Глава XXII: Пути Судьбы нам не понять.

— Ты понимаешь, что в конечном итоге тебе придется вернуться? — голос, что был наполнен теплом и стойкостью одновременно, ударялся об дубовые стеллажи кабинета поместья Локхарт. — Я знаю, — твердил Дугал, лихорадочно всматриваясь в шотландские виды за окном, дабы уцепиться, словно якорь за дно океана. — От этого осознания еще противней. Я дал клятву, что не вернусь туда. — В голосе проскальзывали, как пальцы по ненужным струнам, ноты истерики. — Ты понимаешь, Флимонт, дал и не могу забрать назад. — Понимаю, друг мой, — ответил мистер Поттер, хватаясь за бокал с виски, как за спасательный круг в этой бессмысленной перепалке, в которой в конечном итоге проиграет он. — Но в нынешнее время Министерство желает привлечь всех возможных сторонников, чтобы закончить это по-быстрому.       И это давило сильнее, чем небо в пасмурную погоду на голову. Аврорат был жизнью для Дугала многие годы, отдушиной, где не встречалась жалость в глазах и нежность в приказах. Все было под контролем, а он и был этим контролем. Но за это время он, того сам не осознавая, потерял годы с единственным, что могло поистине залечить раны. Потерял возможность обрести вечный свет жизни и раствориться в чем-то святом. Он не помнит первого слова Элайзы, знает только, что оно схоже с солнцем. Не сможет вспомнить смех сквозь выпавшие зубы своей дочурки. Мужчина упустил те сокровенные минуты, где должен был быть плечом и мудростью для нее.       Теперь она взрослая, сама на уме. Дерзка, недоверчива и предвзята ко всему, даже к нему. Закрыта в своем маленьком мире, не пуская незнакомцев нарушить звенящую тишину. И вину свою он знает в лицо, но исправить годы не суждено, а вот постараться построить что-то новое — способен и готов бороться за совместные воспоминания, как за последние глотки кислорода. — Я откажу им, — твердо заявил Локхарт, выдыхая дым из легких. — Я в отставке и теперь живу без борьбы. — Твоя жизнь всегда была борьбой, Дугал. — Потерев переносицу, произнес Поттер, пытаясь сделать тон более мягким. Хотя звуки его слов были лишь мелодией чрезмерной усталости и нежеланием продолжать спор. — Твоя борьба началась с Ровены.       Ровена… имя словно пением скворцов отзывалось в глубине сердца. Что-то екало, или с грохотом падало на дно души, не давая сделать вздох. В глазах темнело и давало больше пространства для рисования ее точеного образа, что не смывался годами одиночества. Он впервые увидел ее на четвертом курсе. Рыжая студентка сидела за столом умного факультета с мальчиком в зеленом шарфе. Оба шушукались, не желая быть услышанными кем-то. Или может, они тогда и вовсе не замечали людей вокруг. Она поправляла свои беспорядочные локоны, а слизеринец прятал взгляд настолько серых глаз, что были словно небо в холодном ноябре.       Может, тогда надо было понять, что игра не стоит свеч. Может, стоило продолжать свой путь, а не вставать вровень со странным дуэтом, что так задел струны души своей чудаковатостью. Надо было понять, что игра с судьбами оставит их с разбитыми сердцами. Что она приведет к гибели их троих, хотя дышать перестала лишь одна.       Борьба началась с нее… и не закончится, покуда живет Персефона.

***

      Солнце давно село, давая ночному ветру задувать в грязные окна жаркой гостиной. Даже майская земля не придавала позднему часу капельку тепла. Луна мельком сверкала сквозь темные облака, облачая свой ровный диск.       Полнолуния…       Снова боль, температура выше среднего и бледность на лице со шрамами. Походы в больничное крыло утром, после обеда и перед сном. Слезы, что незаметно прольются по холодной щеке, падая на накрахмаленную простынь. Ожидаемые встречи с ненастными партнерами по боли за друга. И мысли, что не дадут спокойно уснуть, зазывая в царство страха.       Может, когда-нибудь и придумают лекарство от ликантропии, но сейчас Римусу приходится справляться со всем в одиночку, где-то далеко от гостиной храброго факультета и подруги, что верно ждет у камина весточки, что он прибыл в Больничное крыло.       И пока ночь правит над замком знаний, Локхарт смиренно читала подаренную Сириусом книгу, пытаясь отвлечься. Выкинуть из головы болезни и невзгоды близких людей, и участившиеся нападения группки психопатов на беззащитных маглов. Пыталась призвать ветер разума, чтобы он унес мысли подальше от реальности и предстал перед собой красочной картинкой моря, что описывал Хемингуэй. Или же нарисовал того самого красавца в пустом кофе, что будет ждать встречи с теми самыми глазами, что для него роднее Бога.       А вот Томас — нужная тема для ночного угнетения бытия. Странная ветвь из бесконечных писем и клятв встретиться без четкого чертежа их совместного времени. Тысяча слов о скуке по друг другу без единого намека на любовь. Грин рассказывал, как ездил с друзьями в поход и нашел в лесу красивую опушку с вековыми соснами, чьи верхушки скрывались в низких облаках шотландского неба. Поведал о вкуснейшем пироге своей бабушки, голубикой которого был украшен; он, парень, умудрился подавиться и, как Томас выразился, чуть не испустил дух. В ответ гриффиндорка делилась рассказами о походах в соседнюю деревушку, где она вместе с лучшим другом и Фрэнком Лонгботтомом успели попасть под обстрел первокурсников, не забыв упоминать, что дети кидались друг в друга не различными немыслимыми лучами ярких вспышек, а шариками, наполненными водой. Проговорилась о вечной зубрежке и подготовке к назойливым экзаменам, что готовы были свести с ума любого. Но все это напоминало на шелест страниц в личном дневнике подростка, что пытался изложить памятные события для будущих приятных вечеров за воспоминаниями. Они делились ровно тем, что не могло навредить хрупкому взаимоотношению двух совершенно разных людей, что то ли по неведомой шутке жизни, то ли по ужасной ошибке соединили свои судьбы непониманием собственных чувств. Вероятней всего, такие мысли посещают не только ее бедовую голову, но и его. И возможно, летом они даже не посмотрят друг другу в глаза, но сейчас сохранение этого безобразно несправедливого по отношению друг к другу дневника памяти казалось чем-то невероятно нужным и правильным.       В этой суматохе Элайзе нужна была точка опоры, камень преткновения, где она сможет забыть про учебу, отца, Римуса, будущее и войну. Потому что всего этого в ее жизни было с переизбытком. Утром, если она не просыпалась с головной болью от недосыпа и кошмаров, то ее будил до жути раздражающий будильник Лили, что сопровождался нотацией о нежелании брать от дня всё время для подготовки к экзаменам. А если утро начиналось с нарушенного сердцебиения и непонимания реальности, то продолжалось мыслью о чрезмерной усталости и нежелании продолжать день. За двумя вариациями утра следовал завтрак в Большом зале, где пернатые друзья приносили вести из мира магов или из родных домов, правда, порой из поместья Локхарт не было и словечка неделями. А вот газеты почти каждый день пестрили своими заголовками об очередных зверских убийствах маглов или маглорожденных магов. Все слабонервные студенты издавали до одурения приторные вздохи, и та же Лили Эванс, что собранней самого старого приверженца консервативной Британии, проливала одинокую слезу. После пары, пары, пары… Заскочить к профессору Блейну, дабы выпить чая и забыть про учебу в серых рассказах про туманное будущее. И важно не забыть поужинать и отправиться с одногруппниками в библиотеку и загрузить мозг информацией, которая уже чисто на физическом уровне не расставляется по полочкам. В определенные дни добавляются слезы на пергаменте с дрожащим почерком отца, где он в очередной раз доказывает о превосходном состоянии, а в другом письме от мистера Гипса смазывать соленой водой перечень отцовских недугов. Походы в Больничное крыло за снадобьем от бесконечной головной боли, что не позволяла открывать глаза и оценивать обстановку вокруг; также несколько дней в месяц наведываться в храм стерильных шприцов и накрахмаленных простыней ради оборотня, чье сердце должно было зарасти шипами для всего мира, но так приятно грело ладони своей верной подруги, что беспокойно перелистывала страницы подаренной книги, отгоняя вид странной, будто давно забытой фигуры, что так и пропахла детством, безрассудством и клятвами.

***

— Меня не простит Джеймс. — с хрипотцой обратился пациент мадам Помфри к посетителю в красном шарфе с золотыми полосками. — Если в его голове не только опилки и утробное желание затащить Эванс в пустые кабинеты, то он даже не подумает об этом. — Голос Локхарт звучал дерзко, отрезая тягучую печаль Больничного крыла. — Не переживай, Римус, — она провела холодной ладонью по его щеке, утирая засохшую дорожку рассветного пота. — Игры пройдут и без тебя, а вот тебе стоит набираться сил, ведь экзамены не за горами. — Я лишь рад, что эти деньки выпали не на сами экзамены. — Сухие и потрескавшиеся губы оборотня изогнулись в блаженной улыбке, что в приятном весеннем свете, казалось, освещала мир не хуже солнца. — Даже если они и совпали с трансфигурацией или заклинаниями, то могу поставить пять галлеонов, что ты ворвался в двери кабинета и потребовал выдать тебе бланк.       Единственное, что радовало в этот непривычно яркий и теплый майский день, так это румяные щеки Люпина и оголенные зубы, что в мерзкие ночи месяца убийственно рыскают по лесу в поисках новой жертвы. Парень лежал на койке и искал сто одну причину, дабы поскорее улизнуть от вечного надзора врачихи. Если бы не Элайза, то ему удалось бы оставить больничную робу и прокрасться на последнюю игру учебного года Гриффиндора против Пуффендуя. И хоть эту финальную встречу ждали все, включая таких далеких от квиддича людей, как Римус и Элли, вторая не позволила больному даже в мыслях провернуть безбашенную затею.       А ждали не только зрители. Команды блуждали по коридорам Хогвартса то как зомби, не замечая ничего, кроме атрибутов квиддича, то как пороховые бочки, которым только искру подбрось — и они уже готовы спалить целые мили вокруг. Мартиша Ронгслив всегда представляла собой сдержанный кусок льда и даже вызывала смятения в здравости решений Распределяющей Шляпы, но сейчас всё самообладание исчезло, давая простор тревожной игре с кольцами на загорелых пальцах и дергающемуся кошачьему глазу. Аластор, как капитан команды, до последнего старался сохранить дух соперничества и непоколебимую веру в победу храброго факультета, но и он сдался, и за завтраком не проронил ни единого слова одобрения и не повторил в сотый раз тактику игры. Веспер проел все уши Лиззи с Элайзой, стараясь повторением утихомирить бьющееся сердце, которое с каждым мгновением задевало новый ритм опасного танца. Поттер не стал исключением и полностью поменял свой образ вечного заводного мальчика на бледного тюремщика собственного тела и разума, на лице которого не отображалось ничего, кроме глубокой задумчивости. Вероятно, в его голове крутился план, как забить больше голов, а может, просто пытался успокоить дрожь рук, что тянулись к очередной порции крепкого кофе, из-за чего Локхарт пришлось попросить добавки чудного напитка за соседним столом. Кстати, получила она за это по первое число от Пруэтта и Дирика Лонгса — загонщика команды, — потому что за тем столом сидели студенты с желтыми знаками отличия.       Только де Булл вела себя как ни в чем не бывало. Будто через считанное время ее накаченная задница не отправится на поле и она не станет бороться за первенство своего факультета. Вивьен смеялась и буднично вела беседы со своими подружками, не обращая внимания на посторонние шумы. И ее уравновешенности можно было позавидовать, ну или же виной всему безразличие. Хотя волновало это мало кого, пока ее русые локоны, что блестели в весеннем солнце и превосходно станут переливаться в свете теплых лучей, а смех отражается от стен и окон, норовя разбить стекла. — Ты сфотографируй для меня что-нибудь с поля, — попросил Люпин, отпивая очередную порцию пресного отвара мадам Помфри. — Обязательно, — кивнула подруга. — Фотоаппарат в прикроватной тумбе у тебя? — тот лишь кивнул, разразившись сухим кашлем. — Тогда беги, а то не успеешь, и не только мою казнь будет наблюдать Гриффиндор после матча от рук Джеймса, но и твою от гнева Веспера. — Ты утрируешь, друг мой. — Искусанные до крови губы девушки на секунду задержались на розовой щеке оборотня, и, отодвинувшись, улыбка расцвела на них. — До вечера.       Если честно, то ее персона уже опаздывала на приличное время. Она уже не успеет занять превосходное место, с которого рассмотрит всех участников летучего боя. Как по плану, не сможет забежать в комнату, чтобы переодеть бесформенную футболку с The Smiths. Поэтому не теряя ни секунды, ноги гриффиндорки понеслись к уютной гостиной и взбирались по кругообразной лестнице, пока глаза искали нужную дверь в мужском крыле. Она не раскрывая век могла дойти до комнаты Веспера, на ходу молясь, что не заметит Фрэнка с Алисой за очередной попыткой скрыться от всей школы. А вот место обитание оборотня и его неразлучных друзей казалось чем-то смытым, и лишь воспоминание о ноябрьских вечерах, проведенных там за придумыванием плана применения, вели ее тело к пункту назначения.       Комната не изменилась. Будто шторм прошелся по всем шкафам, пытаясь нарисовать узоры на деревянном полу с помощью одежды и различных приблуд. И лишь кровать Люпина — как и в остальном — оставалась островом порядка и покоя. Отглаженное покрывало цвета синевы укрывало матрац, придавленное тремя подушками, размеры которых уменьшались по очереди. Его тумба казалась чем-то из другого измерения в соотношении с остальным пространством в мальчишеской обители. На ней стояла лампа, тканевая шапка которой была тщательно протерта от пыли, три книги лежали корешком к корешку, и одинокая перьевая ручка будто, не имея отношения к общей концепции, рассекала деревянную поверхность. И заглянув в ящик этой тумбы, порядок ничуть не поразил: там лежал фотоаппарат. — Стучаться, я погляжу, тебя не научили. — Каменные стены донесли до юных ушей сухой голос, что отдавал серостью весенних дней и вонял густым дымом сигарет. — В свое оправдание скажу, что думала, все уже на поле. — На лице Элайзы заиграла улыбка, что больше напоминала жест нежелания начинать спор, что закончился бы криками, но неудовлетворенностью в проведенных минутах. — Римус попросил сфотографировать для него моменты матча. — Закрыв ящик и помахав чехлом от чудо-техники, девушка вопросительно изогнула бровь. — Почему ты не на трибунах? — Блэк лишь пожал плечами, затягиваясь по самое дно прокуренных легких. В голове ведьмы часто возникала мысль, когда ее взор ненадолго упирался в него и наблюдал за ним, что единственное, что в жизни Сириуса неизменно, так это пачка сигарет. — А что там будет нового, что я не видел на протяжении пяти лет? — Его левая рука легла за голову, пока та мирно покоилась на перьевой подушке, обложенной в белую наволочку. — Ну хотя бы ради того, что играет твой лучший друг. — Сообщила Локхарт, подходя к кровати парня и упираясь боком о балдахин. Тот лишь прыснул. — Неужели в раю неполадки? — со смехом в голосе спросила она. — Вот тебе лишь бы смеяться надо мной. — Его фырканье раздалось в комнате, но заглушалось мимолетным смехом шатенки. Она уселась на кровать на приличном расстоянии, но достаточно близко, чтобы Блэк чувствовал ее колено своим левым бедром. Ее тонкая, слегка бледная рука, что не закрывалась в свете футболки, потянулась за сигаретой, что красовалась зажатой пальцами гриффиндорца. — Я не всегда хочу над тобой смеяться, смею заметить. — Проговорила сквозь вдох дыма. — Но в моменты, когда вы с Поттером ведете себя будто закоренелые супруги, здесь грех не шутить.       Блэк бедром пнул ее колено, из-за чего стройная нога девушки, облаченная в темно-синие джинсы, упала с кровати. Он наблюдал за ее падением так же внимательно, как и за каждым движением мышц на лице сокурсницы, как только губы обхватывали табачную палочку. В последнее время, а именно после зимних каникул, сероглазый ненароком ловил себя на мысли, что разглядывал ее черты, пытался поймать изменения в характере или предвидеть полет темных бровей. Он столько лет ходил и видел только злость в глазах, схожих с сосновым лесом, что упустил из вида, как салатовые крапинки заполняют радужки в моменты искреннего счастья, как приобретают слегка земной цвет в присутствии не тех людей. Не теми людьми, как оказалось, для Локхарт являлись все, кроме Лиззи, Веспера и Римуса. Даже сейчас они не светились тем прекрасным малахитом, что рядом с оборотнем. Сейчас ее глаза были чуть светлее обычного, и вероятней всего потому, что смог залег на дно легких, а разум затуманился от долгой затяжки, отпуская бытовые проблемы. Губы, что явно стали жертвами насилия в последние часы — и Сириус мог поклясться, что причиной тому бессонная ночь полнолуния, — изогнулись в едва уловимой улыбке. Ее руки покоились рядом с ногой парня, и это осознание по неведомой причине заставило тело покрыться мурашками.       Определенно, что-то странное происходило в голове Блэка, не давая покоя. Еще в начале года он доводил ее одной лишь фразой на травологии и получал удовольствие от багровых щек шотландки. И вот через девять месяцев они сидят на его кровати почти вплотную, и он готов молиться всем богам, чтобы принесли на блюде победу для Джеймса, дабы отблагодарить друга за то, что вел себя как придурок. И он не знает, когда все пошло под откос. Может, в том злосчастном купе после зимних каникул, когда он зашел к ней и не знал, что сказать. Возможно, виной ночная посиделка у окна двумя неделями ранее, когда оба поняли, что членораздельные фразы куда приятней, чем доказывать свою точку зрения с пеной у рта. Хотя Сириус всё больше склонялся, что виной распада их злостного мирка стал проклятый Хэллоуин. Даже не то, что произошло на Астрономической башне, как она раскрылась в порыве истерики и оба не переходили на крик. Именно момент перед этим, в Выручай-комнате, с помощью неизведанной им темной магии подпалил огонек над глыбой их холодных отношений. Именно странный флирт Блэка, из-за которого он долго себя винил в поспешности, ее ответы и честность — вот что послужило катализатором кардинального разворота в их совместном маршруте, способствующему последующим событиям. Даже стычка в Хогвартс-экспрессе в декабре и ее разочарованный взгляд, обращенный только в его серое небо, не затрагивало равнодушие так сильно, как сотрясли ее глаза на той вечеринке — откровенные и манящие, яркие и тягучие. — Неужели так сильно поссорились, что ты даже из вредности не хочешь идти на матч? — Ее голос, слегка резкий и хриплый от сигарет, вывел гриффиндорца из размышлений, окуная в пучину привычных вопросов, а не эфемерных мечтаний. — Не то чтобы сильно, просто не хочу видеть его назойливую рожу. — Она прыснула, протягивая сигарету хозяину. — Ты снова хочешь оспорить мои слова, Элли? — Ее лесные глаза сузились. — Ты еще не получил разрешение обращаться ко мне так. — Во-первых, неужели я имею возможность получить официальное разрешение? — Та лишь закрыла веки и покачала головой, не давая четкого ответа. — А во-вторых, мне и никогда не требовалось оно, Элли. — Шатенка вскинула средний палец прямо перед его лицом, в нескольких сантиметрах от его острого носа. — И все же, — спокойней начала Элайза, — я бы пошла туда на твоем месте. И не важно, что вы в ссоре. Это не отменяет факта, что ты его друг и должен поддерживать в трудные моменты. — Пока слова лились нежным ручейком из ее уст, Сириус не мог перестать думать, что хочет слушать шатенку до вечера. — Но если ты решил, что хочешь наказать нашего охотника, то мешать не буду. — Невзначай произнесла она, соскакивая с его кровати и твердой походкой пробираясь к входной двери.       Она могла уйти быстро, незаметно, но каждый ее шаг отдавался грохотом в голове брюнета. И эту походку будут наблюдать все, кто придет поглазеть на матч. Будут лицезреть ее гордо поднятый подбородок и пронзительные глаза, что так и норовят забраться в душу и разорвать ее на части, пока Блэк лежал бы в постели, докуривая очередную сигарету. — Ты права. — На выдохе сел парень, замечая, как тонкая ладонь потянулась к ручке двери, но остановилась на середине своего пути. — Если этот идиот упадет с метлы, я обязан это видеть. — Сириус накинул на плечи кожаную куртку и направился к… одногруппнице? подруге? Элли? Кто она для него? — Тогда пойдем, попытаемся найти нормальные места. — С легкой улыбкой ответила Локхарт, пока парень галантно открывал дверь.       До поля они дошли в блаженной тишине. Для Элайзы это было сродни окунуться в теплую воду или оказаться дома. Блэк ненавидел безмолвие, обожал шум и нескончаемые реки слов, но с шатенкой тишина перестала быть давящей, а наоборот, стала чем-то необходимым и правильным. Они шли каждый в своих мыслях, не замечая времени и пролетов коридоров. Просто шагали, пока их маленький мир, что и так за последнее время сильно изменился, не нарушил гогот и крики трибун.       На поле уже были игроки. Шли первые минуты матча, и охотник соперников — Абрахсас Квинт — уже успел забить гол. Сириус расстроенно выдохнул. — Это только первые розыгрыши, — попыталась подбодрить Локхарт, слегка ткнув локтем в его бок. — Ребята в центре, предлагаю встать здесь, всё равно лучше не найдем места.       И правда бы не нашли. Они могли наблюдать за игрой снизу, но при этом замечать самые важные повороты событий. Правда, шея под конец будет болеть и желание опробовать гильотину возрастет в разы. Но не обращая на это внимания, Блэк кивнул девушке и обратил внимание, как ее бледные пальцы, что отчаянно не хотели впитывать в себя подарки солнца, доставали из чехла камеру Люпина. — Пользоваться хоть умеешь? — насмешливо спросил парень и тут же пожелтел, что вообще раскрыл свой рот, а не закрыл его на тысячу замков и ключ не выкинул в море, когда зеленый взгляд яростно выстрелил прямо в него. — Заткнись, Блэк. — И вот это было больше похоже на неповторимую Персефону Элайзу Локхарт, с которой он знаком пять лет и которую хочет узнать заново, распознав каждую эмоцию, мысль и изучить потаенные секреты.       И пока гриффиндорец размышлял о сокурснице — игра продолжалась, и Элайза пыталась впитать в себя каждый момент, дабы потом в ярких красках описать заточенному в Больничном крыле Римусу, как Гриффиндор выиграл.       Хотя последнее было преувеличением, ведь команда отчаянно пыталась найти собственную игру, но судьба возводила всевозможные преграды. Мартиша, метла которой зависла в воздухе словно изваяние, вертела головой в поиске золотого шарика с крыльями. Загонщики Ричард и Дирик испытывали явный дискомфорт, пытаясь не свалиться со своих летательных аппаратов, при этом защищая других членов команды. Охотники, вообразив о себе бог знает что, изворачивались пируэтами от вышибал, что в своем спортивном одеянии сходили с пчелами, и несли квоффл, как мать свое новорожденное чадо.       Общая картина смешалась в странную массу из игроков, мячей и тягучего воздуха с нескончаемым шумом, что так и норовил повредить детские перепонки. Очки команд менялись на табло каждые две-три минуты, и понять, к чему приведет результат, просто невозможно. Вся надежда Гриффиндора лежала на плечах Мартиши Ронгслив, которая отчаянно тянулась за снитчем, но каждый раз теряла его из виду.       В этой сумбурности только разочарованные выдохи Блэка, которые не прекращались с момента их появления на трибунах, удерживали Локхарт от желания закрыть веки. Голова раскалывалась, и вспышка фотоаппарата ударяла сильнее, чем наковальня. Хотелось потереть виски, но это привлекло бы ненужное внимание и не решило проблему. Как раз в момент, когда шатенка уже хотела попросить воды у какого-то мальчика, на вид которому было от силы двенадцать лет, Веспер со свистом полетел вниз. — Блять, — выкрикнула девушка, когда друг приземлился с хрустом на траву поля. И ей показалось, что этот хруст был не только в ее голове, но и в других, потому что, взглянув в лицо Сириуса, та увидела то же удивление и толику страха. Все трибуны застыли в молчаливом ожидании. Все следили за телом гриффиндорца с рыжими волосами, который неподвижно расплылся на земле. Данная картина и возможные варианты будущего Пруэтта заставили сердце зашагать маршем и угрожать выскочить, раздробив попутно ребра. Глаза девушки нашли Лиззи, которая, прикрыв рот рукой, не могла сдержать слез, скатившихся по щекам. — Думаю, стоит пробираться к выходу. — На ухо сокурснику немного судорожным голосом сказала Элайза, складывая вещицу Люпина в чехол. Парень лишь кивнул, наблюдая, как к охотнику подбежали мадам Трюк и команда. Веспер не двигался. Кросс что-то говорил Поттеру и Вивьен, но те пропускали его слова мимо ушей, встревоженно переводя глаза с партнера по этим играм на Трюк, которая кричала прямо в лицо пострадавшему.       Руки дрожали, пока охотника уводили с поля. О победе уже и мысли не было. Голова, которая раскалывалась с большей силой, была забита лишь образом друга, что летел с небес. Пока двое неизвестных студентов тащили по пустым коридорам Хогвартса Веспера, Элайзу и Блэка догнали Лиззи, Фрэнк и Алиса. Остальные изъявили желание досмотреть уже проигранный матч. Щеки Вудс раскраснелись так же, как и глаза от слез, а ладонь искала запястье подруги. — Кладите его, — воскликнула мадам Помфри, как только двери Больничного крыла распахнулись с неразборчивым гоготом. — Осторожней, мистер Лонг.       Названный Лонг и его напарник по помощи главной врачихи школы Эндрю Томпсон трепетно укладывали рыжего парня на койку рядом с оборотнем, который шокированно переводил взгляд с Пруэтта на подругу с Блэком. — Он упал с метлы. — Коротко ответил один из Мародеров, вставая позади шатенки, пока та успокаивала новый приступ паники в синих глазах Лиззи, хотя сама переживала не меньше. — Его надо перевернуть на спину, — голос женщины повергал всех присутствующих в неподдельный ужас, а ее помощники судорожно выполняли приказы. — Вы ничем не поможете, господа, так что вон. — Мадам Помфри полоснула по присутствующим студентам серьезным взглядом. — Но, мадам… — начала Элайза, но, получив от врача немой упрек и почувствовав легкое прикосновение Блэка к ее ладони, что зазывало послушаться взрослого человека, она не смогла продолжить оспаривать. — Мы скоро вернемся, друг, — говорила она, уводя плачущую Вудс, оставляя ошарашенного Фрэнка на Алису.       И даже когда двери больничного зала оставались далеко позади, а русоволосая гриффиндорка перестала содрогаться в тяжких вздохах, чувство тревоги не покидало душу. Шея предательски переставала держать голову на месте, так что хотелось схватиться за нее руками. Блэк пытался привести Лонгботтома в чувства, который не мог перестать сурово буравить плитку коридора, говоря о возможных проблемах, что могли возникнуть у его друга.       В гостиной было тише, чем на похоронах. Люди сидели, свесив головы, и о чем-то перешептывались. К ним подбежала встревоженная Марлин и Лили, лица которых не излучали прежней яркости. — Как Веспер? — заговорила староста, беря обе руки Вудс в свои. — Мадам Помфри что-нибудь сказала? — Та снова всхлипнула, глотая новый приступ слез.       Элайза — она никому не признается, что в такой трудный момент думала об этом — удивлялась чрезмерной эмоциональности и приступу печали подруги, обращенной к человеку, который хоть и был ее верным другом, но и объектом вечных споров и издевок. Сейчас ее лицо искажалось гримасой неподдельного ужаса, и дорожки слез, которые не успевали высыхать, отличались от ее привычного цвета лица. Узнай Веспер, что вечно обиженная на него Вудс будет пускать реки соленых вод по нему, то очнулся бы и поклялся в своем полном выздоровлении.       Локхарт понимала, знала, что в какой-то момент их совместного пути ссоры прекратятся, открывая двери для тайного перешептывания, оговоренных встречах, о которых знать будут лишь они, темам, что только им известны. Она не желала вставать между ними, мешать естественному ходу отношений этих двух странно влюбленных друг в друга людей, но страх не переставал пробирать ее каждый раз, когда в холодное утро, что снова начиналось раньше положенного, что в один день гармония растворится и Элли останется одна, без лучших друзей. Ее это страшило, ведь проблема всегда была ясна и видна: у Пруэтта был Фрэнк, с которым они проводили время за обсуждениями новых комиксов или различных мировых теорий; Лиззи прекрасно общалась со всем светом и могла найти нужных людей, даже за границей; а к Локхарт был лишь Римус, который также как и выше перечисленные имел более важные отношения. У нее не было своего человека, который был только ее. По началу эта мысль обретала образ поверхностного времяпрепровождения, но с каждым разом, что взгляд Вудс задерживался на профиле рыжего парня дольше принятого, что-то ревело внутри. И сейчас, замечая, как слезы снова покатились по щекам гриффиндорки, а губа судорожно пыталась помочь голосу произнести слова, сердце сжалось то ли от осознания собственного одиночества, то ли от нового приступа тревоги за друга. Элайза понимала, что Лиззи ничего не скажет, пока не поборет накатившиеся эмоции, и уже было открыла рот, дабы самой объяснить ситуацию, но все это время стоявший рядом Блэк опередил: — Помфри им занялась, — его голос сиплый, а ладонь, что ненароком касалась холодной руки шатенки, заставляла тело содрогнуться. — Как матч? — Он мастерски перевел тему, заприметив тут же заискрившийся взгляд Лонгботтома. — Мы… — промямлила Маккинон, виновато смотря на парня Алисы, — проиграли. — Оу, — сконфуженно выдохнула Смит, переводя взгляд с Фрэнка на других студентов факультета. — Так вот что за тишина. И как Поттер? — На вопрос хотела ответить Марлин, но Лили, закатив глаза, сказала: — Как и вся команда, сидят в раздевалке и ссорятся. — В ее голосе слышалось раздражение. — Надеюсь, на Веспера никто не в обиде. — Спрашивала Локхарт с такой уверенностью, будто это неопровержимый факт. Марлин закусила щеку и повесила голову. — Это же так? — Никто открыто не обвинял его, — начала блондинка. — Но было пару фраз, брошенных Ричардом и Вивьен. — И что заявила эта кикимора? — едва сдерживаясь, спрашивала Элайза. — Давайте не будем. — Тихо всхлипнула Вудс, держась за руку Алисы, как за спасательный круг. И все условились на этом, переводя темы в более приятное русло.       Брюнетка стояла посреди гостиной, смотря, как подруга вместе с соседками по комнате уходят в сторону общежития, что-то тихо обсуждая. Фрэнк направился к камину и сел рядом с Питером, который всё это время не обращал внимания на разговор сокурсников. Она стояла, а сердце колотилось с небывалой скоростью. День еще не перевалил за три часа, а усталость и головная боль уже зазывали в объятия облачной кровати. Но логически она понимала, что не уснет, пока из Больничного крыла не придет известие, что с Пруэттом всё хорошо, и пока не сможет перемолвиться с ним хотя бы парой фраз. — Не так я думал провести этот день, — из раздумий Элайзу вывел всё тот же сиплый голос Сириуса, который казался чем-то нереальным в ее мирке. — Думал, что вечером мы все выпьем за победу, а тут такое. — Да, — лишь ответила девушка, развернувшись к выходу из гостиной. В ней было нечем дышать. — Ты куда? — поспешно спросил сероглазый, делая несколько шагов к ней, но та не дала ему продолжить путь, резко развернувшись. — Я прогуляюсь немного. — И парень, поняв, что его общества не желают, кивнул и направился к друзьям.

***

      Стоял до разложения тела жаркий июльский день. Утро начиналось с промокшей пижамы, а вечер заканчивался попыткой улучшить ситуацию холодным душем. На удивление, Шотландия дарила в это семьдесят третье лето XX века знойное солнце и безветренность.       То лето Элайза была частым гостем в доме Вудс и вместе с рыжим другом резвилась на заднем дворе уютного домика в английском, слегка деревянном стиле. Сад, в который можно было пройти через столовую, был засажен обилием цветов и кустов. Миссис Эсмеральда Вудс, что являлась прямым воплощением лесной нимфы, и дня не проживала без возни в земле, пропалывая или удобряя свои обожаемые растения. Что Элли нравилось больше всего, что Джон — отец Лиззи — на одно из дней рождений своей любимой жены окутал сад чарами, с помощью которых даже зима не портила вид творения американской ведьмы.       В этом саду тем летом впервые расцвело японское дерево, что Эсмеральда выращивала на протяжении трех лет. Лиззи любила приводить под него друзей, расстилая плед и заводя всевозможные темы, засиживаясь допоздна. Пруэтт, который в то время увлекался чтением различных мифов, пристрастился брать с собой томик о самураях и местных легендах. Сакура фигурировала на страницах бесчисленное количество раз, и каждое упоминание зачитывалось вслух, а впоследствии, как истинные подростки с раздутым юношеским максимализмом, обсуждали преданность, храбрость и пути иноземных воинов и быстротечную красоту необычного дерева.       Та пора запомнилась не только беззаботным обсуждением в кругу лучших друзей о морали под пение ветра, что танцевал с цветами сакуры. Дом Вудс встречал лучезарной улыбкой и легким смехом Эсмеральды, рассказами Джона, что увлекали своей энергией и быстротой, желанием Лиззи показать все красоты дома и деревни, в которой они проживали, а также маленьким мальчиком с золотистыми кудрявыми волосами, что походили на одуванчик, и небесными глазами.       Сэмми — самый младший из четы Вудс — родился, когда сестра перешла порог семилетия и бесконечно грезила о волшебной школе. Этот юнец на пятом году жизни походил на ураган, что сносил все на своем пути. Успокаивался к полуночи и уже в семь утра начинал буянить. Он был до умиления милым ребенком, что каждый раз, когда ноги Веспера и Локхарт переступали порог дома, бежал к ним навстречу, дабы обнимать и рассказать самое интересное в его молодой жизни.       И в те укромные времена под японским деревом в семьдесят третьем году младший Вудс бегал и собирал в свои ладошки опавшие лепестки, и, подбегая к сестре с ее друзьями, осыпал их розовым дождем. Лиззи, за счет своей подростковой привередливости, гоняла брата подальше от пледа, но Сэмми, будто назло, продолжал игриво бегать возле, раскидывая цветки.       В один из последних дней цветения, как уточняла миссис Вудс, гриффиндорцы собрались под деревом в надежде понежиться в тени его крепких крон. Сэм, смекнув, взял с собой небольшую корзинку и загребал лепесточки внутрь, высыпая прямо над головой сестры. — Ну всё, мелкий, — прокричала Лиззи, у которой от злости щеки окрасились в багровый. — Я сейчас тебя закопаю, — вскочила девочка, направляясь к брату. Тот, вскрикнув, побежал в противоположную сторону сада. Элайза тихо посмеиваясь над двумя Вудс, рассматривала чистое небо, что излучалось летящими цветками сакуры. — Хотел бы я себе тоже младшего брата, — невзначай прошептал Пруэтт, закрывая книгу о Японии. Шатенка вопросительно подняла свои лесные глаза на друга. — Тебе есть о ком заботиться, а когда ты последний, все и так превосходят тебя по мудрости и опыту. — Но зато на тебе меньше ответственности, — спокойно произнесла Элайза, поправляя кудри, что отчаянно пытались залезть в рот. — Но мне бы хотелось быть для кого-то таким же примером, как Лиззи для Сэмми, — его взгляд устремился вдаль, где гриффиндорка страдала от бесконечных попыток уложить маленького мальчика на лопатки. — Мне кажется, этот сорванец только и пытается довести ее до остановки сердца, — этот факт казался для шотландки яснее летнего солнца, что в ту пору возжелал сжечь жителей Земли заживо. — Ты не права, — такой голос Элли слышала только в момент рассказа об очередной его ссоре с близнецами или несправедливости со стороны родителей.       И тут пришло время задуматься Локхарт. Она никогда не смотрела на Пруэтта под призмой семейной иерархии. Несмотря на то, что солнечный парень поведал о всех возможных пересудах, он оставался ярким лучиком, у которого не могло существовать проблем глубже, чем проигрыш его любимой команды по квиддичу. И как странно, что он желал заботиться, а не, как все, быть окруженным заботой.

***

      Майский пейзаж, что окутывал местность вблизи школьной Совятни, успокаивал чрезмерно потрепанные недавними событиями нервы. Земля усыпалась розовыми цветками, что напоминали приятное детство, в котором трое друзей только узнавали прелести жизни. Солнце клонилось к закату, развеивая по территории Хогвартса последние лучи.       После сумбурного матча Гриффиндора и Пуффендуя замок стыл в невольной тишине. Даже студенты барсучьего факультета, поникнув, добирались до своих укрытий. Дорога до Башни Писем прошла в том же молчании, что в обычное время грело душу, правда, сейчас Элайза ощущала лишь дрожь от немой ситуации. Всё же стоило позволить Блэку смиренно шагать за ней. Позволить, чтобы он бесил своими расспросами или же заставлял губы растягиваться в подобие улыбки. Но сейчас, в одиночестве и таком бессмысленно пустом размышлении, шатенка увлеклась разглядыванием. Может, они назывались маргаритками, а может, агростеммами. Здесь можно было покопаться в поверхностных познаниях травологии, но голова наполнялась лишь далекой беседой с Веспером.       Локхарт не знала, каково жить в семье, где несколько детей. Где забота выступает основной валютой, а обязанности на плечи каждого ложатся в равных пропорциях. Не понимала, каково просыпаться в доме и улавливать ушами нескончаемый гогот. Каково засыпать, пожелав каждому сладких снов. И была не уверена, что хочет знать.       Веспер желал себе младшего брата, и тогда эта прихоть друга казалась еще одной мечтой об определенном зверьке. Казалось, что в его и так обильной событиями жизни не хватало острых ощущений, что ему хотелось расширить круг общения до невозможного. Это было немыслимым в голове девушки, которая пыталась свести незначительные отношения к минимуму. Несмотря на то, что порой одиночество душило своей хваткой за горло, а осознание неминуемых отношений двух лучших друзей, желание обрести путника, что на протяжении жизни верно следовал по пятам, никогда не посещало ее бездонную голову.       Брат… понятие, что не имело четких границ у Элайзы. Она видела, как Фабиан и Гидеон Пруэтты имели общие темы и шутки, пока Веспер пытался быть ближе к ним, в их тусовке. Наблюдала за Сэмми, который каждый день пытался довести Лиззи, когда та старалась не замечать его. Девушка не понимала, что такого важного в братьях и сестрах, зачем отдавать кому-то свою заботу и любовь, не надеясь получить что-то взамен. Такие люди лучше всех знают, где самые больные места и как сильнее ударить туда. Их проблемы в определенный момент становятся важнее собственных, а их боль — твоя боль. Имея таких друзей, как Веспер и Лиззи, хватит, чтобы ощутить полноту сопереживания, что дарят родственные связи.       Сейчас, когда Пруэтт лежит в больничной робе, а Лиззи справляется с нескончаемым потоком истерики, шатенка ощущала их боль на своей шкуре, не выкидывая из головы летящего вниз друга и слезы на румяных щеках. К чему были лишние заботы в лице младшего брата? — Элайза, — совсем рядом позвал ее голос, и, развернувшись, глаза наткнулись на высокую фигуру в сером пиджаке. — Как мистер Пруэтт? — задавал вопрос мистер Блейн, рассматривая словно застывшее тело своей студентки посреди розовой поляны. — Я не знаю, профессор, — звуки, что издавала Локхарт, походили на шепот ветра, что задувал в окна холодными ночами. — Мадам Помфри сказала, что сообщит, когда будут улучшения. — Гриффиндорка заметила, как голова мужчины склонилась в кивке, а из горла вылетел муторный вздох. — Будем надеяться, что с ним всё хорошо. — Та повторила жесты профессора и подняла глаза к небу, рассматривая голубей, что кружились над ними.       Блейн стоял молчаливо, не нарушая задумчивость девушки, стараясь самому не ударить лицом в грязь перед беспокойными мыслями. Недельки выдавались трудными не только у студентов в этой школе. — Как вы себя чувствуете, профессор? — спросила шатенка, повернувшись к нему лицом. Бофорт всё чаще стал замечать черты лица своего наставника и друга в пятикурснице, и это до смеха удивляло, как в женском лице может быть столько мужских черт, что не портят природную красоту. — Не считая небольшого напряжения из-за матча, я чувствую себя превосходно. Спасибо, что поинтересовались. — Он замечал, как ее маленькие, еще подростковые морщинки между бровей стали явней, а зеленые глаза, что вероятней всего являлись подарком матери, сужались, подмечая каждую мелочь в собеседнике. Столь пронзительного взгляда за свою не маленькую жизнь он еще не встречал. Чтобы из-за одной лишь зелени хотелось скрыть душу в страхе, что туда вероломно ворвутся. — Чем вы болели, профессор? — Элайза роняла слова с интонацией безразличия, но всё тело напрягалось из-за каждого дуновения майского ветерка.       Бофорт вопросительно поднял брови, надеясь, что получил более развернутый вопрос, но, не получив подробностей, пошел по тропинке, ведущей к Черному озеру, зазывая за собой студентку. Он знал, что однажды ему придется поведать этой девушке небольшой секрет, что впоследствии граничил с безумным экспериментом. Понимал, что она не пройдет мимо и спросит, используя все умения для того, чтобы достать истину. Поэтому на вдохе мужчина начал свой рассказ: — Помимо работы здесь, в Хогвартсе, — его голос казался отстраненным от этого места и таким далеким для Элли, — я не перестал выполнять поручения Аврората. Всё же, как бы вы ни злились на меня из-за таких слов, Элайза, но бывших мракоборцев не бывает. — Та лишь закатила глаза, но спорить не стала, решив, что данный разговор оставит на потом. — На зимних каникулах я получил задание осмотреть место похищения маглорожденного волшебника и постараться найти зацепки, но для себя нашел лишь ловушку со странным газом, что проник в мои легкие. — Локхарт, что до этого смотрела под ноги, устремила свой взгляд на шедшего рядом мужчины. Она слышала и читала о разных газах, что вызывали побочные эффекты и даже смерть, но считала, что эти примочки чаще используют те же маглы. — Осадок начал поражать клетки, правда, процесс был медленным, и именно это позволило врачам найти противоядие и постараться вывести формулу самого газа. Но сейчас уверяю вас, Элайза, со мной всё хорошо.       На мгновение разум шотландки переключился с больного друга на группу фанатиков, которые с каждым днем становились всё опасней. До сегодняшнего рассказа профессора Блейна она полагала, что так называемый Волан-де-Морт преследует свою цель путем жестокого запугивания, но использование различных разработок и ловушек напоминало военные действия, составленные важными шишками оппозиции.       Война всё чаще стала закрадываться в мысли Локхарт. Один лишь домысел, что однажды она окажется в гуще событий, как и навязывал Блейн, доводил тело до онемения и табуна мурашек. Она не понимала, как в современном обществе, где все стараются придерживаться гуманности и твердят о толерантности, могут появиться фанатики, что больше жаждут то ли власть, то ли крови. Девушка даже не могла представить себе те дни, когда придется думать о вероятной гибели, что может произойти в течение нескольких часов. Никакого будущего и планов не могло существовать в головах людей, которым придется столкнуться с этой войной. И не только сторона, так называемого Министерства, будет в числе пострадавших, но и сколько волшебников низкого ранга у Волан-де-Морта падут за бессмысленные мечты и цели верхушки элиты. — По глазам вижу, что задумались о будущих переменах, — из раздумий ее вывел ласковый голос профессора, что и правда казался намного бодрее, чем месяцем ранее. — Не стоит, вы и так перенервничали с мистером Пруэттом, поэтому лучше идите отдохните, Элайза, — его слова звучали чрезмерно нежно, будто отец пытается успокоить дитя. — Наверное, вы правы, профессор, — попыталась улыбнуться она. — Спасибо, что немного побыли со мной. — Блейн повторил ее улыбку и, положив ладонь на ее плечо, произнес одним из самых приятных голосов, что слышала Локхарт: — Я всегда готов помочь вам, Элайза, несмотря ни на что.

***

      Пока Элайза в одиночестве блуждала по территории Хогвартса, а впоследствии провела увлекательную беседу с профессором, первокурсник Гриффиндора — Витте Скопери — принес вести из Больничного крыла, в котором говорилось, что Веспер благополучно отделался испугом и двумя сломанными ребрами, и мадам Помфри из собственной доброты позволила Лиззи, Фрэнку, Джеймсу и Сириусу проведать больного. И когда шатенка возвратилась в гостиную в седьмом часу, после долгой прогулки, то не успела открыть рот, дабы спросить про друга, как Лонгботтом с Вудс начали, перебивая друг друга, рассказывать о состоянии Пруэтта.       Выслушав сокурсников, Элли почувствовала легкий укор совести, что твердил об эгоизме. Пока имелась возможность повидать друга, она предавалась воспоминаниям и прогулке по Хогвартсу. Поэтому, не медля ни минуты и не ведясь на уговоры Вудс, чтобы та заскочила на ужин, худые ноги потащились на седьмой этаж, дабы увидеть несчастного охотника гриффиндорской команды.       Запах крыла за столько лет учебы в Хогвартсе въелся в память, и спирт с валерьяной стал роднее аромата отцовского одеколона. Стерильность и бледность — два слова, что приходили на ум при упоминании пристанища мадам Помфри. И пока рыжий пятикурсник располагался на чистейших простынях, Элли успела заметить лицо, что походило по оттенку на покрошенный мел. — Ребята сказали, что всего лишь испуг и ребра взяли на себя удар, — голос молодой ведьмы отражался от стен тревогой. — Но почему-то мне кажется, что и голова повредилась, твоя бедовая. — Как ты это поняла? — Слова Пруэтт произносил с видным трудом и хрипотцой, и, услышав это, она подала другу стакан с водой. После нескольких жадных глотков Локхарт, мямля, объяснила причину своего вывода: — Ты сливаешься с наволочкой, и мне кажется, что впервые за всё наше знакомство не наблюдаю яркость твоих веснушек. — Неужели потухли? — с наигранной взволнованностью испугался Веспер, поднимая ладони к щекам, но, не рассчитав скорость, схватился за ребра и пискнул от боли. Элайза села на край кровати и поправила одеяло больного. — Тебя должно это волновать в последнюю очередь. — Заботливо произносила она каждое слово, попутно заправляя назад выбившиеся рыжие пряди парня. — Как тебя угораздило упасть, скажи мне?       Гриффиндорец едва заметно пожал плечами, прикрывая глаза. Шатенка не привыкла видеть в этом неугомонном сорванце признаки боли или различных недугов. Всегда активный и цветущий Веспер Пруэтт. Даже в те странные и неожиданные времена, когда из его горла поднимался кашель, он продолжал смеяться и горлопанить больше обычного. — Бладжер, — выдохнул он, словно это объясняло всё. — Этот долбаный бладжер словно ждал, когда я отвернусь. Ричард отбил, думал, в сторону Пуффендуя, а тот... — Веспер замолчал, прикусывая потрескавшуюся губу. — В общем, я летел, а земля приближалась быстрее, чем хотелось бы. — Элайза фыркнула, хотя внутри всё сжалось от вероятного конца. — Ты идиот, Пруэтт. Полный идиот. — Это ты мне говоришь? — он попытался усмехнуться, но скривился от боли в рёбрах. — Я просто констатирую факт. — На лице девушки прояснилась косая улыбка, но Веспер вдруг стал серьёзным, его глаза — цвета мокрой осенней листвы — внимательно осмотрели лицо подруги. — А ты как? — спросил он тихо. — Что — я? — Ты выглядишь... неважно, — подобрал слова он. — Под глазами круги, сама бледная. И несмотря на то, что ты всегда нервная, сейчас твоя нервозность передается и другим.       Элайза отвела взгляд. Сказать правду? Что последние несколько месяцев она просыпается по ночам в холодном поту, потому что ей снятся люди, которых она не знает, и места, где она никогда не была? Она чувствует эмоции того, кого и описать в своей голове не может. Ощущает чьё-то пристальное внимание, хотя за спиной — пустота. Что иногда — самое страшное — она видит отца: он бежит к ней, запыхавшийся, бледный, и кричит что-то, но слов не разобрать, только ветер свистит в ушах.       Она не рассказывала никому. Даже Лиззи. Потому что это безумие — видеть то, чего не могло произойти наяву. Она не знала. И это незнание сводило с ума. — Плохо сплю последнее время, да и только, — соврала она. — Экзамены, переживания, знаешь. — Не ври мне, — попросил Веспер. — Я же вижу. — Тогда не задавай вопросов, на которые не хочешь знать ответ, — молниеносно огрызнулась Локхарт и тут же пристыдила себя. — И я не знаю, как ответить.       Повисла тишина. Майский ветер стучал в окно Больничного крыла, где-то вдалеке кричала сова, а за белесой ширмой, наверное, Римус перелистывал страницы очередной книги, дожидаясь, когда его выпустят, а также внимая каждой фразе друзей. — Ладно, — сдался Пруэтт. — Не хочешь говорить — не говори. Но знай, что я рядом. Если что. — Знаю, — кивнула Элли. И это знание грело сильнее, чем любой огонь в камине.       Она замолчала, глядя в окно. Солнце уже почти село, отбрасывая длинные тени на больничные койки. В этом свете Веспер казался ещё бледнее, а его веснушки — ярче, словно кто-то рассыпал по его лицу корицу.       Какой долгий и мучительный день. Мечта оказаться поскорее в постели и заснуть становилась всё приятней для разума гриффиндорки. Но Пруэтт поместил в душе неприятную занозу, указав на проблему, из-за которой такая желанная мечта может рассыпаться, как песочный замок. — Лиззи ревела, — сказала она негромко, нарушая тишину, дабы вырвать друга из пучины ненавистных мыслей. — Так ревела, что, клянусь, ты бы вскочил с койки и побежал её успокаивать, даже со сломанными рёбрами. — Пруэтт замер, и на его лице воцарилось немое удивление. — Ревела? — В голос, — кивнула Локхарт, и на её губах появилось подобие улыбки. — Говорила, что если ты умрёшь, она лично отправится на тот свет и прибьёт тебя повторно. — Это на неё похоже, — выдохнул Веспер, и его лицо на секунду потеряло всю напряжённость. — Дура. — Вы оба дураки, — согласилась Элли. — Но знаешь... — Она запнулась, подбирая слова. — Мне кажется, она переживает больше, чем хочет показать.       Веспер ничего не ответил, но его глаза — эти вечно насмешливые глаза — вдруг стали серьёзными и какими-то уязвимыми, что сильнее убеждало Элли в скором озарении двух друзей и ее вероятном одиночестве. — Элли, — позвал он, когда она уже взялась за дверную ручку. — Ты прости меня за то, что спрашиваю. Просто... я волнуюсь. — Парень затеребил свои бледные пальцы, а она с прищуром обернулась. — За что прощать? — За то, что лезу не в своё дело. Но если тебе будет легче... расскажи кому-нибудь о том, что тебя тревожит. Я даже не обижусь, если это не я. — Он усмехнулся, но в усмешке не было издевки. — Может, полегчает. — Боюсь, мне нечего рассказывать.       Он лишь пожал плечами, за что Элайза чувствовала большую благодарность. Сил не было даже думать о кошмарах, не то чтобы поведать кому-то из содержание. И какому-то темному счастью для девушки и липкому разочарованию парня мадам Помфри с речью высокородной дамы выпроводила студентку из обители бинтов, спирта и лечебных трав.       В коридоре было тихо. Слишком тихо для Хогвартса. Элайза прислонилась спиной к холодной каменной стене и закрыла глаза. Ей нужна была передышка в несколько минут. Стоило лишь сделать пару глотков свежего воздуха — и всё встало бы на свои места. Но мысли уводили ее далеко от седьмого этажа, да и вообще от Хогвартса.       Странное ощущение приближения чего-то бесповоротного и непонятного преследовало Локхарт с новогодних каникул. Как будто кто-то или что-то наступало ей на пятки, но именно она не могла догнать это. Может, это стресс из-за экзаменов, а может, так выливаются страхи за будущее и отца. Ведьма не знала и боялась, что знать не хочет.       Вдох выдался сложным, будто комок в горле, но помог чуть успокоить бешено бьющееся сердце. Глаза цвета мокрых сосновых игл устремились к большой двери Больничного крыла. Где-то там, за стенами и ворохом простыней, лежал Веспер. Живой. Дышащий. С двумя сломанными ребрами, но живой. Римус переворачивал страницы книги, мечтая поскорее вернуться к учебе. Тоже живой…       Она выдохнула — тяжело, сбивчиво, словно только что бежала марафон.

***

      В гостиной Гриффиндора было душно. Камин давно потух, но майское тепло не желало отступать, и воздух стоял тяжелый, липкий, словно патока.       Лиззи уже ушла наверх — раскрасневшаяся, опухшая от слез, но счастливая, что Веспер пришел в себя. Фрэнк сидел в кресле у окна, подперев голову рукой, и клевал носом. Алиса рядом что-то шептала ему, поглаживая по плечу. Питер на красном ковре листал учебник по зельям. Джеймс и Сириус устроились у камина, о чем-то переговариваясь вполголоса, но стоило Элли появиться в проходе — оба замолчали. — Ну как он? — спросил Поттер, подаваясь вперед. — Жить будет, — ответила она, проходя мимо них к лестнице в девичью спальню. — Сказал, что бладжер виноват и все претензии к нему. — Упрямый баран, — хмыкнул Сириус, но в его голосе слышалось облегчение.       Элли кивнула и начала подниматься по лестнице, чувствуя на себе чей-то взгляд. Скорее всего, Блэка. Последнее время он зачастил одаривать ее внезапными порывами внимания. Но сейчас ей было не до его взглядов.       Спальня встретила её тишиной. Марлин еще не вернулась с ужина, Лили осталась в библиотеке, Лиззи уже спала, накрывшись одеялом с головой — только рыжие кудри торчали наружу. Будить ее было бы кощунством. После стольких пролитых слез Вудс заслужила здоровый сон.       Элли села на кровать, стащила джинсы и футболку, натянула пижаму — старую, застиранную, которую возила с собой еще с третьего курса. Зубы чистить не хотелось. Умываться — тоже. Хотелось только одного: провалиться в сон и не видеть ничего.       Никаких картинок. Никаких лиц. Никаких криков, от которых она просыпается в холодном поту и не может пошевелиться еще несколько минут.       Но у судьбы свои планы.

***

      Она стояла в коридоре.       В каком — непонятно. Стены были серыми, без единого окна, пол — холодным каменным, босые ноги замерзали. Почему она без обуви? В воздухе пахло пылью и чем-то горелым, отдаленно напоминающим фейерверки, которые Мародеры запускали на втором курсе во внутреннем дворе школы. — Есть тут кто? — позвала она, и голос отразился от стен, умножаясь, искажаясь, превращаясь в жуткое эхо.       Никто не ответил.       Элли пошла вперед. Шаг, второй, третий — коридор не кончался, сворачивал, снова тянулся прямой линией, снова сворачивал. Лабиринт. Она брела по лабиринту, и с каждой минутой страх сжимал горло всё сильнее.       Она знала, что сейчас что-то случится.       Всегда случалось.       Впереди показался свет. Она ускорила шаг, почти побежала — и выскочила в большой зал. Но это не был Большой зал Хогвартса. Это была чья-то гостиная. Темная, заброшенная, с мебелью, накрытой белыми простынями.       В центре комнаты стояло зеркало.       Огромное, в тяжелой деревянной раме, с трещиной посередине.       Элли подошла ближе. В отражении — она. Уставшая, бледная, с синяками под глазами. Но что-то было не так. Что-то позади.       Она обернулась — никого.       Снова посмотрела в зеркало. И замерла.       За её спиной стояла фигура. Высокая, в черном плаще, с закрытым лицом. Не человек — скорее, тень, сгусток темноты, которая дышала. — Кто ты? — прошептала Элли, и голос сорвался.       Фигура молчала. Но протянула руку. Ладонь — бледная, почти белая — тянулась к ней через зеркальное стекло. И Элли чувствовала: если коснется — что-то случится. Что-то непоправимое. — Нет, — сказала она, делая шаг назад. — Нет, я не хочу.       Фигура не отступала. Тянулась, тянулась, и зеркало начало трескаться — тонкие линии разбегались от центра, как паутина. И не выдержав накопившейся волны страха, из горла девушки вырвался крик.       Она проснулась от собственного голоса. Зажала рот ладонью, но поздно — Лиззи уже заворочалась на соседней кровати. — Элли? — сонно пробормотала подруга. — Ты чего? — Ничего, — прошептала она, чувствуя, как сердце колотится где-то в горле. — Кошмар приснился. Спи. — Опять? — Лиззи приподнялась на локте, но в темноте не было видно её лица. — Забудь. Правда, всё хорошо.       Лиззи хотела что-то сказать, но Элли уже отвернулась от нее, натянула одеяло до подбородка и закрыла глаза.       Уснуть так и не смогла. Смотрела в потолок, слушала, как дышат соседки, и повторяла про себя, как заклинание: «Это просто сны. Просто сны. Они ничего не значат».       Но в глубине души, там, где кончались слова и начиналась липкая, тягучая темнота, Элайза Локхарт знала: она боится. Боится закрыть глаза. Боится увидеть то, чего не должно быть. Боится, что однажды сны перестанут быть просто снами. А больше всего она боялась, что они уже перестали.