Глава XXII.

      Негромкие слова Даши: «Проснитесь-с, Ваше сиятельство!» и её аккуратные касания до руки Ольги заставили княжну проснуться, как бы сильно ей не хотелось спать.       Волконская открыла глаза и, туманно взглянув сначала на крестьянку, а после на тёмное окно, простонала:       — Ещё же так рано… Что случилось, Даш?..       — Беда, Ваше сиятельство!       — Ну что такое… Это не может подождать пару часов? — проговорила она, зевая, и закрыла глаза.       — Иван Иванович вызвал-с на дуэль Михаила Павловича.       — Что?.. — Оля подскочила с кровати. — Где? Когда?       Сон быстро куда-то улетел, будто его и не было.       — Тише-с, Ольга Сергеевна, а не то князь или княгиня проснутся-с. Тихон Платонович сказал-с, что сегодня в семь утра за городом, прямо по дороге на Петергоф. Должна-с быть какая-то большая поляна за деревьями, около поворота на неё будет-с красная ленточка.       — А сколько сейчас часов?       — Шесть, Ваше сиятельство, быть может-с минут десять седьмого.       — Быстро готовь мне платье, только тихо, дабы не проснулся никто.       — Сию минуту, моя княжна, — Даша поклонилась и ушла.       «Что же он творит?.. Господи! Да зачем же это? Никак приревновал… Нельзя позволить этого! Нельзя дабы пострадал или Пущин, или этот Бестужев-Рюмин, как бы я его ненавидела… А ежели Пущин задумал сам погибнуть, дабы не страдать от любви ко мне?.. О Боже мой, я не могу допустить, чтобы из-за меня погиб человек», — думала Оля, нервно расхаживая по комнате.       Она подошла к зеркалу и быстро, на скорую руку, поправила сбившиеся после сна волосы.       Скоро вернулась Дарья.       — Ну сколько ещё тебя там ждать? — раздражённо бросила княжна       — Ваше платье готово-с.       Через десять минут Ольга была уже собрана и ехала в карете вместе с Андреем.       Княжна с тоскою глядела на унылую ноябрьскую природу — на эти голые тонкие деревья, затянутые густым туманом, тяжёлые серые тучи, с которых сыпал мелкий дождь и мокрые листья, что беспорядочно лежали вдоль грязной разбитой дороги. Сердце Оли не покидало тревожное чувство, а мысли лишь одно: «только бы успеть, только бы никто не пострадал». Ей было неважно, кто — воспитанный и сдержанный Пущин, страдающий от любви к ней, или весёлый, любящий развлечься, Бестужев-Рюмин, которому она тоже понравилась, — одна лишь мысль о том, что из-за неё, а точнее из-за любви к ней, кто-то может пострадать, пугала её и не давала ей покоя.       — Отчего мы так медленно едем? — спросила она. — Можно ведь и быстрее как-то!       — Насколько возможно-с, Ваше сиятельство, — ответил Андрей.       — Долго там ещё?       — Немного-с, Ольга Сергеевна, видите-с, вон, ленточка, — крестьянин указал на дерево слева, на ветке которого в самом деле болталась красная ленточка.       Ольга, тяжело вздохнув, взглянула на неё и закрыла глаза.       Далее они свернули на ещё более убитую погодой дорогу, хотя точнее не совсем на дорогу, а скорее на какую-то тропинку.       «За что же мне всё это? Почему из-за меня кто-то должен страдать?.. Они ведь не виноваты, что оба любят меня, а я никого из них! Не им это наказание, а мне… Пусть лучше я буду страдать, раз я во всём виновата…» — думала она.       Минут через десять они приехали. На той самой поляне, с пожухлой травой и перегнившими листьями, по всем правилам дуэли стояли Пущин и Бестужев-Рюмин. Михаил уже направил пистолет в сторону Ивана Ивановича и приготовился стрелять.       Оля, не дождавшись, пока Андрей поможет ей выйти, сама выскочила из повозки и, при том постоянно спотыкаясь о неровности местности, побежала в сторону совершения дуэли.       — Постойте! — закричала княжна в процессе бега.       Дуэлянты оба оглянулись на неё.       — Постойте! — ещё раз выкрикнула она и остановилась между ними, раскинув руки в стороны. — Нельзя… Нельзя же так!.. Нет…       — Ольга Сергеевна, прошу вас, уйдите отсюда и не вмешивайтесь. Здесь опасно для вас, — произнёс Иван Иванович.       — Остановитесь! Прекратите! — продолжала кричать Ольга, пытаясь отдышаться. — Уберите пистолет! — она повернулась к Бестужеву-Рюмину, который сразу же опустил оружие.       — Что вы здесь делаете, Ольга? — спросил он.       — Вы не можете вот так из-за меня убивать друг друга. Я не стою всего этого, кем бы я ни была!       — Дело не совсем в вас… Этот господин нанёс мне оскорбление, — ответил Пущин.       — Так не стреляться же! Он бы попросил прощения.       — Мне не за что просить прощения, — отрезал Михаил. — Что плохого я сделал? Я вообще вижу этого господина второй раз в своей жизни.       — Видите ли вы? — переспросил Пущин. — Отойдите, Ольга Сергеевна.       — Нет, я не отойду! — опять закричала Оля и даже топнула ногой от злости, словно маленькая капризная девочка. — Иначе я руки на себя наложу! А коли хотите, так стреляйте в меня!       — Я не могу допустить этого, — Пущин убрал пистолет. — Я всё это затеял, я и виноват. Прошу прощения, Михаил Павлович, — сухо произнёс Иван Иванович. Далее он подошёл к княжне и, нежно поцеловав её руку, мягко произнёс: — И вы, милая Ольга Сергеевна, простите меня за то, что доставил вам лишнее беспокойство, — Пущин отпустил её руку и отвернулся.       — Ваш поступок достоин восхищения, Иван Иванович. Вы молодец, что признали, — тихо, так что это слышал только Пущин, прошептала Оля.       — Полно, Ольга Сергеевна. Только ради вас одной я готов растоптать свою гордость, — ответил он.       Далее княжна громко и твёрдо обратилась к Михаилу, повернувшись в его сторону:       — А теперь ваш черёд просить прощения.       Он промолчал и только поворотил нос, но прожигающий насквозь взгляд Ольги, свидетельствовавший о том, что она явно настроена решительно, заставил его нехотя, но всё же сказать:       — Не держу зла, Иван Иванович. И вы меня простите.       Пущин, разумеется, понял, что извинения не были искренними, но виду не подал.       — Не передо мною извиняйтесь, а перед Ольгой Сергеевной, — ответил он.       — Простите меня, Ольга, — проговорил Михаил.       — Так-то лучше, — Пущин развернулся и пошёл в противоположную сторону.       Княжна хотела пойти за ним, однако быстро остановила себя, ведь подумала — что же она ему скажет? Ей в самом деле было нечего сказать. Она видела: он понимал, что был не прав, ведь, по сути, Бестужев-Рюмин не нанёс Пущину никакого оскорбления, ибо Ольга не являлась его (Пущина) женой или невестой. Хотя всё же в данной ситуации были виноваты оба — один вызвал на эту бессмысленную дуэль, а другой принял этот вызов, посему Волконская поступила справедливо, заставив извиняться обоих. Однако Оле стало жаль Ивана Ивановича, ведь она понимала, что Михаил точно не станет винить себя в чём-то, а Пущин, и без того страдающий от любовных мук, станет обвинять себя ещё и в этом поступке, из-за того, что заставил волноваться княжну.       Ко всему прочему Оля понимала, что этими совершенно разными людьми движет разная любовь к ней. У Бестужева-Рюмина это лишь низкое земное чувство, что стоит наравне с инстинктами. Его не волнует то, что чувствует Ольга, о чём она переживает; он, восхищённый её замечательной внешностью, просто «желает» её. Страсть и не более. Также за всем этим стоит и расчёт, ибо она дочь Сергея Волконского. Он, помимо своих страстных, но недолговечных чувств, заинтересован в том, чтобы быть с нею. Эта любовь, хоть и очень пылкая и не заставляющая сильно переживать, но эгоистичная и недолговечная, к тому же низкая, ведь за ней стоит расчёт. У Пущина же всё наоборот, у него к ней высокое небесное чувство, что очень трудно объяснить земными терминами. Ивана Ивановича интересует не красота княжны и тем более не то, что она дочь Волконского, а её душа. Он не позволяет себе лишний раз прикасаться к ней и готов оберегать её до конца своих дней. Пущин хочет быть рядом с Олей и знать, что у неё всё хорошо. Он не думает о себе и готов всё отдать ей, ведь его заботит лишь её благополучие. Эта любовь спокойная, высокая, вечная, однако от неё следует очень много страданий, ведь она слишком жертвенна и бескорыстна. Не для этого мира созданы такие чистые и невинные чувства, именно потому они так коварны, и тот, кто попадает в их сети, лишён покоя и обречён на страдания, из-за бесчисленных сомнений и не дающей покоя надежды.       Вы спросите, отчего же тогда Пущин стал ревновать, раз его любовь такая «святая»? Над этим вопросом можно размышлять долго и много, ведь у него самого мы не спросим, однако ответ всё же есть. Несмотря на самоотверженность и возвышенность его чувств, он всё ещё остаётся человеком, имеющим гордость и чувство собственного достоинства. Также была ещё одна причина — то, что Михаил навязывался к Ольге и так вольно вёл себя с нею, оскорбило Пущина, даже не из чувства ревности. Он считал, что этот господин (как и сам Иван Иванович) не достоин княжны Волконской и что он может причинить ей какой-то вред. К тому же, эти неземные, но оставленные без ответа, чувства медленно сводили Пущина с ума. Эта любовь слишком чиста для этого грязного мира, оттого человек, у которого эти чувства невзаимны, просто не выдерживает их силу. Они словно цветы, что растут в сердце — это, конечно, прекрасно и звучит очень красиво, но… Рано или поздно эти цветы могут задушить человека, ведь их становится слишком много.       Что же, всё это лирика, ибо философствовать можно бесконечно, а мы вернёмся на место действия.       Волконская, проводив Пущина взглядом, повернулась к Бестужеву-Рюмину и спросила:       — Зачем вы согласились на эту дуэль?       — Я ведь не оскорблял его, а он почувствовал себя обиженным, отчего я принял это за оскорбление.       — Так или иначе, вы виноваты оба. И всё же… Он ведь любит меня, а любовь порою толкает человека на самые безрассудные поступки.       — Я ведь тоже люблю вас, не забывайте.       — Я знаю, Михаил, — ответила Оля и отвернулась.       «И почему от любви столько страданий и проблем?» — подумала она.       — Он занял ваше сердце? Вы ведь ради него сюда приехали?       — Хватит об этом! Довольно! — Оля резко повернулась и окинула Михаила презрительным взглядом. — Я прибыла лишь потому, что не хочу, дабы кто-то из-за меня пострадал, и мне неважно — вы или он.       — Быть может вы ещё передумали? Отчего-то же вы не пошли за ним, а остались здесь…       — Нет! Я вас не люблю. Я всё сказала в прошлый раз.       — У меня остался вопрос. Неужели вы в самом деле наложили бы на себя руки?       — Не ваше дело! Не путайтесь у меня под ногами больше. Ещё раз услышу про вас что-то, сама на дуэль вызову, ежели Сергей Григорьевич не опередит вас.       Ольга, не оборачиваясь, направилась обратно к повозке, где Андрей ждал её.       «Это я виновата… Зачем же я тогда прочитала то письмо к отцу и пришла к нему? Ежели бы я не сделала эту глупость, Михаил не был бы несчастен, а Иван Иванович был бы несчастен меньше».       Они вернулись домой около восьми утра. Князя дома не было, а княгиня сидела в гостиной за чаем.       — Ольга, где ты была так рано? — спросила она, заметив внучку.       — Гуляла, — сухо бросила княжна, направляясь к лестнице.       «С такими прогулками я когда-нибудь сама кого-нибудь на дуэль вызову… Интересно, может ли женщина вызвать на дуэль мужчину?»       — С кем же, ma cheré, ежели не секрет?       — Одна.       — Неужели тебя никто не приглашает? Давай мы это устроим.       Оля вздохнула и, остановившись, обратилась непосредственно к княгине, каким-то слегка раздражённым тоном:       — Я ценю вашу заботу и заинтересованность, grand-mère, однако, прошу, не вмешивайтесь в мою жизнь. Я взрослый человек и сама решаю, что и как мне делать. Простите меня за мою дерзость, но я не хочу от кого-то зависеть.       — Я поговорю с Serge о тебе.       — Говорите, однако замуж без любви я не пойду. А коли я не соглашусь, батюшка не позволит.       Она отвернулась и направилась вверх по лестнице. За поворотом она поймала Дарью.       — У меня вопрос к тебе. А откуда Тихону известны такие подробности местонахождения?       — Он имеет-с дело с крестьянами Пущиных.       — Вот оно что… Ладно.       — Простите-с, Ваше сиятельство, однако как всё прошло-с?       — Никто не пострадал — это самое главное.       Оля прошла к себе в комнату и закрылась. Она легла спать и проспала до обеда. Остаток дня прошёл скучно и однообразно. Поздно вечером, при тусклых свечах, когда уже стемнело, Оля вновь села читать поэму Пушкина.       В комнату вошла Даша. Она, поклонившись, произнесла:       — Ольга Сергеевна, Андрей принёс-с письма.       — Так, и что же? Опять кто-то кого-то на дуэль вызвал или меня уже за кого-то выдают замуж, а я не в курсе?..       — Не знаю-с, Ваше сиятельство. Вам письмо от Пущина, — она протянула ей письмо. — Будут-с какие-то распоряжения?       Оля отложила книгу и взяла письмо в руки.       — Можешь идти, — произнесла она, оглядывая письмо со всех сторон.       У неё появилось какое-то дурное предчувствие, ибо за сегодня, после всех событий, могло произойти что-то ещё.