Часть 22.

В сумрачной комнате, куда солнечный свет не проникает из-за плотных штор, распространяется запах мяты. Самаэль сначала думает, что это лишь игра его воображения, но затем вспоминает о чае, заботливо оставленном слугами. Электрические часы на столе приветливо мигают, цифра сменяется на десять. В коридоре разносятся приглушённые шаги, и юноша успевает подумать о том, что кто-то идёт мимо, прежде чем дверь без предупреждения распахивается. Шедим торопливо входит внутрь, закрывает за собой дверь и подступает к Самаэлю. Она опускается в кресло, соседнее с тем, в котором сидит юноша, недолго молчит, пытается счесть эмоции с хмурого лица. Оно не выражает ровным счётом ничего: ни беспокойства, ни интереса. Медленно, будто раздумывая, женщина произносит: — Вчера твой брат покинул дворец, отправился домой. Сегодня с сопровождением туда выехала Азраэль. Она очень злится, теперь уже не прячет этого, даже Нахема беспокоится, — женщина мрачно усмехается. — Тебе бы тоже поволноваться. — За себя, — полувопросительно уточняет Самаэль. — Это имеет смысл, — кивает Шедим. — Я не могу предсказать того, что она решит на твой счёт. Шедим умалчивает о том, что сама переживает не меньше других, и внешне выглядит совершенно спокойной. Внутри ей тревожно от ближайшего будущего. Судьба Самаэля остаётся туманной для всех, и никто не в силах повлиять на решение Азраэль. Единственный человек, который имел такую возможность — сам Самаэль, ныне ожидающий своей участи. — С тобой хотел поговорить твой отец, я попросила тебя не беспокоить. Не советую, однако, запираться надолго. Мне очень хотелось бы помочь тебе, но я не знаю, как, — неохотно признаётся Шедим. Она поднимается лёгким движением, покидает комнату и прислоняется к закрытой двери спиной. Опустив глаза в пол, она размышляет и с сомнением качает головой. Имеется один вариант, и пускай у неё нет абсолютно никакой уверенности, попробовать всё же стоит. «Будет ли сложно его уговорить? Вряд ли, но кто знает, что взбредёт ему в голову?».

***

Тронный зал оказывается забит настолько, что кислорода совершенно не хватает. Не хватает его, кажется, только юной принцессе, которая вынуждена наблюдать за лицами, полными злорадства, не в силах изменить чужого решения. И всё же та предпринимает попытку: — Госпожа Белиал, — обращается Азраэль, — нельзя ли заменить смертную казнь иным приговором? Принцессе сначала кажется, что она остаётся неуслышанной. Но Белиал всё же склоняется к ней, пускай и не сразу, не уводит завороженного взгляда от осуждённых, которые не лелеют надежды на спасение, и ласково отвечает: — Ты ещё многого не понимаешь, моя девочка. В управлении государством нельзя быть мягкотелой. Твой отец был именно таким, и к чему это привело? — при упоминании мужа её голос наполняется раздражением. — Слушай маму, Азраэль. Азраэль сжимает подлокотники побелевшими от напряжения пальцами, впивается взглядом в щёку, прожигая кожу насквозь горячей яростью, и говорит медленно, отчеканивая и разделяя паузами каждое слово: — Не смей упоминать отца! — Мне любопытно, — размышляет вслух Белиал, — как в тебе могут существовать вместе эта мягкость и твоя неприкрытая ненависть. Или же она распространяется только на меня? Не нужно злиться, моя девочка, тебе сегодня исполняется пятнадцать лет. Всё это я устраиваю для тебя одной. Взведённые дула оружий, оглушающие выстрелы, громкие крики и предсмертные хрипы, кровь, заливающую пол, Азраэль старается не вспоминать. Она смаргивает наваждение, вскидывает голову и через лобовое стекло автомобиля разглядывает особняк. У машины замирает охрана, недоумевая, почему правительница остаётся в автомобиле. По рулю в предвкушении постукивает пальцами Нахема. — Я не видела во дворе машин Белиал, — сообщает женщина. — Я тоже, — с неудовольствием отмахивается Азраэль. — Ничего. Не в этот раз, так в следующий. Она станет осторожнее, больше открыто не явится. Скорее всего вовсе попытается страну покинуть. Следи за тем, чтобы у неё ничего не вышло. Любопытно, о чём они говорили вчера с Самаэлем. Идём. Правительница распахивает дверь, выбирается и быстро шагает к высокому крыльцу. Стоит ей подняться в сопровождении нескольких солдат, как перед ней вырастает услужливый дворецкий, глубоко кланяется и сдержанно, тщательно игнорируя чувство надвигающейся опасности, произносит: — Доброго дня, Ваше Высочество. Госпожа Левиафан счастлива принимать Вас в своём доме. Пожалуйста, следуйте за мной, я Вас провожу. — Госпожу Левиафан уже предупредили о моём прибытии? — улыбается в ответ Азраэль. — Очень жаль. Мне хотелось бы, чтобы для неё это было приятным сюрпризом. Нахема, заслышав слова девушки, не скрывает ехидной усмешки. Она ступает за левым плечом Азраэль, с любопытством оглядывает украшенные коридоры, дорогие ковры и картины, изящные кресла и напольные вазы. То, как скоро окрасит всё вокруг в красный, представляет, в удовольствии себе не отказывает. Предатели должны быть повержены, она это правило с самого детства усваивает. Азраэль с сопровождающими её солдатами проходит в кабинет, выполненный в тёмных оттенках. Преобладающий в помещении дубовый цвет должен вселять спокойствие, вместо этого лишь сильнее раздражает, давит на натянутые струны нервов. Правительница молча кивает Левиафан и Мастеме, совершенно игнорируя то, что для слепой женщины её жест останется незамеченным, опускается в кресло неподалёку от стола и задумчиво подпирает подбородок рукой. — Вы уже собираетесь передавать свои дела сыну, госпожа Левиафан? Левиафан поворачивает голову на звук, смотрит в пустоту незрячим взглядом и хмурится. Кожа на её лбу собирается в глубокую складку. Нахема, заложив руки за спину, рассматривает многочисленные фотографии в шкафу, без какого-либо стеснения перебирает интересующие её папки с документами, совершенно не обращая никакого внимания на мрачный взгляд Мастемы, врезающийся пулей под лопатки. — Почему Вы так решили, Ваше Высочество? — негромко спрашивает Левиафан. — Могу ли я узнать причину Вашего визита? — Разве мне запрещено посещать семью, которая принесла клятву служить мне и не жалеть себя ради процветания Одиума? — тянет Азраэль, силится припомнить, действительно ли такой запрет существует. — Отвечая на Ваш первый вопрос, скажу, что вряд ли Вам необходимо в кабинете столько фотографий. Значит, это кабинет Мастемы. Нахема вытаскивает одну папку из стопки, протягивает её солдату, который замирает рядом, и тот передаёт документы Азраэль. Девушка закидывает ногу на ногу, на колено кладёт бумаги и быстро пролистывает их, цепляясь глазами лишь за самое основное. Левиафан жмётся к спинке кресла, беспомощно оглядывается туда, где должен быть её сын, ждёт, что тот объяснит происходящее. Она чувствует прикосновение пальцев к плечу и немного успокаивается. — И всё же, госпожа Азраэль, позвольте узнать причину Вашего визита, — твёрдо просит Мастема. — И отчего Ваши псы ведут себя столь бесцеремонно? Вы подозреваете в чём-то мою семью? — А что, — делает большие глаза Азраэль, — есть, в чём подозревать? Азраэль откидывает документы прямо на пол, неторопливо поднимается и подступает к столу, за которым располагается Левиафан. Её сын возвышается за низким креслом матери и неотрывно наблюдает за тем, как медленно приближается к нему правительница. Та, пугающе спокойная, замирает у противоположной стороны стола и произносит: — Мне хотелось бы наградить тебя за верную службу. Мастема, повинуясь жесту, приближается. Он смотрит, как постукивает пальцем по поверхности стола Азраэль, угадывает её желание и кладёт на стол ладонь. В следующий миг правительница выхватывает из крепления нож, вонзает его в широкую ладонь и узким лезвием прибивает мужчину к столу. Она перегибается через стол, впутывает пальцы в жёсткие волосы и с силой ударяет, разбивая чужое лицо о твёрдую поверхность, давит зародившийся крик. Левиафан тонко вскрикивает, вскакивает, и Азраэль отмахивается, слабо отпихивает её. Толчка хватает для того, чтобы женщина сильно покачнулась, и лишь солдаты, оказавшиеся вовремя сзади, предупреждают её падение, подхватывают Левиафан. Испуганная женщина не делает попыток вырваться, повисает в руках двух юношей. — В машину её, — приказывает с отвращением Азраэль и разворачивается к Мастеме, который, обрушившись на колени, не предпринимает попыток встать. — Я знаю, что ты выполнял волю своей матери, но она — слепая беспомощная женщина. Так что за все её грехи будешь отвечать ты. Азраэль обходит стол и почти ласково касается запястья руки, прибитой к дереву. Она обхватывает рукоять ножа, тянет её вверх, затем вновь ударяет чуть левее, и лезвие снова рассекает плоть. Девушка упивается чужой болью, не скрывает жестокой улыбки, пускай её жертва и не в силах увидеть выражение лица Азраэль. — Этой рукой ты лишал жизни людей, которые по твоему приказу убивали невиновных, — Азраэль за волосы оттягивает голову, рассматривает окровавленное лицо. — Своим грязным языком ты отдавал приказы, которые потом записывал на меня. Я ещё поговорю с Левиафан, обещаю, но мне интересно, о чём думал ты. На что рассчитывал? На то, что вы сможете захватить власть? На то, что ты сможешь бесконечно обманывать своего брата? — Будь проклят тот день, когда ты родилась, — едва шевелит разбитыми губами Мастема. — Расскажешь мне на досуге, перед тем, как я убью тебя, каково это — подставлять смертельной опасности свою собственную семью? — зло оскаливается девушка. Мастема вглядывается в жестокие глаза, силится увести взгляд, и Азраэль его попытки замечает. Она усмехается, коротко ударяет мужчину лицом о поверхность стола и, презрительно улыбаясь, отступает, демонстративно руки отряхивает. — Вы можете искренне считать меня монстром, и мне на это абсолютно плевать. Только я бы пошла на всё, при необходимости на коленях бы ползала, лишь бы не подвергать Асмодей опасности, а вы, хорошенькие и добренькие, отправили Самаэля прямиком ко мне в руки. Как ты думаешь, что я должна с ним сделать? Азраэль не ждёт ответа, кивком головы указывает на мужчину, находящегося без сознания, и солдаты осторожно подступают к нему. Нахема наконец перестаёт перебирать папки в шкафу, разворачивается, удивлённо оглядывая кабинет, словно не замечала происходящего до сих пор. В молчаливом одобрения она кивает собственным мыслям и следует за удаляющейся правительницей. На крыльце Азраэль останавливается, достаёт из кармана пачку сигарет и, усевшись прямо на ступеньки, глубоко затягивается. Неподалёку болезненно воет Левиафан, и это неимоверно злит, но девушка на ней внимание не концентрирует. Слева, у самых перил, опускается Нахема. Справа двое солдат вытаскивают обездвиженное тело, и Азраэль в их сторону даже не смотрит. Она бросает остаток сигареты на холодный бетон и вскидывает голову, наблюдая за тем, как над ними собираются тучи.

***

Зал роскошного ресторана насквозь пропитан богатством. Деньги здесь перетекают из бумажников посетителей прямиком в золотые украшения на стенах, дорогие картины и огромные люстры. Официанты разносят подносы с изящными блюдами и дорогими винами, музыканты негромко играют классическую музыку, так, чтобы не отвлекать посетителей от бесед. Шедим изящно проходит к столу, находящемуся в отдалении ото всех. Она опускается на самый краешек стула, снимает перчатки и благосклонно улыбается, приветствуя мужчину напротив наклоном головы. Тот подбирается, бросает быстрый взгляд на дорогое платье, выглядящее на женщине столь непривычно, но очень удачно. В ней ничего не выдаёт усталую советницу Азраэль, которую видят обычно. «Именно так должна выглядеть наследница престола, — думает он. — Роскошно и достойно». — Рад видеть Вас, госпожа Шедим. Думается мне, что Вы пригласили меня по какому-то очень важному делу. — К сожалению, сейчас у меня нет возможности покинуть дворец без дела, — со сдержанной улыбкой произносит Шедим, словно извиняется. — Но, признаюсь, я тоже очень рада нашей встрече, господин Ваалвериф. Официант услужливо останавливается рядом, предлагает широкий выбор дорогих вин, и Шедим недолго раздумывает прежде чем определиться. Юноша с поклоном удаляется неслышной тенью, и Шедим недолго молчит, затем непринуждённо продолжает беседу: — Я нахожусь в полной уверенности, что Вы знаете о происходящем во дворце, господин Ваалвериф, а потому не буду пересказывать Вам недавние события. Я не хуже других знаю наши законы и характер госпожи Азраэль, а потому даже не сомневаюсь, что предателям будет вынесен смертный приговор. — Вас беспокоит судьба того юноши, госпожа? — понимающе уточняет Ваалвериф. — Кажется, его зовут Самаэль, верно? — Вам нельзя отказать в проницательности, — не спорит Шедим. — Госпожа Азраэль — человек, и ей не чужда привязанность. Мне не хотелось бы, чтобы то, что сейчас она казнит этого вздорного мальчишку, в будущем вытекло во вред для неё и Одиума. Шедим пробует принесённое вино, прикрывает глаза в удовольствии от сладкого вкуса и отставляет бокал. Она слегка ведёт плечом, осторожным движением поправляет тонкую лямку платья, а затем убирает выбившийся из причёски локон. — Я тоже считаю, что он хорошо влияет на госпожу Азраэль, — подтверждает генерал. — У меня были большие ожидания на этого мальчика. Нельзя позволить ему погибнуть. Однако госпожа может зачитать любой другой приговор. Например, заключение в тюрьме? — Не думаете же Вы, что вытащить мальчишку, который практически ничего не совершил, из тюрьмы будет сложнее, чем из могилы? — насмешливо улыбается Шедим. — Вы абсолютно правы, — признаёт Ваалвериф правоту советницы. — В случае необходимости я сделаю всё, что в моих силах. Но почему Вы считаете, что ему может грозить смертная казнь? Вы ведь сами сказали, что он практически ничего не сделал? Ещё один глоток, и сладкая вишня оседает долгим послевкусием. Шедим дёргает щекой, взвешивает, стоит ли говорить, но по проницательному взгляду собеседница понимает, что тот о многом догадывается. — Даже несмотря на то, что госпожа Азраэль может оспорить приговор, выносить его будет Верховный Судья. А Нахема не питает любви к Самаэлю, и у неё для этого есть достаточно причин. Если госпожа простит Самаэля, влияние Нахемы резко упадёт. К тому же… Вы ведь сами понимаете? — в ответ Ваалвериф кивает. — Даже я становлюсь для её соперником и почти врагом, когда дело доходит до того, какие решения будет принимать госпожа Азраэль. — Нахема очень опасна, — качает головой Ваалвериф. — Сейчас её присутствие в Одиуме необходимо, но лучше как можно раньше отправить её обратно в Экситиум. Её ненависть и приверженность чистоте крови до добра не доведут. Встреча, что изначально планировалась короткой, неожиданно растягивается на несколько часов. За это время Шедим успевает обсудить с генералом почти всё, что вызывает её беспокойство, прислушивается к чужому мнению и во многом соглашается. Затем Ваалвериф поднимается, ссылаясь на дела, извиняется и с искренним сожалением торопливо покидает помещение. Шедим, комкая на столе салфетку, даже не глядит вслед уходящему мужчине. Женщине отчего-то становится тоскливо. Тоска эта привычная, почти родная. Она не бьётся внутри раненной птицей, но остаётся в груди и тянет всё вниз, сдавливает грудную клетку. Сердце отзывается слабой тянущей болью, будто бы ищет успокоения. Выпитый алкоголь совсем немного притупляет чувство опустошённости, но не добавляет веселья. «Как будто завтра не будет того же самого», — смиренно размышляет Шедим, проводя кончиком пальца по краю бокала. Во дворец Шедим добирается глубокой ночью, когда большинство жителей дворца уже спят. Она взглядом находит окна Азраэль, хмурится, когда замечает включенный свет, но откладывает визит до завтра. Она поднимается по ступеням крыльца, придерживая край платья, тянет тяжёлую дверь на себя и неслышной тенью скользит в крыло, где располагаются её комнаты. В коридоре у дверей своей комнаты Шедим замечает служанку, машет рукой, подзывая девушку. Та торопливо приближается, глубоко кланяется и замирает, ожидая приказа. На юном лице девушки отпечатком остаются усталость и сонливость. — Госпожа Нахема уже вернулась во дворец? — интересуется Шедим и в ответ получает кивок. — Передай ей, что я у себя. Пускай зайдёт ко мне. — Госпожа приказала не беспокоить её до утра, — несмело отвечает служанка. Шедим, уже собирающаяся уйти, разворачивается и приподнимает в удивлении брови. Её лицо почти сразу становится раздражённо-понимающим, но та всё же спрашивает: — Она не одна? — девушка скромно потупляет огромные синие глаза в пол. — В таком случае не нужно ей ничего передавать. Ступай к себе и отдохни. — Спасибо за Вашу доброту, госпожа Шедим, — горячо благодарит служанка и растворяется в переплетении коридоров. Шедим входит в комнату, не сразу касается выключателя у двери и прикрывает ладонью глаза, не пропуская сквозь пальцы мягкий свет. Она недолго стоит так, чтобы привыкнуть к освещению, ступает вглубь и, не останавливаясь, снимает с себя тяжёлую ткань платья. Перед зеркалом женщина оказывается в одном лишь белье, распускает волосы, уложенные в элегантную причёску, и убирает в шкатулку старинные серьги. — Как будто меня должно волновать, что ей захотелось развлечься, — бурчит себе же женщина. — Она может заняться этим в любой другой день. Шедим опускается на широкую постель, пустую и холодную, ныряет под одеяло и остаётся лежать на спине. Она разглядывает хорошо знакомый потолок столь придирчиво, будто ищет, что могло измениться за день, и долго не может заснуть, прислушиваясь к оглушающей тишине. Алкоголь вовсе не клонит в сон. В своей комнате так же лежит Нахема. Она знает о том, что беспокойной ночью многие не могут уснуть, и все эти люди вынуждены пережидать ночь в одиночестве. Рядом с ней размеренно и спокойно дышит светловолосый юноша, который уже давно спит. Женщина гладит его по голове, запускает пальцы в волосы и ласково чешет кожу головы. Она перебирает пряди, спускается пальцами ниже, касаясь твёрдых оголённых плеч, и возвращается прикосновениями обратно. Запястья полыхают обжигающим огнём. Нахема на всякий случай двигает ими, чтобы убедиться, что руки ничего не сковывает, не может отделаться от чувства недавней ограниченности. Новые синяки, что уже скоро сойдут, покрывают её грудь и бёдра, тянутся вереницей друг за другом, рисуют на красивом теле узор. Нахема растягивает губы в ухмылке, чувствует, как рвётся от натяжения тонкая кожа, а из ранок выступает кровь. Языком она ведёт по губам, сглатывает, оставляя на языке металлический вкус. Ей то, что она не одна, ничуть не помогает. Рядом оказывается совсем не тот человек, который нужен. Женщина неслышно поднимается из постели, быстро одевается и тихо прикрывает за собой дверь. Карман лёгкой куртки оттягивают телефон и ключи от машины. Нахема направляется к выходу, ненадолго останавливается на крыльце, прищурившись, наблюдает за мигающими звёздами и ступает к машине. Ворота бесшумно расходятся в стороны, пропуская одинокую машину, покидающую территорию без сопровождения. Нахема опускает окно, вдыхает полной грудью тёплый ночной воздух и впечатывается взглядом в засохшую ветку чертополоха, свисающую с потолка на тонкой цепочке. Женщина думает, что её отъезд остаётся незамеченным никем во дворце, и не ощущает на себе внимательного взгляда с одного из балконов. Шедим следит за тем, как устремляются навстречу друг другу ворота, когда автомобиль покидает территорию. Она поправляет на теле плед, в который укуталась, выходя на балкон, и возвращается к себе. «Она опасна», — вспоминает Шедим и не может с этим не согласиться.