Эпилог. Кровь моего ангела

      Мой ангел.       Моя невинная девочка.       Моя Гермиона.       Она сбежала от меня.       Наивно полагая, что такое возможно.       Я издаю тихий смешок себе под нос, спускаясь по лестнице в подвал.       В наушниках тихо играет «Лунная соната» Бетховена. Одна и та же мелодия звучит в моей голове уже двадцать два года. С моих семи лет, когда родители, впервые заподозрили что с их драгоценным сыночком «что-то не так» — именно это им сказали в лечебнице, где меня заперли, обнаружив «отклонение».       Я всего-то ребёнком увлёкся изучением внутреннего мира животных, а они тут же навешали на меня ярлык тяжелой формы «диссоциального расстройства личности, вызванного различиями в неврологических частях головного мозга». Было ещё много другой медицинской терминологии, но для меня это всё всегда оставалось полнейшим дерьмом, успокаивающим людей мыслями, что они знают и понимают, что именно «не так» в моей голове, а значит… могут контролировать.       Наивные идиоты.       Тяжело быть психопатом в образцовом мире.       Я учился быть правильным… нормальным, постоянно подстраивался под шаблонное общество, где люди умело маневрировали в играемых ими ролях, и довольно-таки быстро адаптировался.       «Весь мир театр, а мы в нём актёры», — как говорил великий.       Свою роль я нашёл в четырнадцать.       Мой психотерапевт была хорошей девушкой. Она мне даже нравилась… Нет, точнее, мне нравилась, когда во время нашего «лечения», так она это называла, Мелисса погромче включала ту самую симфонию Бетховена, чтобы хоть как-то заглушить издаваемые крики, пока я трахал её на кушетке.       Бетховен заглушал не шум вокруг меня, а то, что кричало и вырывалось изнутри.       В четырнадцать я уяснил это раз и навсегда.       Я надел на себя иллюзорные наушники и безупречно научился играть свою симфонию.       Родители забрали меня из лечебницы в тот же месяц, когда врач с гордой улыбкой объявил им, что моё «расстройство» отныне под полным контролем и единственное, о чём им стоит заботиться, — регулярное принятие таблеток.       Таблетки я, естественно, сливал в унитаз, зато музыка в моих наушниках по-прежнему продолжала звучать громко.       Скормить образ идеального сына было просто, сложно — ему соответствовать, когда то и дело приходилось сдерживать позывы внутреннего голоса. Пару лет мне удавалось сопротивляться его желаниям, но в итоге… Я срывался. Раз за разом.       Родители не догадывались, да и к чему бы, когда оба были слишком довольны, наконец получив правильного сына, о котором так долго мечтали.       Они не замечали мои поздние возвращения, оправдываемые тусовками у Забини, скапливающуюся под моими ногтями грязь и всё больше въедавшуюся в кожу кровь. А когда я напрашивался с отцом на мужские вечера в яхт-клубе, тот только радовался, что его сын увлёкся морским делом. Морскими узлами, если кому-то нужна конкретика.       Достаточно было приносить учебный табель с красующейся около каждого предмета «А», выигрывать матчи по лакроссу, прилежно вести себя на благотворительных балах, и общество послушно съедало с моей ложки правдивую ложь.       Я научился играть свою роль безупречно.       Маскироваться.       Слишком легко было понять, какая модель поведения желаемая, когда на каждом шагу мне кричали, как не надо делать, чтобы меня не заклеймили «бракованным».       Я снимаю с ушей наушники и открываю тяжелую металлическую дверь, кривлюсь, когда она, как всегда, издаёт противный скрип. Подвальный сырой холод быстро просочился под кожу, а темнота ненадолго притупила зрение. Я опускаю вниз рубильник, и одиноко горящая лампочка над головой озаряет пространство тусклым светом.       Я снова вижу мою маленькую девочку.       Мою Гермиону.       А она меня.       Как всегда «приветлива».       С остротой её взгляда может посоревноваться разве что осколок разбитого стекла. Похожий на тот, в который она как-то раз превратила бокал — однажды я оставил его по неосмотрительности, а она чуть не вспорола мне им же глотку.       Я любил и ненавидел её бойкость.       Сколько бы попыток подчинить её своенравную натуру я не предпринял, нежных или грубых, она продолжала упёрто отмахиваться от меня своим «чтобы ты сдох».       Другие, чьи тела давно гниют под землёй этого подвала, сдавались мне. Как я и хотел, они становились послушными шлюхами, но быстро надоедали. Это было странно: видеть, как с каждым моим возвращением, их взгляды теплели, выглядели нуждающимися, а секс больше не становился причиной истерической паники. Как они пытались сблизиться со мной, залезть под кожу и… влюбить.       Они были нужны мне не для этого.       Как только я замечал зарождающиеся чувства в их глазах, в тот же день на моём календаре обводилась дата того самого дня. Когда я снова мог услышать их визгливые крики, судорожные вздохи и мольбу «помиловать».       Они думали, что, сдаваясь, выигрывают свою партию в игре со мной, когда на самом деле — я смахивал с поля последнюю фигуру.       — Я принёс ужин, — мягко улыбаюсь я, видя мою девочку. — И пришёл за своей порцией десерта.       Она ёжится под моим взглядом, и как бы мне не хотелось верить, что всё это из-за холода, я знаю, что одеяло, под которым она спит, тёплое, а батареи в моём присутствии нагревают комнату до температуры, способной сохранить тепло до следующего визита. Ну и… к чему скромность, всё, что я делаю с её телом, достаточно долго должно заставлять внутренности Грейнджер не то что теплеть, а феерически полыхать. Поэтому с внутренним ликованием я признаюсь себе — дрожит она из-за меня. Всё ещё боится. И правильно делает.       Я медленно подхожу к ней, внимательно наблюдая, как она забивается в сырой угол, прикрывая голое тело моей футболкой.       В её глазах ужас.       В моих — предвкушение.       Мы оба знаем, что будет происходить следующие пару часов.       — Мой ангелочек скучал по мне? — я опускаюсь рядом с ней на корточки, глажу щёку, подмечая, как красиво побагровели оставленные мной метки.       Мои метки.       На её теле.       Моём теле.       Грейнджер молчит. Как и всегда. Но пару безукоризненно работающих способов уже через несколько минут заставят мою девочку молиться на своего любимого Бога и кричать для меня.       Нужно только подождать, а её я ждал долго…       С того дня, как я впервые встретил Гермиону, танцующую в том баре среди толпы и выглядящую при этом такой отличной от всех этих безликих лиц, свободную и живую, я чувствовал… Она другая.       Раньше я быстро терял интерес, а чувства — последнее, что меня волновало.       Я знакомился с девушками, флиртовал и уже спустя пару часов «кандидатка» с большим удовольствием сама запрыгивала на мой член, едва мы успевали доехать до квартиры.       Ночь с ними была моей самой нелюбимой частью. Приходилось притворяться, будто происходящее приносило мне удовольствие, когда на самом деле я возбуждался не от вида красиво дёргающегося горла, когда она сосала член, а мыслей — как красиво из этого горла будет вытекать кровь с торчащим из него ножом.       Я редко убивал сразу же. Любил поиграть с их чувствами.       Утром они просыпались в моём подвале, а дальше… отработанный сценарий.       Секс, крики и кровь — всё, что меня интересовало.       Я отчаянно пытался залатать дыру в груди телами и порочным удовольствием, когда наблюдал, как жизнь вытекала из моих жертв вместе с кровью. Этого хватало на время. А потом навязчивый голос снова пробуждался, распарывая зашитую дыру в груди, и требовал дозу.       На моих руках уже было предостаточно чужой крови и я не собирался прерывать свой бесконечный порочный круг.       Пока я не встретил её.       С Гермионой всё было совершенно иначе.       Я даже не знал, что способен что-то чувствовать, пока она впервые не взглянула на меня на лестничной площадке, когда я заселялся в квартиру напротив.       Я уже знал о ней всё, а она считала меня незнакомцем.       Такая милая и хорошая.       Грейнджер сразу же подошла ко мне познакомиться, а я, обезоруженный её доброй улыбкой, не смог выговорить из себя что-то отдалённо напоминающее вежливость. Хотя… верный своей натуре, я вроде нагрубил ей тогда.       — Ты заселяешься в квартиру напротив, да? Я твоя соседка. Гермиона Грейнджер, приятно познакомиться.       — Ага, класс. Можешь отойти и не мешать грузчикам заносить коробки?       Одержимость девушками никогда не была мне свойственна, тем более что, в отличие от большинства подобных мне, я не был обделён женским вниманием.       Одержимость ею ошеломила меня.       Свела с ума.       Я закрывал глаза и во снах видел её. В них не было ничего романтичного и сказочного — того, о чём обычно мечтали девушки, фантазируя о прекрасных принцах. В моих снах всё было до банального очевидно.       Секс. Много секса.       Я просыпался посреди ночи с каменным стояком и стирал до мозолей руку, пока в голове всё ещё на полной громкости звучали её сексуальные стоны, а картинками проносились ёбаные позы камасутры, в которых Грейнджер из моих снов принимала меня со всей готовностью.       Я думал, это выветрится из меня, когда я трахну её. Поэтому и устроил за ней слежку, а после постарался максимально точно воссоздать тот образ, который привлёк бы мою девочку.       Дьявол, я даже читал эти инфантильные книженции, которые ей так нравились.       Всё случилось точно по запланированному сценарию.       Уже спустя месяц нашего соседствования она засыпала с моим именем на губах.       Таинственность, загадочность и мрачность — всё, что она так отчаянно искала в своём «идеальном бойфренде» и никак не могла обнаружить.       Я был идеален для неё, как и она для меня.       К моменту роковой ночи, когда она встретилась с моим истинным «Я», я знал, что и без нашей игры в кошки-мышки, моя маленькая девочка уже грезила обо мне. Как и остальные, она запрыгнула бы на мой член, едва вспомнив, что в соседней квартире её ждёт парень, если бы я только попросил. Как и остальные… она попыталась сбежать от меня и ровно до этого момента я не понимал, почему не убил её. Но, смотря сейчас в её бездонные глаза, кажется, наконец смог найти в них ответ.       Её страсть к жизни.       Пока остальные сдавались — она продолжает бороться.       Они подчинялись — она упрямится.       Я ломаю её снова и снова, а она восстанавливается.       Гермиона Грейнджер — истинный трофей моей коллекции.       Вот почему я оставлю её себе.       Никто больше не посмотрит на неё, не коснётся, не вздохнёт рядом.       Никто и никогда больше не увидит Гермиону Грейнджер.       Она моя.       Отныне только смерть разлучит нас, и даже ей придётся постараться, чтобы забрать мою девочку.       В перерывах между её стонами я всё ещё слышу отголоски криков других, чувствую горячую кровь предыдущих, смешанную с возбуждением Гермионы.       И это единственное, что имеет значение.       Глубина её глаз. Блестящих, залитых слезами.       Вкус её губ. Пухлых и искусанных.       Мягкость её кожи. Притягивающая прикосновения.       Бархатность её голоса. Когда ей становится особенно хорошо со мной.       Запах крови моего ангела.       Только она имеет значение.       Моя маленькая девочка.       Вершина моей коллекции.              Моя Гермиона.