Глава XXI.

      Александра Николаевна пробыла в Москве лишь до конца июля, пока не закончила все свои дела, даже не смотря на то, что князь Сергей ещё не вернулся. Она уехала, мотивируя это тем, что её срочно вызвала Императрица Елизавета Алексеевна. Скорее всего, так сие и было, ведь княгиня, как никак, являлась Статс-дамой.       Сам князь Волконский приехал в Москву только в начале сентября и вместе с дочерью двинулся в Петербург. Туда они прибыли спустя четыре дня.       Что касается того трогательного письма Марии Николаевны, которое княжна нашла в комнате, его Ольга отдала отцу, так и передав ему, что это от «его милой Marie», однако у Волконского это не вызвало никакой реакции, он просто взял письмо и куда-то убрал его. Неизвестно, читал ли князь его вообще.       В столице Оля прожила два месяца. Всё это время прошло весьма скучно — она лишь гуляла по набережной, сидела у себя в комнате или пила чай с кем-то из родных — бабушкой или отцом. Александра Николаевна за это время успела стаскать её на пару нудных светских вечеров. Никто писем Оле не писал, как и она сама, с Пущиным она также не виделась всё это время. Не секрет, что Оля очень скучала по нему, при этом убеждая себя в том, что ничего романтического к нему не чувствует и вообще любить не может.       В середине ноября Оля получила от Бестужева-Рюмина письмо, в нём он просил встретиться по какому-то важному делу на набережной реки Мойки около дома номер семьдесят. Оля решила пойти, ведь подумала, что иначе он заявится к ней домой, а ей не хотелось, чтобы обо всём этом знали её родные. Она хотела покончить с этими отношениями, у которых явно нет никакого будущего.       В назначенный день княжна пришла в указанное место, где Михаил уже ждал её.       — Здравствуйте, Ольга, — оживлённо произнёс он, подбежав к ней, и хотел поцеловать её руку, однако она сразу же отдёрнула её.       — Что вы хотели от меня? — надменно спросила Волконская, окидывая его презрительным взглядом.       — Что же вы вот так сразу?.. — такой холодный тон и строгий взгляд ввёл Бестужева-Рюмина в растерянность.       — Я задала прямой вопрос, хотите — отвечайте, не хотите — я пошла.       — Погодите! Я ведь просто соскучился по вам и захотел встретиться с вами… Отчего вы не ответили на моё прошлое письмо? Неужели оно не дошло до вас?..       — Дошло, — уверенно ответила она. — Я не хочу иметь дело с вами, потому и не ответила на него.       — Вы боитесь неодобрения со стороны Сергея Григорьевича? Ежели так, я прямо пойду к нему и официально попрошу вашей руки.       — Нет! — вскрикнула Оля. — Даже не думайте.       — Отчего же?       — Я не хочу этого. Между нами ничего нет!       — Пока что нет, но ведь это повод, чтобы… — начал Михаил, слегка дотронувшись до её плеча, но Ольга, дёрнувшись, перебила его:       — И никогда не будет!       Он хотел что-то возразить, однако Оля, не дав ему даже рта раскрыть, продолжила:       — Убирайтесь, ежели не хотите, дабы я пожаловалась на вас отцу. Я не хочу вас больше никогда видеть! Я не люблю вас, оставьте меня в покое.       — Простите, но… Могу ли я задать вам вопрос?       — В рамках разумного.       — Ваше сердце занял кто-то другой?       — Да, — ответила Оля, голос её заметно дрогнул. Она сразу же подумала: «зачем я солгала?»       — Простите моё любопытство, но кто этот человек?       Княжна Оля молчала, она не знала, что ответить.       — Скажите же, я прошу вас.       — Это не ваше дело. Уходите и больше никогда не пишите мне, забудьте обо мне навсегда. Прощайте.       Михаил тяжело вздохнул и, ничего не ответив, куда-то скрылся.       Ольга подошла к ограждению и слегка облокотилась на него. Ветер раздувал её волосы, она не обращала на это внимание и размышляла:       «Что происходит вокруг меня?.. С одной стороны, он ведь не виноват, а с другой, и я не виновата. Он слишком бестактен — вот что факт».       — Оленька! — послышался сзади знакомый голос, который вырвал Олю из мыслей.       — Здравствуйте, милая Оленька! — послышалось вновь.       Она обернулась. К ней бежал Кондратий Рылеев.       — Кондратий Фёдорович?.. Вы как оказались здесь? — удивилась Оля.       — Я живу здесь, вот в этом доме, — он рукой указал на дом рядом.       — В семьдесят втором что ли? Вот это да…       — Мы заметили вас с балкона…       — Мы — это кто?       — Мой друг очень обеспокоен тем, что тот господин, Бестужев-Рюмин его фамилия, кажется, навязывался к вам.       — Какой друг?.. — спросила Оля.       Иван Иванович и Кондратий Фёдорович стояли на балконе.       — Смотри-ка! Это не Ольга Волконская ли случайно? — Рылеев указал вниз, на набережную. — С кем же это она?       Пущин взглянул туда, куда указывал его товарищ. Там в самом деле была Ольга Волконская, а рядом с ней какой-то молодой человек.       — Бестужев-Рюмин, кажется.       Разговор Ольги и Михаила был ясно слышен двум товарищам на балконе.       Когда Михаил ушёл, Пущин, отвернувшись, произнёс:       — Какая бестактность! Хотя… С одной стороны, я понимаю его. Невзаимная любовь вещь очень коварная, я бы даже врагу не пожелал такого.       — Неужели ты ей до сих пор не признался?       — Какое это имеет значение?.. У неё всё равно нет никакого интереса ко мне, она просто жалеет меня.       — Ольга ведь сказала, что её сердце отдано другому. Кто это может быть, как ни ты?..       — Я не знаю, кто, но точно не я.       — Ты думаешь, здесь замешан кто-то третий?       — Я думаю лишь одно, — Иван Иванович вновь повернулся к нему и положил руку на его плечо, — дабы вызвать этого глупца Бестужева-Рюмина на дуэль.       — Ты что же, ревнуешь? — Рылеев улыбнулся.       — Моя ревность ничего не значит. Он пытался оскорбить честь Ольги Сергеевны, а я не могу простить такого. Оскорбление её — всё равно, что оскорбление меня самого.       — Как знаешь, как знаешь, cher ami. Однако стóит ли он таких жертв?       — Он не стоит, она стоит.       — Быть может стоит отпустить всё и забыть, ежели, ты говоришь, ты безразличен ей? Пожалей же себя!       — Себя ни в коем случае нельзя жалеть, но надо уважать себя. Однако быть может ты и прав, — Пущин тяжело вздохнул и вновь отвернулся. — Но я не могу бросить её на произвол таких вот личностей, как этот… — он замолчал, видимо, пытаясь подобрать слово, — как этот безответственный человек. Я поклялся себе, что до конца жизни буду оберегать её от всех, и даже от себя.       — Что ж, дело твоё, — Рылеев прошёл внутрь дома.       — Знал бы ты, как мне тяжело… — тихо проговорил Пущин, тяжело вздохнув и подняв голову к небу. — Ах, когда же всё это закончится?..       Уже достаточно долгое время на душе его было темно и пусто. С одной стороны, Пущин был очень рад видеть Ольгу и разговаривать с ней, но с другой — он понимал, что всё это бессмысленно, ведь она его не любит.       С той же стороны, откуда выскочил Рылеев, послышалось строгое:       — Кондратий!       Оба обернулись туда. К ним, быстро и явно торопясь, шёл Иван Иванович Пущин. Волосы его, обычно лежавшие идеально ровно, сбились, пальто было расстёгнуто, а накидка криво болталась на плечах; на лице его было какое-то негодование.       — Иван Иванович?.. Вы… А вы-то что здесь делаете? — испуганно выдавила Оля.       «Неужели Пущин всё видел и слышал?.. Боже мой! Он ведь не простит мне этого…»       — Здравствуйте. Я навещал своего товарища, — коротко ответил он, остановившись около Рылеева.       — На чём я остановился? — Кондратий Фёдорович вновь обратился к Ольге.       — Вы говорили что-то про друга.       — А! Так вот, мой друг обеспокоен тем, что здесь может быть замешан кто-то третий… Ибо вы так смачно отказали Михаилу, не знаю, как его по отчеству. Да и Иван Иванович нашёл справедливым вызвать этого господина на дуэль…       — Трепло! — с отвращением, произнёс Пущин и, отвернувшись, направился в сторону от них.       — Иван Иванович, постойте! — выкрикнула Оля и побежала за ним. Догнав его, она его остановила и быстро заговорила: — Простите меня… Между ним и мной ничего не было, нет и никогда не будет! Я даже не знала о его чувствах ко мне.       — Не оправдывайтесь, вы свободный человек, и можете устраивать свою личную жизнь, ибо моё признание ни к чему вас не обязывает. Однако мне теперь тоже интересно, кто таков тот, из-за кого вы отказали ему? Кому отдано ваше сердце?       — Я солгала ему, что люблю кого-то, — она опустила взгляд.       — Не постесняюсь спросить, зачем?       — У меня не было иного выхода… Простите.       — Только отчего же вы мне не сказали, дабы я оставил вас в покое?       — Я не знаю… Только, коли подумать, зачем вам оставлять меня в покое, если вы не нарушаете мой покой?.. Я очень ценю вашу искреннюю любовь ко мне.       — Это не любовь, а какая-то болезнь… Впрочем, ладно. Успокойтесь и забудьте, — Иван Иванович облегчённо выдохнул.       — Вы ведь не вызовите его на дуэль?       — Отчего вас это интересует?       — Я не хочу, дабы из-за меня кто-то пострадал — ни вы, ни он.       — Не думайте об этом — это не ваша забота.       — Вы не знаете, о ком «третьем» говорил Кондратий Фёдорович?       — Не знаю и знать не хочу, — он отвернулся, но, увидев бегущего к ним Рылеева, сейчас же повернулся обратно.       — Может быть мы все вместе выпьем чаю у меня? — спросил Кондратий Фёдорович, пытаясь отдышаться. — Как же быстро вы ушли…       — Хватит с меня твоего чаю на сегодня. До встречи, — он похлопал Рылеева по плечу.       — Ах, прощай, cher ami, — бросил Кондратий Фёдорович.       Пущин развернулся и пошёл прямо, к началу улицы.       — До свидания, Кондратий Фёдорович, — тихо произнесла Оля и устремилась за Пущиным.       — Не возражаете, если я составлю вам компанию? — спросила она у него.       — Нет, — ответил Иван Иванович, глядя вниз, на каменную дорогу. Кажется, он был против. Или же наоборот? А может быть ему вообще было без разницы.       — Куда вы идёте?       — Домой.       — Пешком?..       — Да. Не спорю, что до моего дома отсюда и правда далековато.       — А где вы живёте, ежели не секрет?       — Набережная Мойки четырнадцать.       — Улица эта же и сторона тоже, только вот в самом деле далековато…       — Я довольно часто гуляю так.       — Погодите! — воскликнула Оля. Неожиданно до неё дошла одна истина. — Вы сказали четырнадцать?..       — Да, вы не ослышались. А к чему это?       — Так ведь дом моей бабушки, где я живу сейчас, находится по адресу Набережная Мойки двенадцать. Мы, получается, соседи с вами.       — Поразительное совпадение… — Пущин ненадолго задумался. — Получается, что так.       — Постойте, у вас тут… — Оля остановилась и осторожно поправила его сбившиеся волосы, которые оказались очень мягкими и приятными. — Вот так.       — Благодарю вас, — ответил Иван Иванович, явно смущаясь и отводя свой взгляд от неё.       — А ещё у вас тут пуговицы расстёгнуты.       — Ах да… — он начал быстро застёгивать пуговицы на пальто, а после поправил свою накидку.       — Так гораздо лучше, — ответила Ольга, слегка улыбнувшись.       Какое-то время они вот так стояли и смотрели друг на друга, пока не закапал дождь.       — Кажется, дождь начинается… — Иван Иванович поднял одну ладонь к небу. Сейчас же одна большая капля упала на его пальцы.       — Дождь в ноябре — как же?.. — тихо сказала Оля, подняв голову к небу.       — Для Петербурга самое обычное дело.       — А в Москве совсем не так… Порою и снег выпадает.       — Здесь тоже бывает. А дождь здесь холодный… Может быть зайдём куда-нибудь? А то далеко ещё, а промокнуть под этим дождём — всё равно, что подписывать себе приговор.       — Хорошо, идёмте. Только куда же?       — Идёмте вон в тот трактир.       Они вместе вошли в ближайший трактир. Ольга никогда не была в заведениях подобного рода, хотя ничего особенного внутри не было. Везде стояли столы и было много людей различных сословий: дворян, ремесленников, зажиточных крестьян и прочих.       — Будете что-нибудь? — сразу спросил Иван Иванович.       — Хм… Ну только если чаю.       Перед ними сразу возник лакей и, чуть склонив голову, вежливо поинтересовался:       — Чего изволите-с, Ваше благородие?       — Чашку чаю и бокал вина, — коротко ответил Иван Иванович и обратился к Оле: — Идёмте, присядем.       Они присели за свободный стол.       — Так странно… Я никогда не была в трактире, — Ольга с удивлением оглядывала помещение.       — Дамам непозволительно появляться в трактире в одиночку. Хотя, я думаю, вы знаете об этом.       «Вот как, оказывается. Буду знать».       Скоро им принесли то, что они, если так можно выразиться, заказывали.       Иван Иванович не заводил разговора, он только всё глядел куда-то, не на Олю, и медленно пил своё вино. Княжну это вводило в негодование и растерянность, и она, когда выпила чай, решила наконец спросить:       — Иван Иванович, вы обиделись на меня?..       — С чего вы так решили? — переспросил он, делая очередной глоток вина и не поднимая своего взгляда.       — Вы молчите и совсем не смотрите на меня.       — Простите, я задумался, — Пущин бросил печальный взгляд на неё. — Настроения что-то нет совсем, а ещё я очень устал за последние дни.       — Вы переживаете из-за?..       — Нет, — сухо ответил он. — Прошу вас, давайте не будем об этом.       — Как скажете.       — И вообще, наверное, дождь уже закончился, — добавил Пущин, быстро допив оставшееся вино.       Они вышли. Дождя и вправду не было. Волконская и Пущин направились в сторону начала улицы. Иван Иванович всё время молчал и не поднимал взгляда с земли, а Оля не смела нарушить это молчание.       Около четырнадцатого дома они скромно попрощались и разошлись. В воздухе между ними осталось какое-то напряжение.       В доме никого, кроме слуг не было. Александра Николаевна была на каком-то вечере, а Сергей Григорьевич неизвестно, где был, оставалось лишь догадываться. Они оба вернулись только к вечеру, но княжна с ними не пересеклась даже тогда, ведь больше не выходила из своей комнаты. Она читала поэму Пушкина, которую так до сих пор и не дочитала.       Вот так, с книгой в руках, она и заснула.