуться таким кошмаром. После этих слов наступает тяжёлая, вязкая тишина. Осторожно поворачиваю голову, вглядываясь в профиль спутника. Артур вцепился в руль так, словно это единственная опора, удерживающая его в реальности. Челюсти сжаты, взгляд пуст. Отчётливо читается в этом каменном лице отвращение, но куда важнее другое — он не закрывается окончательно. Внутри, кажется, идёт жестокая борьба. Не вмешиваюсь и не пытаюсь оправдаться, позволяя молчанию доделать за меня остальную работу. Ему нужно время, чтобы дойти до нужной точки. Сейчас любое лишнее слово способно разрушить мизансцену. — Господи… — наконец срывается с его губ. Едва заметно вздрагиваю. Сижу, чуть сжавшись, заставив себя замереть. Секунды тянутся невыносимо долго; внутри всё звенит от нарастающего, душного страха: а вдруг переиграла? Вдруг просчиталась? Что если в Артуре окажется больше принципиальности и уважения к правилам, чем сочувствия? Жадно ловлю малейшие изменения его лица в профиль, хотя вида не подаю. И вот, наконец, разжимаются плотно сведённые челюсти, пальцы на руле чуть расслабляются, а в глухом выдохе слышится не ярость, выматывающее сочувствие. Разом отпускает сковавший грудь зажим. Угадала. Сработало. Вытираю слезы чуть резче, чем нужно, симулируя естественную защитную реакцию: — Понимаю, это ужасно. Мы поступили глупо. Очень. Даже не знаю, зачем тебе всё это говорю… — Эй… Всё уже прошло, — Артур молчит секунду, а потом произносит именно те слова, которые окончательно закрепляют победу: — Это были витамины. Никто не пострадал. Тихо качаю головой, пряча лицо: — Всё равно мерзко получилось… — Мы все делаем глупости. Особенно когда нас задевают, — отворачивается он к окну. Смотрю на него осторожно, едва смея дышать: — Ты… не злишься? — Нет. Конечно, нет. И только тогда отпускает окончательно. Накатывает изматывающая слабость, сбрасывая с плеч остатки дикого напряжения. Игра окончена, роль сыграна безупречно. Но где-то в самой глубине сознания рождается ясное, почти пугающее знание: эта сложнейшая партия начата безупречно. Если всё пойдет так и дальше, очень скоро он будет у моих ног. По спине пробегает опасная, восторженная дрожь, которую приходится с усилием гасить. Резко отвожу взгляд к окну. Нельзя, чтобы Артур заметил хоть тень этой вспышки, иначе вся конструкция рухнет в один миг. Образ растерянной, сломленной девочки должен быть безупречен. И самое пугающее — этот процесс приносит извращенное удовольствие. То, как он смотрел. То, что принял и защитил даже такой — грязной, оступившейся, разбитой. По идее, следовало бы задыхаться от мерзости и цинизма, но вместо этого в груди разливается обжигающий жар. Сжимаю пальцы, пряча лицо в тени, подальше от возможного взгляда, и почти ненавижу себя за эту тёмную, торжествующую радость. — Только… не говори Эдварду, ладно? — тихо, словно забрасывая финальный крючок, добавляю.

***

Пальцы уже лежат на холодной ручке двери, но замок не открываю. В салоне повисает тяжёлая, вакуумная тишина, в которой отчетливо слышно, как с металлическим пощелкиванием остывает двигатель. Время вышло. Карты брошены на стол, пора уходить. — Артур… — не оборачиваюсь, удерживая голос на грани прозрачного, едва слышного шепота. — Спасибо. За то, что… выслушал. Замираю, до боли всматриваясь в капли дождя на лобовом стекле. Внутри всё натянуто до предела, в висках стучит бешено, до тошноты. Сдастся или промолчит? Захочет снова увидеть или эта исповедь навсегда оттолкнула его? Противоречивые чувства разрывают напополам. Желание победы требует, чтобы Артур удержал, назначил встречу, подтверждая мою власть. Но в то же время глухой, животный страх умоляет о побеге. Если он согласится, придется и дальше играть эту роль, балансировать на краю, рискуя оступиться. Вдруг на следующей встрече он начнет задавать вопросы, анализировать, судить? Хочется и колется; триумф идет об руку с опасностью. Секунда. Две. Пять. Тишина становится удушающей. Всё-таки переиграла. Просчиталась. — Нина, — выдох за спиной заставляет вздрогнуть. В голосе Артура прорывается жадная хрипотца. — Мы ещё встретимся? Пальцы судорожно сжимают дверную ручку. Сердце делает кульбит. Поймала. Он попался на крючок, но расслабляться рано, маску растерянности нужно удерживать до конца. — Завтра? — оборачиваюсь наполовину, вкладывая в этот короткий вопрос всю доступную надежду. — Завтра я летаю. Весь день, — его ответ звучит сухо, по-военному жестко, словно он пытается этой напускной грубостью защититься от самого себя. — Весь день в небе. Медленно киваю, симулируя покорное разочарование. На самом деле внутри всё холодеет: неужели срывается? Неужели передумает и закроется окончательно? Оставлять его наедине с мыслями о моих «витаминках» более чем на сутки, смертельно опасно. Моргаю невинно-растерянно, не отводя взгляда, как будто с трудом сдерживаю слёзы от его слов. Хлопаю ресницами. Мужчин такое выражение и взгляд равнодушными не оставляют. И Артур не выдерживает. Бесстрастное выражение лица сползает. Слышу его учащённое дыхание, и меня обжигает изнутри. — Но сегодня вечером... — он делает паузу, как будто, каждое слово даётся ему с трудом. — Я заеду. В восемь. Будь готова. На мгновение я забываю, как дышать, этот неожиданный напор вышибает из головы остатки мыслей. Внутри всё замирает от острой, почти болезненной смеси испуга и неверия. Он идёт ва-банк. Ломает себя ради меня. — Хорошо, — шепчу, заставляя губы дрогнуть. — В восемь. Толкаю дверцу, и в лицо мгновенно бьёт сырая, пахнущая озоном прохлада. Выскакиваю под ливень, не позволяя себе обернуться. Почти бегу к воротам дома, низко опустив голову под хлёсткими, косыми струями, а по лицу вместе с ледяными каплями расползается безумная улыбка победителя.