Глава III. Ле́та

      В старинном имении стояла тишина, сравнимая с покоем заброшенного некрополя. Домовые эльфы и слуги бесшумно передвигались, исполняя волю мрачных господ, портреты предков хранили молчание, а сами члены семьи обменивались редкими словами. Лишь в покоях на втором этаже, за плотно закрытыми двустворчатыми дверьми, время текло тягуче медленно.       На просторной кровати лежала Мириам. Её рыжие волосы были заплетены в косу, лоб же влажный от испарины. Бледное лицо подергивалось судорогой. Иссохшие губы шептали неслышную мольбу на языке, которого никто в имении не знал.       Гвиневра Пруэтт не отходила от постели единственной дочери ни днём, ни ночью. Она сидела, склонившись над чадом, бережно промокая лоб платком.

***

      Фабиус Пруэтт принял целителя в своем кабинете.       — Целитель, что с Мириам? — им сознательно не поднимались детали щепетильной темы в присутствии нежной супруги и порывистых сыновей.       Фрэнк Боттс служил благородному дому не первый десяток и ему было несколько тяжело объяснить состояние любимицы семьи. Он спрятал палочку в рукаве лимонной мантии, заслуженной потом и кровью.       — Леди Мириам переживает тяжёлый эмоциональный срыв, усугублённый физиологической реакцией на несовместимость ряда компонентов, обнаруженных в её организме. По моему предположению, в течение длительного времени она принимала зелья различного назначения. Некоторые из выявленных ингредиентов указывают на использование зелий: плодородия, подавления естественных реакций организма, а также зелий, вызывающих общее ослабление, — лорд внимал каждому произнесённому слову, смотря в окно, за которым сгущались тучи. — Следует отметить, милорд, что эффект каждого принятого зелья зависит не только от его состава, но и от того, с какими другими зельями оно было совмещено. Впервые на моей практике, пациент принимал зелья с взаимоисключающим воздействием. Ведь как можно ошибиться и назначить пациенту зелье плодородия, но сводить его эффективность к половине, как минимум, зельем ослабляющим организм? Одновременное стимулирование и подавление негативно сказались на состоянии леди Мириам.       Пруэтт не торопил.       — Анализ выявил в организме остатки неопознанного мною зелья, такой рецепт прежде не встречался в открытых источниках. Поэтому, я прошу у Вас разрешения для получения ещё немного крови леди для проведения полноценного анализа. Я обращусь к иным источникам, включая менее популярные рецепты и более древние.       — Я даю разрешение. Возьмите столько крови, сколько понадобится для нескольких анализов, — лорд не был невежественен и знал, что анализ крови — инструмент ограниченный. Может понадобиться гораздо больше исходного биологического материала.       — Признателен. Есть ещё обстоятельства, о которых я должен сообщить…       — Фрэнк?       — Леди Мириам обесчещена.       Грянул оглушительный гром. Молния на мгновение залила кабинет холодным светом, и в стекле окна отразилось лицо Фабиуса Пруэтта — искажённое, с ожесточившимися глазами.       — Всё указывает на то, что леди недавно перенесла… близость, — целитель понизил голос, тщательно подбирая слова. — Судя по характеру повреждений, неосторожную и, вероятно, насильственную. Процесс заживления запущен, но следы ещё различимы. Зелье предотвращающее последствия близости было принято ею сравнительно недавно и оно смешалось с неопознанным, но это не отменяет его действие. Леди не в тягости и не предвидится.       — Продолжайте.       От взгляда лорда у целителя волосы встали дыбом.       — Мне удалось стабилизировать её состояние, нейтрализовав несовместимые компоненты. Вмешательство целителей Мунго не потребуется. Однако восстановление займёт некоторое время. Леди необходим покой, щадящее питание. Через леди Гвиневру я передал слугам диетическое меню. Сроком на три месяца. Прошу, не пытайтесь привести её в чувство заклинаниями. Влияние извне усилит нагрузку и нанесёт ущерб. В ближайшие шесть недель исключить приём любых зелий. После отравления разными зельями и проведения мною чистки её организм уязвим, иммунитет и без того ослаб. Поэтому ей надлежит нахождение на свежем воздухе, прогулки, здоровый сон, питание по меню и отсутствие стресса. Организм и разум на пределе. Я проверю её ментальное здоровье, когда она придёт в себя.       Когда целитель умолк, ему было дано единственное распоряжение: «Вы не скажете об этом никому, пока я сам не сочту нужным».       — Разумеется, лорд Пруэтт, — поклонился Боттс и покинул кабинет.       Фабиус Пруэтт стоял, подобно статуе, выточенной из мрамора, погрузившись в далёкое прошлое. Дождь хлестал по стеклу, сама природа пыталась пробиться, с намерением смыть горечь, из которой было невозможно выплыть.       В то прошлое, где единственная дочь была ещё ребёнком, с унаследованными от него янтарными глазами, сверкавшими от любопытства. Упрямая, своенравная и храбрая — в породу Пруэттов. В том прошлом, в котором Мириам любила предпринимать действия по порче важных документов в этом же самом кабинете, сидя на его коленях. Рисуя излюбленных представителей семейства кошачьих. В прошлом, когда малютка, маленький огонёк, бегала в новых пышных платьях и мантиях, требуя комплиментов от Фабиана и Гидеона. В недавнем времени горячо благодарившая за приобретённого спутника жизни — волшебную палочку, не стесняясь наличия свидетелей в лавке Олливандера.       Как всё поменялось в один год? Они праздновали её хорошую успеваемость, в середине августа получив результаты СОВ, а в декабре перед Йолем — любимица семьи закатила плебейскую истерику. Её отказывались называть «Молли», кличкой для домашнего питомца, по мнению Мюриэль. Однако упрямая дочь заставила плясать их под её дудку, не откликаясь на имя «Мириам» и игнорируя письма, где получателем была подписана «Мириам Пруэтт». В конце шестого курса она потребовала послаблений в контроле и воспитании, яростно восклицая: «Вы меня душите! Вы, матушка и близнецы! Я молчу о тётушках Мюриэль и Лукреции! Хвала Мерлину дядюшку Игнатиуса я и подавно редко вижу». Её поведение списывали на взросление и тяжесть обучения, все подростки проходят данный этап, но кому-то перепадает больше терпения. Совладать с огнём Пруэттов было сложно, тогда Фабиус и понял своего отца, Сайласа, и его труды по воспитанию Мюриэль. От помолвки и исполнения своих обязанностей, как девы благородного дома, Молли отмахивалась всеми правдами и не правдами. Тем не менее, Фабиус подписал предварительное брачное соглашение с лордом Яксли.       — Я её не уберёг, — осознание вины легло на плечи тяжёлым грузом.       Лбом он прикоснулся к холодному стеклу, почувствовав мелкую вибрацию от дождя.

***

      Мириам Ахметова плыла во тьме как в реке забвения. Забывая земную жизнь или же… забывая о переживаниях. Голоса сверху доходили приглушённые толщей воды. Усилия вырваться на сушу не увенчивались успехом.       Чьи-то пальцы коснулись её лица, затем волос. Движения были осторожными, с трогательной заботой, что она непроизвольно потянулась щекой к ласковой руке, не осознавая этого. Касались ли её так — вопрос с одним удручающим ответом.       В восьмом классе Ансар Байгельдин влепил Мириам Ахметовой звонкую пощёчину за правдивые слова о том, что его незаслуженное отношение к ней, сироте, воздастся от Всевышнего. Голова дёрнулась к двери, а учебник выскользнул из ослабевших пальцев. Учительница вошла ровно в тот момент, посмотрев на проблемных детей одинаково усталым взглядом.       Эти пальцы были другими.       «Мама?» — неосознанно мелькнуло запретное слово.

***

      — Матушка, ради вашего же покоя, позвольте нам проследить за Молли этой ночью.       — Честь матери не терпит замены. Я останусь, — сей голос Мириам в забытье слышала очень часто.       — Вы истощены, миледи. Ваше благородное сердце заслуживает отдыха.       — Мне не нужны стражи, а тишина.       Через толщу забытья она ощущала любовь. Направленную целиком и полностью на неё одну. Она бы заплакала, если бы была в силах — внутренний стержень подточен недавно пережитыми потрясениями.       — Ты в безопасности, дочь. Пожалуйста, очнись…       Но ей было страшно, ведь какую из Мириам просят вернуться к реальности и с нетерпением ожидают? Мириам Ахметову или Мириам Пруэтт? Бойкую девицу из навеянных снов.

***

      — Отец, — первым заговорил Фабиан. — Целитель Боттс недавно заходил к сестре, но ничего не сказал нам, ограничившись общими фразами. Что с ней?       — Молли отравилась разными зельями и была крайне беспокойна. Фрэнк провел очистку, ей предстоит реабилитация. Но нам запрещено как-либо воздействовать на неё магией. Она придёт в себя, когда восстановит силы естественным путём.       Близнецы на подсознательном уровне понимали, что отец недоговаривает.       — Мы собрали воспоминания, — Гидеон протянул лорду два подписанных флакона «Г» и «Ф». Вчера им были запрошены воспоминания встречи с сестрой. Отец находился в глубокой задумчивости и истоки явно скрывались в причине или причинах состояния Молли.       Фабиус поблагодарил сыновей и вновь скрылся в кабинете.       — Не нравится мне это, — произнёс Фабиан наконец. — Начинаю жалеть, что бросил погоню за тем юнцом. Он ловко замёл следы.       — Я согласен, — коротко ответил Гидеон. — Я отправил Макферсону воспоминания.       

***

             Пробуждение настигло девушку немилосердно, ослабшее тело, так долго уносимое течением, вырвалось из объятий реки Ле́ты. Ресницы затрепетали, но она не спешила открывать глаза, прислушиваясь к внешнему миру. Где-то капала вода, как остатки прошедшего дождя. Простыня под ней была льняной. Пахло травами и мёдом. И едва слышное сопение рядом.       …Смирившись с неизбежностью, она открыла глаза и первое, что заметила, высокий потолок с тёмными деревянными балками. Скосив взгляд, не приподнимаясь на локти, увидела спящую женщину. Европейские черты лица, светлые волосы заплетенные в строгую косу, миниатюрная фигура. Синее платье немного измято, очевидно незнакомка давно находится рядом.       Её фокус сместился на свободную правую руку. Подняв ладонь над собой, она разглядывала изящные, но бледноватые пальцы, с миндальной формой ногтей.       «Не мои руки», — потерянно вынесла вердикт Ахметова. — «Снова она…»       Да, девушка на всю жизнь запомнила собственный испуг и неведомое отражение в зеркале. Кошмар наяву.       «Откуда европейке в старинном красивом платье взяться рядом со мной?» — она задавала себе вопросы. — «В моем городе с трудом можно найти карнавальные костюмы и то ужасного качества. О внешности что говорить? Таких, как эта женщина, я видела только в заграничных сериалах».       Мириам Ахметова искренне пыталась не дать склеенной вазе хрупкого равновесия разбиться.       «Всевышний, в чем я провинилась? Успела ли я согрешить перед смертью в молодом возрасте?» — девушка подавилась следующим вдохом. — «Смерть?».       Промокшая одежда. Тусклый свет фонаря. Потерянный телефон. Чей-то голос — не подруги.       Воспоминание — прикосновение к раскалённому металлу, тянешься и отдёргиваешь руку прежде, чем успеваешь коснуться.       — Molly! Thank Merlin, — картина… под освещением тусклого света фонаря сменилась на проснувшуюся женщину в роскошно обставленной комнате. — How do you fare, my dear?       Звук разрываемой ткани. Щелчок в черепной коробке. Острая боль в вывернутом запястье. Бессмысленные попытки сдержать хлынувшую кровь из раны.       «Смерть», — по-новому взглянула на мир Мириам Ахметова, осознав беглую мысль.       Первый курс юрфака. Марина, её сестра Аня, дешёвая квартира с газовой плитой и одним диваном на троих. Сессия сдана. Они шли из караоке поздно, смеялись, Марина осталась с парнем, а они шли вдвоём и зря. Напал взрослый мужчина, скрывавшийся в тени аллеи.       «Не трогай её!» — она ясно запомнила громкий крик испуганной Ани.       Внезапное прикосновение отвлекло, вернув к реальности. Она сфокусировала взгляд на протянутой руке, прикоснувшейся к её лицу, столь бережно, что не верилось и проследила за тем, как рыжую прядь задвинули за ухо. Женщина с волнением заглядывала в глаза, позволяя рассмотреть красоту её собственных васильковых радужек. Красота крылась не в цвете, а в зрачках, наполненных непривычной любовью и волнением, и направленных на Мирик.       Она разлепила пересохшие губы.       — I am fi… fine, — ничего не изменилось, все по прежнему разговаривали на английском языке. — But I want to be alone.       Прекрасная европейка как ни странно с пониманием отнеслась к её словам, указала на тумбу и скрылась за дверьми, шурша юбками платья. На тумбе нашелся поднос со стаканом воды и тарелка с дольками лимона. Вода была бесценным источником жизни, в чем убедилась девушка, сделав первый глоток.       Она вспомнила как поковыляла прочь из чужеродного леса, наткнувшись на огромный замок, осторожничавшую медсестру, вкус мерзопакостных напитков в хрустальных флаконах, пугающего рыжеволосого парня, и столь же пугающее отражение чужого лица с рыжими волосами, беседы ни о чём с незнакомыми девушками, беготню на перроне, крепкие объятия молодого мужчины, свою мольбу и чувство, что она сходит с ума.       «Я жива. Я не знаю, что произошло со мной и с Аней. Жива ли она? Но помню холод ножа, которым меня пронзили. Может быть я потеряла сознание от шока и потери крови? Пусть с Аней всё будет в порядке, Всевышний!» — Мирик в сдерживаемом отчаянии прислонилась к спинке кровати. — «Я думала, что схожу с ума, но разве не должно у меня быть проблесков из моей реальности? Картина перед глазами не меняется, лишь люди. Почему я видела сны с участием Молли Пруэтт? Почему я смотрю в зеркало и вижу лицо Молли Пруэтт? Почему я младше на два года, чем была, но дата в увиденной газете не 2025 год, как могло быть, а 1968 год? Так много почему и ни одного ответа», — она оттянула рыжую прядь и разглядывала.       И ту женщину, как оказалось, Мирик знает. Как бы не пыталась она отрицать, но знала её имя — леди Гвиневра Пруэтт. Мать Молли, Фабиана и Гидеона. Аристократка. Волшебница.       «Магия не может существовать!» — какие бы доводы не приводила Ахметова, но сумасшедшая правда выбиралась наружу из глубин памяти. — «Ты забыла как потеряла сознание перед замком-пустырём? Забыла как взмахивала деревяшкой медсестра? Забыла свое удивление потолку в зале, где обедали все чужие? Забыла инородные, если не инопланетные подобия учебников, норовивших укусить в библиотеке?».       «И ты забыла, что ты мертва», — усталое признание обрушилось на неё ливнем. — «Я мертва».       Мириам на трясущихся ногах приблизилась к окну, перед которым и рухнула на колени, под тяжестью душевных мук.