pars II

пальцы руки ласково обволакивают скользкое от слюны лезвие. гравированные стебли на ручке немного блестят, отсвечивая от почти потухшего огня в камине. где-то слышен загробный вой органа. пальцы другой руки вонзаются во влажную мягкость, заставляя дышать рвано. за эту слабость уже стекают по ее тазу алые лепестки, оскверняя тело, белое, как полотно. от этого она только ближе. секундные дрожь и помутнение в глазах вызваны еще одной струей высвободившейся крови. даже рука с таким сладким и невесомым острием начинает подрагивать. она ненавидит все низменные потребности, но эту - в особенности. подобными особняками таким как она владеть запрещено, но ей приходится уединяться только здесь. здесь, на бархатном кресле, она будто захлебывается пороком, входит все глубже, смотря прямо на искусный крест, за который, безусловно, падшие слои общества продали бы свою душу, лишь бы чувствовать власть над своими же немощностью и идиотизмом. пальцам невозможно тесно, голова запрокинута, она обжигает кончик языка о манящий холод стали, пачкает зубы алым пламенем. гулкий стук ножа о черный ковер, и освободившаяся рука ложится на горло, желая контролировать всю сущность. запястье тянуще болит, но остановиться так же тяжело, как прекратить обводить языком окровавленные губы, багровые дорожки лежат на подбородке. кисть ее руки прекращает двигаться и ее накатывает волной болезненного наслаждения. пальцы продолжают сгибаться, но дрожь начинает сходить, и яснее начинают чувствоваться пот и трезвость.

***

а наутро порочные пальцы опять будут держать евангелие и просить прощения господа за одиннадцатилетних драных попрошаек, лицезрея их муки в петле.