Часть 17.

На несколько дней наступает долгожданное спокойствие. Оно кажется настолько нереальным, готовым рухнуть в любой момент, что напряжение и подозрения лишь усиливаются. Беспокойство разливается в воздухе и завладевает каждым без исключения, проникая в умы и затмевая их пеленой забот и переживаний. В одном из красивейших залов дворца окна выходят на запад. Во время заката это создаёт особую атмосферу магии и таинственности: косые алые лучи проникают в помещение через разноцветные стёкла и падают на стены, прекращая их в калейдоскоп цветов. Место это, несмотря на его красоту, почти всегда остаётся пустующим. Находящееся в отдалении, оно не пользуется популярностью. Шедим, пренебрегая всеми возможными правилами приличия и собственным воспитанием, усаживается прямо на подоконник. Она подставляет спину, укрытую тёплой тканью кардигана, солнцу, что уже почти скрылось за линией горизонта, и головой опирается о стекло позади себя. Хлопает дверь, от стен гулким эхом разлетается чеканный шаг. Шедим не реагирует, оставляя глаза прикрытыми, и даже не хмурится с обычным для неё раздражением, боясь упустить момент редкого и потому столь ценного спокойствия. Не сразу тишину разрывает вопрос, высказанный с недоумением: — Госпожа Шедим? — К чему эти церемонии? — спрашивает Шедим. — Тут даже никого, кроме нас, нет. Как твои дела, Самаэль? Юноша с нескрываемым удивлением вскидывает брови, усмехается и недолго молчит. Он прислоняется к стене неподалёку от окна, складывает руки на груди и рассматривает женский профиль. Изящные и мягкие черты лица, с которыми тесно переплетена залёгшая глубоко усталость, большие губы и глаза, взирающие расслаблено из-под полуприкрытых век. — Не думал, что тебя это интересует. Ничего необычного, а твои? — Не думаю, что тебя это интересует, — отвечает с неудовольствием Шедим, переключая внимание обратно на стену напротив. — Мне стало кое-что любопытно. Я не буду спрашивать, каким образом тебе удалось повлиять на решение Азраэль на собрании, мне лишь интересно, почему вдруг ты высказал подобную позицию. Отложить суд, усилить контроль за порядком. В самом деле чистый расчёт? — Я бы подготовился лучше, если бы знал, что ты позвала меня для душевного разговора, — подшучивает юноша, не уводя взгляда от расслабленного лица. — Разве моя позиция не была разумна? И, кажется, вполне устраивала тебя. Тебе ничего не даст то, что мы поговорим о моих чувствах. — Почему же? — вскидывает брови женщина. — Я начну лучше понимать тебя. И лучше понимать… — И лучше понимать, чем обосновано отношение госпожи Азраэль ко мне? — подхватывает Самаэль. Шедим молчит и молчанием отвечает, выдаёт себя. Спокойствие на её лице вмиг сменяется настороженностью, смешанной с раздражением. Женщина поджимает губы, отвечает жёстким взглядом на лёгкую насмешку, спрятанную на дне чужих зрачков, и с подоконника спрыгивает на пол. — Всё-то ты понимаешь, — признаёт с горечью Шедим. — Спустя столько времени мы смогли поговорить спокойно, вот так прогресс. Слишком не обольщайся, ты мне всё ещё не нравишься. Шедим обозначает диалог оконченным, машет рукой в знак прощания и разворачивается, стремясь покинуть зал. Она даже делает несколько быстрых шагов, прежде чем останавливается, задержанная последующей фразой: — Если ты спросила меня о чём-то личном, разве не могу я задать тебе вопрос? Это было бы честно. — Задай, — разрешает Шедим и разворачивается. — Только ответ у тебя был не самый подробный, так что я оставляю за собой право наплевать на твой вопрос. — Граждане тебя любят, даже считают, что правительница из тебя вышла бы куда лучше, чем госпожа Азраэль. Почему же во дворце к тебе относятся с таким недоверием? Много раз слышал, как солдаты называли тебя дочерью предателей. Шедим отшатывается, как от удара, шумно втягивает в себя воздух и расширенными от гнева, смешанного с изумлением, глазами смотрит в чужое лицо. Медленным вздохом она успокаивает саму себя, ведёт плечом и отвечает почти нормально: — Правда так говорят? — усмехается горько. — Ты сам ответил на свой вопрос. Мои родители выступали на стороне Белиал до самого переворота, из-за чего после пришествия к власти Азраэль были подвергнуты суду, как и остальные сторонники предыдущей правительницы. Самаэль не сразу находит, что сказать. Он ощущает, как сжимается от поступающей тревоги сердце, и уводит взгляд. Короткий диалог раскрывает Шедим с совершенно другой стороны. Она открывается на мгновение, но его становится достаточно, чтобы увидеть обнажённую натуру Шедим. — Мне жаль, — искренне произносит юноша. — Как получилось, что после произошедшего ты встала на сторону Азраэль? — По приказу Азраэль были убиты многие люди, близкие мне. Не только мои родители. Друзья, знакомые, — мрачно рассказывает женщина. — Мы все можем сколько угодно руководствоваться личными чувствами, но на первое место мы ставим государство. И Азраэль, и я, и, пожалуй, Нахема. Не могу сказать, что это хорошо, однако иначе нельзя. Но всё, хватит на сегодня душевных разговоров. Шедим вновь разворачивается и быстро покидает комнату, пока не успевает услышать новый вопрос. Самаэль долго смотрит ей вслед, не меняя положения, затем отрывается от стены и садится на подоконник, туда, где до этого размещалась его собеседница. «Знала бы ты, как мы с тобой похожи, — усмехается собственным мыслям юноша. — Вот уж удивилась бы. Если защищать интересы государства, то было бы правильнее выбрать сторону Азраэль». Мысль эта впервые настолько чётко формируется в голове, что даже пугает. Неожиданно и ярко она вспыхивает в сознании, осыпается пеплом разочарования, и неясно, к кому это чувство относится: к семье или же к себе. Над линией горизонта остаётся небольшой кусочек солнца. Он окрашивает небо в яркий красный оттенок, заставляет свод пылать от вспышек огня, разбросанных повсюду, и выше переливается с текучим золотом, которое тонкой полоской разрывает небо, делит его на красную и синюю доли. Кровавый закат не вселяет надежды даже тем, кто на суеверия в жизни не опирается.

***

Звук открывающейся двери обращает на вошедшую женщину внимание тех, кто уже присутствует в зале. Азраэль прекращает перебирать пальцами клавиши пианино, закрывает крышку инструмента и с нехорошим предчувствием кивает Нахеме, которая замирает на входе тенью. — Госпожа Азраэль, — осторожно начинает Нахема, — на Астарота было совершенно покушение, сейчас он находится в стабильно-тяжёлом состоянии в реанимации. Азраэль каменеет, сжимает пальцами край пианино и неестественно спокойно цедит сквозь зубы: — Самаэль, иди к себе, — она дожидается, когда юноша выполнит её приказ, и продолжает жёстко. — Кто посмел? Когда? Докладывать мне о его состоянии постоянно. — У меня есть определённые подозрения, — не сразу решается на ответ Нахема. — Десять Правящих семей в последнее время очень тесно сотрудничают и часто ведут переговоры. Кроме того, мне докладывают о том, что некоторые из них открыто общаются с госпожой Белиал, пускай и не торопятся занимать чью-то сторону. — Заговор? — скептически усмехается Азраэль. — Неприятно, но решаемо. Уничтожу систему Правящих семей, перераспределю сферы влияния, в будущем будет полезно. Стоит оправдывать собственную репутацию. На открытые действия эти трусы никогда не решатся, а потому за ними никто не пойдёт. Нахема внимательно вслушивается в тихую речь, боясь упустить самые мелкие детали, и при упоминании будущего болезненно хмурится на долю секунды. После затянувшегося молчания, когда она снова повторяет мысленно чужие слова, женщина продолжает разговор: — Видите ли, с Белиал тайно встречалась госпожа Левиафан, — уточняет Нахема и заминается. — Кроме того, Вельзевул узнала в Мастеме одного из тех, кто присутствовали в особняке во время расправы. Азраэль ведёт плечом, разворачивается и складывает на груди руки, задумываясь. Она прикрывает глаза, словно боится, что через них просочится разочарование, переплетённое с гневом и разливающееся стремительно в воздухе. Пока ещё Нахема этого не чувствует, лишь догадываться может о том, где мыслями находится её госпожа. Она пытается угадать чувства, заключённые в хрупкую фигуру, и даже удивлённо выдыхает сквозь губы, когда Азраэль, совладав с собой, размеренно произносит: — Нет, торопиться мы не будем. Семья Левиафан сейчас наиболее влиятельная, их поддержки мне лишаться невыгодно. Хотя бы на время сделаем вид, что ничего не знаем. А ты за это время делай что угодно, но узнай, кто ещё их поддерживает. Убийства и беспорядки стоят очень дорого, скорее всего есть финансовая поддержка из других стран. Будут доказательства — предъявим обвинения. — Как прикажете, госпожа, — покорно склоняется Нахема и, подступив к интересующему её вопросу, спрашивает. — Если наша догадка подтвердится, что будет дальше? — Все участники заговора предстанут перед судом, их имущество и бизнес будут изъяты в пользу государства и распределены между другими людьми, — как само собой разумеющееся отмечает Азраэль. — Сомневаюсь, что не смогу найти надёжных союзников. — Простите мне мою прямоту, но Самаэль занимает очень близкое положение к вам, пускай и не столько официально, сколько лично. Не стоит ли отстранить его на то время, пока идёт расследование? Мы не можем знать, что он уже успел узнать и донести дальше. — Всё будет так, как раньше, — решает Азраэль, не раздумывая. — Он умный мальчик, если во всём этом замешан, то быстро поймёт, что к чему. Нахема вслушивается в чуть хриплый голос, натянуто спокойный и притворно равнодушный. Равнодушие это, не имеющее ничего общего с реальностью, тесно сливается с речью, опутывает её липкими нитями и держит в заточении эмоции, готовые выплеснуться. — Полагаю, не стоит делать поспешных выводов, госпожа. Я немедленно займусь этим и представлю все доказательства в ближайшие сроки, — отчитывается женщина и уже касается ручки двери, чтобы нажать на её, как останавливается, увлечённая угрожающе тихой речью: — Делать поспешных выводов и правда не стоит. Если он не виноват, он даже сможет получить хорошее место после суда, — кривая усмешка искажает тонкие губы. — А если виноват… тянуть с приговором никто не станет. Умрёт или в тюрьме сгниёт. Подобную подлость в свою сторону простила бы, но угрозу государству ни за что. Ступай, Нахема. Хлопает тихо дверь, плотно прилегает, закрываясь, и Азраэль, приблизившись, поворачивает изнутри ключ. Она возвращается в середину зала, бросает быстрый взор на кресло, ещё хранящее остатки чужого тепла, и шумно сглатывает, словно надеется потопить внутри обиду, распускающуюся горящими бутонами. В горле встаёт тяжёлый ком, перекрывает доступ к кислороду, и правительнице приходится глубоко вздохнуть, чтобы убедиться, что она ещё способна на это. Девушка сжимает пальцы в кулаки, ногтями впивается в кожу и не получает ожидаемого облегчения. Физическая боль совсем не отвлекает от скопления обиды, злобы и чувства вины, что грызёт изнутри, не находя выхода снаружи. «Наивная девчонка, — зло думает Азраэль, не двигаясь с места и не прекращая взглядом изучать стоящий неподалёку рояль. — Сама виновата, сама и будешь расплачиваться. Ничего этого не было бы, если бы ты не тешила себя глупыми надеждами». Азраэль приближается к инструменту, кладёт на него ладонь и ведёт по лакированному дереву, не поднимая крышку. Она чувствует, как скользят подушки пальцев, вырисовывает невидимые узоры и почти до крови прикусывает губы. «Она была права, — возникает в голове мысль, что, кажется, всегда рядом витала, но не находила повода собраться воедино. — Она действительно была права. Ненавижу признавать твои победы, но тут ты, кажется, выиграла, и свою победу наверняка с триумфом отмечаешь. Человек, подобный мне, не заслуживает любви». Злость на себя, на других подстёгивает, вытесняет остальное, и Азраэль, стремясь выплеснуть эмоции, опустошить себя, крепко хватается за старинный подсвечник, стоящий на подставке. Ударяет им, вкладывая всю силу, по крышке рояля, откидывает ненужный предмет в сторону и резко разворачивается вокруг себя. Подхватывает за высокую спинку стул, размахнувшись, швыряет его в сторону и слышит, как с оглушительным грохотом заваливается на пол невысокая арфа. Азраэль опускается прямо на пол, опирается спиной о ножку рояля и откидывает назад голову. Она закатывает рукав рубашки на левой руке, впивается ногтями в нежную кожу на запястье и рывком ведёт вверх, оставляя на руке царапины, медлительно наливающиеся красным. Азраэль повторяет несколько раз, после очередного останавливается и, согнув колени, упирается в них лбом. Рука, на которой остаются капли крови, обессиленно падает на пол с глухим звуком. — Нужно быть спокойнее, — неразборчиво шепчет Азраэль, чувствуя, как пульсирует от боли рука. — Хорошие правители не подаются эмоциям. Нельзя делать выводы, когда ещё нет доказательств. Может ведь быть такое, что он не замешан в этом? Вопрос, заданный в пустоту, остаётся без ответа.

***

Больничный свет неприятно бьёт по уставшим от бесконечной работы глазам. Девушка поправляет белый халат, сползающий с плеч, отмахивается от боли в руке, что возвращается с каждым новым соприкосновением царапин о ткань, и непроницаемо взирает на приборы, выбивающие жизненные показатели. Она следит за полоской пульса, переводит взгляд на бледное лицо и грустно улыбается. «При всех твоих возможностях ты не захотел обеспечить себе должную безопасность, Астарот. Очень печально закончится твоя история, если ты умрёшь здесь». Девушка выбирается из палаты в коридор, оглядывается в поисках врача и кивает приблизившейся женщине. Коротко и без особого беспокойства она расспрашивает о состоянии Астарота, пока врач провожает её к выходу, останавливается лишь в холле и разворачивается к женщине. Взирает без любой агрессии, спокойно и тяжело. — Я думаю, вы понимаете. Мне очень нужно, чтобы он выжил, — убедительно произносит Азраэль. — Ваша клиника лучшая, потому я и возлагаю на вас такие надежды. Если с пациентом всё будет хорошо, я обещаю, вам больше никогда не придётся даже думать о работе. — Я сделаю всё, что в моих силах, госпожа Азраэль, — склоняется женщина и провожает взглядом удаляющуюся фигуру до тех пор, пока та не скрывается в машине. Азраэль не сразу заводит автомобиль. Она складывает руки на руле, укладывает на них голову и некоторое время наблюдает за тем, как течёт жизнь неподалёку от клиники. Она со своего места хорошо видит невысокое крыльцо, ворота и тропинку, соединяющую их. Ненадолго Азраэль прикрывает глаза, видит перед собой могилу, хорошо знакомую и ничуть не меняющуюся, и поворачивает ключ зажигания. Во дворец девушка вместе с сопровождающими её солдатами добирается только вечером. Она громко хлопает дверью, переговаривается с подчинёнными и, развернувшись, едва не сталкивается с Асмодей. Азраэль успевает лишь отступить на шаг, уперевшись в дверцу автомобиля, и развести руки для того, чтобы заключить в объятия принцессу. Азраэль долго не разрывает объятия, чувствует, как замирает в её руках сестра, носом утыкается в её волосы, ловит сладкий запах, отдалённо напоминающий карамель, и согревается, когда ей на спину опускаются горячие ладони. Нехотя отступает, немного склоняется перед сестрой и с лёгкой улыбкой здоровается: — Добрый вечер, Ваше Высочество. Позвольте поинтересоваться, как Вы провели сегодняшний день? — Спасибо за любезность, — бурчит Асмодей и продолжает совершенно другим, весёлым тоном. — Мы гуляем! Я, Вельзевул и Самаэль. «Вот только его мне сейчас не хватало», — вздыхает внутренне Азраэль, но внешне совершенно не меняется и, выпрямившись, кивает двум фигурам, скромно примостившимся неподалёку. — Гуляйте дальше, не буду отвлекать. Зайдёшь ко мне как-нибудь? — спрашивает Азраэль и поспешно добавляет. — Но точно не сегодня, я очень устала. Асмодей кивает, уносится вихрем, подхватывая под руку Вельзевул, лишь сильнее напряжение наращивает, сама того не осознавая. Самаэль провожает девочек добрым взглядом, приближается к Азраэль и обеспокоенно вглядывается в мрачное лицо, мгновенно замечая перемены, незаметные другим. Чуть более хмурые брови, чуть сильнее сжаты губы, слегка заострились черты лица. — Как прошла поездка? — интересуется юноша. — Нормально, ничего особенного, — пожимает плечами Азраэль. — Не хочется лишний раз покидать дворец, так что постаралась сразу уладить все дела, ненадолго заехала на кладбище. Самаэль опускает взгляд на руки, осторожно отодвигает от кожи ткань рубашки и бегло осматривает длинные царапины, края которых скрываются ближе к локтям. Он опускает осторожно ткань, стараясь не причинить вреда, не отстраняется и аккуратно, так, чтобы жест не был замечен другими, переплетает их пальцы. — Вновь нервничаешь? — мягко спрашивает юноша. — Пожалуй, даже больше обычного, — невесело подтверждает Азраэль. — Скорее бы всё это закончилось. Я хотела ещё немного поработать, ты пойдёшь со мной? — Не могу сказать, что мне не нравится общество твоей сестры, — замечает юноша и видит, как трогает губы правительницы улыбка, — но предпочту пойти с тобой и проследить за тем, чтобы ты не работала превыше своих возможностей. — Ты ведь уснёшь раньше, чем я закончу, — отвечает со смешком Азраэль и утягивает за собой юношу, не разрывая переплетение пальцев. Азраэль чувствует, как согревают её тёплые ладони, успокаивают дыхание и бешеный ритм сердца. Она обещает себе ни на что не надеяться и изо всех сил саму себя убеждает, что собственным призывам соответствует. Хочется растянуть момент близости и счастья, которому ничто не мешает, на вечность, но в распоряжении остаётся так мало времени. — Ты не видел Шедим или Нахему? — запоздало спрашивает Азраэль, когда они уже поднимаются по ступеням. — Мне нужно с ними поговорить. — Не видел, — отрицательно машет головой Самаэль. — Найти? — Ни к чему, это всё не слишком срочно, — отказывается девушка. Они останавливаются на последней ступеньке, и Азраэль разворачивается к юноше. Она следит за тем, как лучи заходящего солнца играют на бледной коже, окрашивая её розовыми линиями. Азраэль протягивает руку, убирая с лица упавшие тёмные прядки, открывает свету серые глаза. Самаэль обхватывает тонкое запястье, делает шаг вперёд и касается губами чужих губ, невесомо целует. — Если захочешь поговорить со мной, то скажи, хорошо? — просит он, отстранившись, и в ответ Азраэль согласно кивает. — Конечно, не переживай, — убеждает его девушка. — Ты тоже разговаривай со мной. Что бы ни случилось, я постараюсь тебя понять.